Из приговора Верховного уголовного суда:

«По внимательном и подробном рассмотрении всех преступных действий каждого из подсудимых… Верховный уголовный суд приговорил к смертной казни четвертованием по 19-му артикулу воинского устава:

1. Вятского пехотного полка полковника Павла Пестеля…

2. Отставного поручика Кондратия Рылеева…

3. Черниговского пехотного полка подполковника Сергея Муравьёва-Апостола…

4. Полтавского пехотного полка подпоручика Михайла Бестужева-Рюмина…

5. Отставного поручика Петра Каховского…»

Его императорское величество государь Николай Павлович не одобрил казнь кровавую, выразив согласие на какую-либо иную, без пролития крови совершаемую. Следуя монаршей воле, Верховный уголовный суд заменил четвертование повешением.

Дело № 1[8]

Из приговора Верховного уголовного суда:

«…По собственному его признанию, имел умысел на цареубийство, изыскивал к тому средства, избирал и назначал лица к совершению оного, умышлял на истребление императорской фамилии и с хладнокровием исчислял всех её членов, на жертву обреченных, и возбуждал к тому других, учреждал и с неограниченной властию управлял Южным тайным обществом, имевшим целию бунт и введение республиканского правления, составлял планы, уставы, конституцию, возбуждал и приготовлял к бунту, участвовал в умысле отторжения областей от империи и принимал деятельнейшие меры к распространению общества привлечением других».

В списке осуждённых фамилия Пестеля, как самого главного мятежника и злодея, стоит под нумером первым. Между тем обвинительная формула не вяжется с суровостью казни. «Имел умысел на цареубийство», «умышлял», «участвовал в умысле»… Заклинание повторено трижды.

За невоплощённый умысел – смерть?!

Правда, в Воинском артикуле Петра Великого, в статье 19-й, на которую ссылается приговор, указано: «Есть-ли кто подданный войско вооружит или оружие предприимет против его величества или умышлять будет помянутое величество полонить или убить… тогда имеют тот и все оные, которые в том вспомогали или совет свой подавали, яко оскорбители величества, четвертованы быть». Но в этом же кодексе содержится много такого, о чём за истекшее после Петра столетие и думать забыли – например, смертная казнь через повешение за дуэль.

Из материалов дела не видно, чтобы подследственный предпринимал конкретные шаги к осуществлению умысла. При этом Пестель – единственный среди пяти повешенных – не принимал участия ни в событиях, развернувшихся 14 декабря в Петербурге, ни в мятеже Черниговского полка.

Соратники возмущались: Пестель осуждён не за свои дела, а лишь за намерения и образ мыслей. Судьи видели в нём злодея, достойного казни без всякого снисхождения. Знакомые жалели о погибших его дарованиях.

Кто же он? Коварный заговорщик или одержимый политический прожектёр? Опаснейший государственный преступник или невинная жертва властного произвола?

Возьмём с полки запылённую папку с бумагами. Интересно, что расскажут нам ветхие документы и пожелтевшие листки свидетельских показаний.

Павел Иванович Пестель

Вероисповедание лютеранское.

Родился 24 июня 1793 года в Москве.

Отец – Иван Борисович Пестель, на момент рождения первенца Павла – московский почт-директор; впоследствии председатель почтового департамента, сенатор, сибирский генерал-губернатор, действительный тайный советник; с 1821 года в отставке. Мать – Елизавета Ивановна, урождённая Крок. Братья: Борис, Владимир, Александр; служили исправно по военной и по гражданской части, в преступных деяниях замешаны не были. Сестра София, не замужем.

Получил домашнее образование в Германии, затем окончил Пажеский его императорского величества корпус; в 1812 году, перед началом войны, выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Литовский полк. В Бородинском сражении ранен; в 1813 году произведён в подпоручики, затем в поручики; за участие в походах 1812–1815 годов награждён золотым оружием «За храбрость», орденами Святого Владимира 4-й степени с бантом, Святой Анны 2-й степени и иностранными наградами. С 1813 по 1821 год адъютант генерала от кавалерии Петра Христиановича Витгенштейна. В 1814 году причислен к лейб-гвардии Кавалергардскому полку. В 1817 году произведён в штаб-ротмистры, в 1818-м в ротмистры, в 1819-м в подполковники с переводом из гвардии в армию[9]. В 1821 году произведён в полковники и назначен командиром Вятского пехотного полка.

Масон высокой степени посвящения.

Женат не был. Детей не имел.

Арестован 13 декабря 1825 года в Тульчине.

Осуждён вне разрядов, казнён через повешение 13 июля 1826 года в Петербурге.

Место захоронения неизвестно.

До недавнего времени мы не располагали достоверными портретами Пестеля: все известные были сделаны с утраченных, как считалось, оригиналов. Но неожиданно один подлинник был обнаружен. На нас смотрит человек, и в самом деле похожий на Наполеона: лоб высок, подбородок округл, глаза бойкие и смотрит с вызовом…

Николай Иванович Греч, литератор и педагог:

«Роста был он невысокого, имел умное, приятное, но сериозное лицо. Особенно отличался он высоким лбом и длинными передними зубами. Умён и зубаст!»

Николай Лорер, декабрист:

«Пестель был небольшого роста, брюнет, с чёрными, беглыми, но приятными глазами. Он и тогда, и теперь, при воспоминании о нём, очень много напоминает мне Наполеона».

Есть у Пестеля литературный тёзка – гоголевский Павел Иванович Чичиков, коллежский советник в отставке (что в гражданской службе соответствовало полковнику). Он тоже смахивал на Наполеона. И тоже имел намерение оседлать птицу-тройку Русь и был сброшен ею в тартатары…

Родоначальник русской ветви Пестелей и прадед декабриста Вольфганг Пестель был выходцем из Саксонии и, по семейному преданию, сыном бургомистра города Шмельна. Окончив Лейпцигский университет, поступил на русскую службу. Указом Петра I он был назначен генерал-почтамт-секретарём, впоследствии дослужился до дворянского чина и должности московского почт-директора (эту должность будут занимать и трое его потомков). Небезынтересно, что женат он был, как сказано в семейной хронике, «на старшей дочери императорского церемониймейстера д'Акоста», то есть известного петровского шута Лакосты. Почт-директорскую должность унаследовал сын Вольфганга Бурхард (по-русски Борис Владимирович), а затем и внук Иван Борисович. Последний взял в жёны девицу Елизавету Крок, саксонского происхождения, и в этом браке родился первенец Павел.

Карьера Ивана Борисовича, невзирая на некоторые интриги завистников, успешно осуществлялась и далее (поговаривали, что не в последнюю очередь благодаря перлюстрации, но таковы уж особенности почтовой службы в императорской России). Перевод в Петербург, сенатские ревизии, управление департаментом… Вершиной стало назначение в 1806 году генерал-губернатором Сибири, эту должность тайный советник Пестель исправлял на протяжении 13 лет.

Служебное положение отца открыло сыну двери престижнейшей из школ Российской империи: в 1810 году он был принят в Пажеский корпус, причём, по сдаче необходимых экзаменов, сразу в последний класс. Из этого привилегированного заведения, из Воронцовского дворца на Садовой, – прямой путь в гвардию, к чинам военной и придворной службы. На выпускных испытаниях камер-паж Павел Пестель заработал 1303 балла из 1360 возможных – больше всех однокашников. Вторым шёл Владимир Адлерберг – 1273 балла.

На этой почве (если верить всезнающему литератору и воспитателю юношества Николаю Гречу) разыгралась драма. Дело в том, что воспитанник, получивший высший балл, выпускался из корпуса с преимуществом в два чина, поручиком гвардии, занявший второе место – подпоручиком; прочие же прапорщиками.

Из «Записок» Николая Греча:

«…Мать Адлерберга (начальница Смольного монастыря) бросилась с просьбою к императрице Марии Феодоровне: „Мой-де сын учился с успехом всему, что преподаётся в корпусе, получил прилежанием и успехами первое место. Приехал Пестель, и моего Владимира ставят на второе…“ С другой стороны, Пестель (Иван Борисович. – А. И.-Г.)… искал помощи у верховного визиря. Аракчеев доложил государю, что Адлерберг награждён уже казённым содержанием и обучением, а Пестель не получил от казны ничего… и потому заслуживает преимущества. Государь отвечал и матушке своей, и другу, что поступит по всей справедливости, и, когда кандидаты в герои явились к нему на смотр, сказал им: „Господа, поздравляю вас всех прапорщиками нового гвардейского Литовского полка“».

По жестокой иронии императора служебное движение Пестеля началось с обманутой надежды. Ирония высших сил будет подсвечивать мрачноватыми тонами весь его дальнейший жизненный путь. «Замечательно, – восклицает Греч, – что один из состязателей теперь генерал-адъютант, граф, андреевский кавалер, министр[10], а другой повешен как преступник!» Отметим: повешен как раз пришедший к финишу нумером первым.

Едва Павел Пестель окончил курс и получил младший офицерский чин, как грянула «гроза двенадцатого года».

Так Пушкин скажет, обращаясь к товарищам-лицеистам, через 24 года. Пестель как раз годился Пушкину в старшие братья. Литовский полк промаршировал где-то невдалеке от садов Лицея и исчез в военной пыли. И гвардии прапорщик Пестель в его походной колонне.

Он воевал честно, даже геройски. На Бородинском поле Литовский полк был выдвинут на левый фланг, к деревне Семёновской, – стало быть, попал в самое пекло. Убитыми было потеряно до трети состава, столько же ранеными. Командир взвода Пестель был жестоко ранен пулею в ногу с раздроблением кости и повреждением сухожилий; подобран без сознания и какое-то время числился пропавшим без вести. От раны сей страдал впоследствии, порой мучительно. Через полгода после Бородина вернулся в строй – на костылях, подпоручиком и с золотой шпагой «За храбрость». Русская армия уже продвигалась по дорогам Европы.

В сей момент коварная судьба сыграла герою на фанфарах: Пестель был назначен адъютантом к генералу Витгенштейну. Такое назначение сулило много благ. Витгенштейн, одержав минувшим летом первую в этой войне победу над наполеоновскими маршалами, носил лавры спасителя Петербурга, да и человек он был обходительный, добрый; служить при таком – перспективно и не тяжко. Вот она, дорога к успеху, к чинам, новым знакомствам и связям.

…Кто знает, не случись этого назначения, быть может, не болтаться бы Пестелю в петле…

Умный, «сериозный» офицер прослужит при генерале почти девять лет; под витгенштейновым крылом оперится, превратится из птенца-пажа в ястреба-заговорщика. Пока что в Заграничном походе он выполняет особые поручения своего патрона по части разведки и прочей секретно-аналитической деятельности. За это уже через полгода, в августе 1813-го, произведён в поручики. Прошлогодняя осечка при выпуске из корпуса может быть забыта. Заодно и награды (которые вообще любят адъютантов) посыпались на грудь. Два русских ордена, по одному австрийскому, баденскому и прусскому – и всё это за один год.

Корпус Витгенштейна возвратился из похода в конце 1815 года. А уже в следующем году мы могли бы встретить невысокого круглолицего адъютанта с наполеоновским профилем и беспокойным взглядом на сходках Союза спасения и на церемониях столичных масонских лож. В этих последних он не ученик-новичок, а имеет уже высокое звание мастера: говорят, прямо со школьной скамьи привёл его в ложу Соединённых друзей инспектор классов Пажеского корпуса Карл Оде-де-Сион – католический монах-расстрига, полковник русской службы и отъявленный масон.

Привыкший первенствовать, Пестель не мог не сделаться одной из центральных фигур тайных обществ. Считается, что именно он написал статут (устав) Союза спасения. Документ этот не сохранился, но известен того же автора более поздний устав Южного общества, он составлен по масонским образцам. Члены общества разделяются на три категории: высшая – бояре, далее мужи, низшая – братья (в масонских ложах – мастера, подмастерья, ученики). Сокровенные тайны и цели общества положено знать лишь боярам, им же вручается коллективное руководство и право принятия новых членов. Мужи содействуют боярам и постепенно углубляются в сокровенное, братья подчиняются и исполняют приказы. Что касается основных тайн, то на этот счёт был написан второй устав Союза спасения, для посвящённых. Там шла речь о «канцелярии непроницаемой тьмы», о слежке за своими же товарищами и о прочих конспиративных вещах. Впрочем, всё это известно лишь со слов не всегда надёжных свидетелей. Как уже было сказано, статут Союза спасения существовал лишь на бумаге. Сам Союз вскоре распался.

В начале 1817 года Витгенштейн был отправлен командовать корпусом в Курляндию, в Митаву; адъютант (уже штаб-ротмистр) последовал за ним. Через полтора года генерал назначен главнокомандующим 2-й армией, дислоцированной в Подолии и Бессарабии. Гвардии ротмистр Пестель вместе со своим командиром перебрался в подольский городок Тульчин. К концу 1818 года он уже во главе одной из трёх управ Союза благоденствия. Чем именно, кроме возвышенных бесед, занималась Тульчинская управа – не вполне ясно, как, впрочем, туманно всё, касаемое Союза благоденствия.

И тут судьба, долгое время благоволившая Пестелю, состроила ему довольно-таки неприятную гримасу. В 1819 году Пестель-отец внезапно отстранён от должности, причём с немалым скандалом. Злым его гением явился Михаил Сперанский, посланный с ревизией и обвинивший сибирского генерал-губернатора во множестве служебных прегрешений. Мы не будем вникать в суть этого нечистого дела – о том, был ли виновен Иван Борисович, существуют разные мнения. Отметим лишь, что именно Сперанский, погубив служебную карьеру отца, в недалёком будущем составит смертный приговор сыну. Теперь же отец оказывается без хорошей должности, а в скором времени и вовсе отправляется в отставку. Для сына это означает значительное сокращение содержания и потерю поддержки сильных мира сего. Но главное даже не это, а удар, нанесённый семейству со стороны престола. Не знаем, как для Пестеля-старшего, но для Пестеля-младшего Александр I становится с этого момента личным врагом. Согласно показаниям свидетелей, будучи в начале 1820 года по служебным делам в Петербурге, Пестель посещает собрание Коренной управы и там ставит ребром вопрос о цареубийстве и об установлении республики.

При всём том отцовский крах внешне не повлиял на положение сына. Павел Пестель остаётся доверенным лицом своего главнокомандующего, более того, устанавливает хорошие, перспективные отношения с влиятельными людьми: с новым начальником штаба армии генералом Киселёвым, с генерал-интендантом Юшневским; последний, верный друг и соратник по тайному обществу, останется с Пестелем до конца. Правда, в Тульчинской управе у него появился было соперник – гвардии капитан Иван Бурцев: он, а не Пестель представлял Тульчинскую управу в Москве на съезде, где было объявлено о роспуске Союза благоденствия. Но Пестель собрал членов своей управы, и они дружно выступили против московского решения. Так образовалось Южное общество, без Бурцева и с Пестелем во главе. (Бурцева неудача спасёт от суда и каторги, для Пестеля победа обернётся петлёй. Опять роковой нумер первый.)

К этому времени относится единственная известная нам романтическая история про Павла Ивановича. Он посватался и потерпел неудачу. Сюжет прост и едва угадывается из недомолвок семейной переписки. Предмет воздыханий – красавица-полька Изабелла Валевская; безответная влюблённость в неё вдумчивого подполковника, неблагосклонность к ней его родителей; в итоге – разочарование. Не просты, однако, действующие лица: Изабелла – свояченица графини Марии Валевской, возлюбленной Наполеона (опять это имя!), и падчерица генерала Ивана де Витта. Про этого последнего – потомственного шпиона, сына константинопольской гетеры и польского офицера (иные говорили – польского короля) – впору писать роман или сценарий авантюрного сериала; мы ограничимся тем, что укажем его должность на тот момент: начальник военных поселений Юга России, то есть командир целой армии. Безотносительно к чувствам, такой брак был бы весьма перспективен с точки зрения деятельности тайных обществ. Но – неодобрение родителей, холодность невесты… Отказ.

Считается, что с этого времени Пестель стал готовить военный переворот. Однако как именно готовил? Умышлял или действовал? Какие имел средства?

Военный переворот, ежели его эпицентр находится в двух тысячах вёрст от императорского дворца, предполагает как минимум трёхнедельный марш на столицу и синхронные согласованные действия соратников в оной. О соратниках – чуть позже. А где войска, верные и надёжные? Где командиры, способные повести их за собой?

Какое-то время основной надеждой Южного общества был генерал Михаил Орлов. Тут сама фамилия обязывает: внебрачный сын одного из тех Орловых, что возвели на престол великую Екатерину. Ветеран тайных обществ, преуспевающий по службе: командир дивизии, да ещё зять знаменитого генерала Раевского. Того и гляди корпус получит. А с корпусом большую кашу можно заварить. Но у Орлова имелись свои амбиции, и немалые. К тому же он склонен слишком обнаруживать свои либерально-заговорщицкие планы: то вдруг предложит на съезде Союза благоденствия, который насквозь просматривается и прослушивается, печатать фальшивые ассигнации для подрыва власти, то введёт у себя в дивизии ланкастерскую школу для солдат, – а чему там учат? и кто? вольнодумцы! Естественно, за ним стали присматривать. В 1822 году в его дивизии произошла неприятная история из-за конфликта ротного командира и каптенармуса: один воровал, другой мешал ему это делать, все это привело к солдатским волнениям. В дивизию приехали проверяющие, арестовали майора Владимира Раевского (однофамильца генерала) за продвижение солдатских школ и расшатывание дисциплины[11], а Орлова в конце концов отрешили от должности. Эта драма в недалёком будущем избавит Михаила Фёдоровича от каторги. А в тот момент южный заговор лишился военной силы, на которую более всего опирался.

Тем временем служебное положение Пестеля существенно переменилось.

В марте 1821 года грек-фанариот и генерал русской службы Александр Ипсиланти (тоже участник тайного общества, только греческого – Филики этерия), не спросясь у государя, с отрядом соратников перешёл границу Османской империи и начал военные действия против турок на территории Молдавии[12]. В России не просто сочувствовали этерии – многие, особенно в кругу будущих декабристов, жаждали войны «за свободу греков, против тирании султана». Власти колебались. Умный адъютант Витгенштейна был командирован выяснить, что и как происходит на самом деле в неожиданно вспыхнувшей «горячей точке». Подробности этой миссии не вполне ясны. Как настоящий разведчик, Пестель, не ограничившись сбором информации по сию сторону границы, скрытно пробрался на территорию, подвластную султану, изучил ситуацию на месте и составил донесение. Его отчёт незамедлительно был доведён до сведения императора.

Александр Пушкин, дневниковая запись 1833 года:

«Странная встреча: ко мне подошёл мужчина лет 45, в усах и с проседью. Я узнал по лицу грека и принял его за одного из моих старых кишинёвских приятелей. Это был Суццо, бывший молдавский господарь. б…с Он напомнил мне, что в 1821 году был я у него в Кишинёве вместе с Пестелем. Я рассказал ему, каким образом Пестель обманул его и предал этерию, представя её императору Александру отраслию карбонаризма. Суццо не мог скрыть ни своего удивления, ни досады. Тонкость фанариота была побеждена хитростию русского офицера».

Пушкин прав: Пестель изобразил Ипсиланти бунтовщиком, собратом итальянских мятежников-карбонариев, а его дело – как заведомо проигранное. Почему Павел Иванович поступил так, в разрез с мечтами и чаяниями своих политических единомышленников? Возможно, не хотел, чтобы силы 2-й армии, которые он надеялся использовать в целях переворота, были отправлены в помощь грекам. Может, по какой другой причине. Но переданные им сведения решили дело: Александр I отказался помогать этеристам. Восстание захлебнулось. Россия избежала большой войны. 1 ноября 1821 года Пестель произведён в полковники.

Молдавская миссия основательно испортила репутацию Пестеля в вольнодумной среде. Он предал этерию! Ради чинов сгубил истинно русское дело греческой свободы. Да русский ли он?

И снова вопрос: кто же он таков, наш Павел Иванович – «человек с профилем Наполеона и душою Мефистофеля»? Лютеранин, масон или безбожник? Немец, русский или обиженный царем космополит? Всё сразу: русский офицер саксонских кровей, герой битв с французами, равно свободно владевший языками русским, немецким и французским: в дружеской беседе предпочитал французский, в последние минуты жизни, перед эшафотом, изъяснялся по-русски и по-французски… Там же, под виселицей, просил благословения и молитв у православного священника.

Пушкин, из Кишинёвского дневника, 1821 год:

«Утро провел с Пестелем; умный человек во всём смысле этого слова. „Mon cœur est matérialiste, – говорит он, – mais ma raison s'y refuse“[13]. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…»

Князь Сергей Волконский, декабрист:

«С самого начала моего знакомства я мог оценить великие дарования, пылкое чувство и стойкость характера Пестеля».

Николай Греч:

«…Высокомерие и непомерное честолюбие, соединявшееся с хитростию и скрытностью. В нём было нечто иезуитское. Ума он был необыкновенного, поведения безукоризненного».

Барон Андрей фон Розен, декабрист:

«Коротко знавшие и ежедневно видавшие его… сравнивали его голову с конторкою со множеством отделений и выдвижных ящиков: о чём бы ни заговорили, ему стоило только выдвинуть такой ящик и изложить всё с величайшею удовлетворительностью».

Он не безбожник и не мистик, не немец, не русак и не американец – он самолюбивый, расчётливый, твёрдый, а главное, умный, исключительно умный человек.

А что такое – умный человек?

Ещё более неопределённая категория, чем «декабрист».

«Умный» – понятие ситуативное. Математический гений решает труднейшие уравнения, а в магазине перед прилавком застыл дурак дураком; полуграмотный сапожник в своей работе умнее сорока профессоров.

При чтении «Русской правды», основного труда последних пяти-шести лет жизни Пестеля, не возникает ощущения, что этот текст, полный противоречий и фантазий, не применимых к реальности, написан невероятно умным человеком. Методичным – да, начитанным – может быть, уверенным в своём особом призвании – несомненно, доктринёром-графоманом, даже фанатиком – увы, тоже. А вот насчёт ума…

«Нижний Новгород назначается столицею Российского государства под названием Владимира»; «Разделить все кавказские народы на два разряда: мирные и буйные. Первых оставить на их жилищах… а вторых силою переселить во внутренность России»; «Отныне впредь никто не может в монахи поступить прежде 60-го году от рождения»… И так далее. Смесь нудной дидактики и поэтической мечтательности, сектантского начётничества и мистического космизма; если же снять словесную пену, то останутся известные блюда просветительской кухни от Монтескьё, Гельвеция и прочих поваров в париках осьмнадцатого столетия. Общественное благо, упразднение сословий, равенство перед законом – это прекрасно, да и вообще в творении Пестеля много дельных мыслей, но – как осуществить всё сие в стране, протянувшейся от Балтики до Аляски, населённой множеством народов, из которых ни один не понимает по-французски?

Вообще говоря, приходится признать, что многим из декабристов свойственна некая зашоренность, скованность мысли, как будто попала гружёная телега в колею и никак оттуда не вывернуть. Неодолимой колеёй явилась для них французская либеральная книжность, пестующая социальные теории эпохи Просвещения. А грузом – уверенность в своей корпоративной исключительности как единственных в России просвещённых людей.

Вот, например, Николай Бестужев заявляет, что Рылеев как поэт выше Пушкина. Он пишет, что Пушкин, конечно, ловчее управлялся со словом и рифмой, но сочинял, в общем-то, легковесные стишки, разве что «Цыганы» стоящая поэма. А Рылеев хоть и не всегда складно изрекал, но зато истину, поэтому он выше как поэт.

Или вот ещё, Николай Тургенев, один из вождей Союза благоденствия и Северного общества. Он, будучи в эмиграции, страшно обиделся, когда брат Андрей процитировал ему в письме стихи того же Пушкина о декабристских обществах:

Тургенева оскорбило отнюдь не содержание отрывка, а то, что некто поэт, гуляка праздный, осмеливается высказываться о его персоне и вообще по данному поводу. «Сообщаемые вами стихи о мне Пушкина заставили меня пожать плечами, – написал он в ответ. – Судьи меня и других осудившие делали свое дело: дело варваров, лишенных всякого света гражданственности, цивилизации. Это в натуре вещей. Но вот являются другие судьи. Можно иметь талант для поэзии, много ума, воображения и при всем том быть варваром. Пушкин и все русские конечно варвары. б…с …для меня всего приятнее было бы то, если б бывшие мои соотечественники вовсе о мне не судили, или, если хотят судить, то лучше если б следовали суждениям Блудовых, Барановых, Сперанских и т. п.» (то есть судей, вынесших приговор декабристам). Очень интересное высказывание: никто не смеет иметь суждение о нас, кроме нас самих и наших заклятых врагов, которые с нами одной крови.

Да, но мы отвлеклись.

Итак, в ноябре 1821 года Пестель произведён в полковники и через две недели назначен командиром Вятского пехотного полка. Это, конечно, повышение. Но из Тульчина, из штаба армии, пришлось уехать. Тульчинская управа Южного общества осталась без руководителя; её адепты (Басаргин, Ивашев, Вольф, Аврамов, Крюковы, Бобрищевы-Пушкины) всё более превращались в стадо, лишённое пастыря. Кстати сказать, осматривая Вятский пехотный полк в 1823 году, император остался доволен и пожаловал Пестелю 3000 десятин земли.

Тем временем в Василькове подполковник Черниговского полка Сергей Муравьёв-Апостол принялся собирать свою команду заговорщиков. Теперь вся опора Пестеля – три человека: генерал-интендант Юшневский, новый адъютант Витгенштейна князь Барятинский и, наконец, – реальная сила! – генерал-майор князь Сергей Волконский, командир пехотной бригады в Умани. Весьма ценно, что князь Сергей в добрых отношениях с князем Петром, тоже Волконским, из другой ветви рода, начальником Главного штаба и влиятельным конфидентом государя. И опять судьба демонстрирует Павлу Ивановичу ехидную ухмылку. Весной 1823 года, после скандала с военным бюджетом, князь Пётр Волконский отрешён от должности и отправляется путешествовать за границу. Сообщество Пестеля лишается покровителя в начальственных сферах.

Пестель не может не понимать, что обстоятельства против него, что его революция не складывается. Но отступать некуда. Заговор уже существует, в него втянуты десятки офицеров. Сколь долго можно таить шило в мешке? Ещё год, от силы два – и всё будет раскрыто. Планы военного мятежа, умысел цареубийства… Потянет на разжалование, а то и на крепость. Позади тьма, впереди свет. Надо действовать.

И он продолжает строить планы, вербует приверженцев, едет в Петербург искать там союзников, надеется на содействие столпов Северного общества… Тщетно. Петербургские переговоры в начале 1824 года заканчиваются провалом: Трубецкой и Рылеев принимают Пестеля сдержанно – с ними, как и с Никитой Муравьёвым, автором проекта конституции, конфликт идейный.

Из показаний князя Александра Барятинского:

«…Сие свидание кончилось раздорием между им и Никитою Муравьевым, потому что один опровергал сочинения другого насчет общества. Сие более походило на прение авторских самолюбий, нежели на совещание тайного общества».

Без поддержки в столице мятеж южан обречён. Пестель пытается сколотить в столице своё тайное общество, филиал Южного. Но как ему, полковнику из Подолии, найти в Петербурге нужных людей? И куда вести их? Перспективы туманны.

Николай Греч:

«Он хотел произвести суматоху; пользуясь ею, завладеть верховною властью в замышленной сумасбродами республике».

Князь Сергей Волконский:

«Полагаю обязанностью оспаривать убеждение… что Павел Иванович Пестель действовал из видов тщеславия и искал при удаче захватить власть, а не имел целью чистые общие выгоды…»

Из показаний Михаила Бестужева-Рюмина:

«Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Всё приводило его в сомнение; и через это он делал множество ошибок. Людей он мало знал».

Заговорщик, который мало знает людей, – это не заговорщик, а теоретик. Пожалуй, так оно и есть: Пестель – теоретик заговора, умственный мечтатель, взваливший на себя груз деятеля. Главный плод его деятельности, хотя и незавершённый, – «Русская правда»: детальнейшим образом разработанная теоретическая программа, которую невозможно осуществить на практике. Однако ж сей трактат напитан искрящей энергией души несостоявшегося перевоспитателя человечества. С «Русской правдой» Пестель знакомит избранных членов Южного общества и покоряет их сердца. Но, вообще-то, после неудачи в Петербурге его заговорщицкое пламя начинает мерцать и гаснуть. А тем временем происходит то, что должно было случиться рано или поздно: сведения о заговоре во 2-й армии доходят до самого верха, до государя.

Быть может, главная загадка императора Александра I, сего Северного Сфинкса, заключалась в том, что он ни на кого не мог или не хотел наводить страх. Не заставлял, чтобы его боялись. Ещё в 1822 году, провозглашая запрет всех тайных обществ, он посылал сигнал вольнодумцам: мол, маски, я вас знаю. Ответом стало возбуждение планов военного переворота. В 1823 году на смотре в Умани, изволив хвалить генерал-майора Волконского за отличное состояние бригады, император выразил пожелание, чтобы тот впредь занимался строем и не лез в дела верховной власти, в которых ничего не смыслит. Это было прямое предупреждение, и не столько генералу, сколько некоторым полковникам. И вновь не испугались и лишь живее стали готовить почву для мятежа.

Летом 1825 года планы заговорщиков, доселе весьма абстрактные, начинают обретать конкретные очертания. Правда, инициатива теперь принадлежит не Пестелю, а Васильковской управе и северянам. Мятеж намечен на весну, имеется намерение захватить императора в плен во время манёвров на Украине. Князь Трубецкой и Сергей Муравьёв-Апостол становятся во главе заговора, а вятский полковник оказывается несколько в стороне, на вспомогательной роли; его задача – всего-навсего захватить Тульчин. Павел Иванович этим не удовлетворен, он уже в январе готов вести на штурм власти… – но кого? Свои несуществующие легионы, армию мёртвых душ?

1 сентября государь император выехал из Петербурга в Таганрог. Вести о заговоре слетаются к нему с разных сторон. Информаторы разного ранга: коллежский советник Александр Бошняк, сам не чуждый вольнодумства и посему знакомый со многими заговорщиками; несостоявшийся тесть Пестеля генерал Витт; унтер-офицер из иностранцев Иван Шервуд. К началу ноября государь, вероятно, представлял себе очертания заговора не хуже, чем его участники. Ему известны имена и сроки. Но он не принимает никаких решений.

Что-то, видимо, не складывается в разложенной перед ним мозаике. Как будто он ждёт последнего, окончательного, неоспоримого доноса.

О том, что этот донос уже написан, он так и не узнает.

19 ноября Александр I скончался.

25 ноября, когда о смерти монарха не было ещё объявлено, отправилось по инстанциям адресованное на высочайшее имя донесение капитана Вятского полка Аркадия Майбороды:

«Ваше императорское величество!

Всемилостивейший государь!

С лишком уже год, как заметил я в полковом моём командире полковнике Пестеле наклонность к нарушению всеобщего спокойствия. Я, понимая в полной мере сию важность, равно как и гибельные последствия, могущие произойти от сего заблуждения, усугубил всё мое старание к открытию сего злого намерения и ныне только разными притворными способами наконец достиг желаемой цели, где представилось взору моему огромное уже скопище, имеющее целию какое-то переобразование, доныне в отечестве нашем неслыханное, почему я как верноподданный Вашего императорского величества, узнавши обо всём, и спешу всеподданнейше донести…»

Этот офицер не обремененный ни совестью, ни образованием, из незнатных дворян Полтавской губернии Кременчугского уезда, был принят Пестелем в тайное общество недавно. Павел Иванович холил и лелеял его, как чернокнижник лелеет туповатого, но верного ученика, не обращая внимания на косые взгляды старых соратников. И всё бы хорошо, но капитан проворовался. Видя единственное средство ко спасению от военного суда, он написал на своего командира подробнейший донос. Там было изложено про заговор либералов и «Русскую правду» и названы имена – и всё это с пафосом висельника, последняя надежда которого – успеть перекинуть свою петлю на другого.

В неразберихе, последовавшей за кончиной государя, расследованием по этому доносу занялись не сразу. Лишь 5 декабря начальник Главного штаба Иван Дибич отправляет в Тульчин генерал-лейтенанта Александра Чернышёва (эта персона повстречается многим нашим героям на их скорбном пути) с поручением выведать про заговор на месте. Бывший разведчик и партизан, Чернышёв исполнил поручение быстро. Заговорщики ещё переписывались о делах своих мятежных, а западня для них была уж готова.

А что Пестель? Как Наполеон при Ватерлоо, как Чичиков после бала у губернатора, Павел Иванович захворал. Если бы не телесная немощь, Пестель, возможно, нашёл бы способ спастись: у него было предостаточно информаторов в штабе армии. Но в решительный момент силы его оказались подорваны и воля парализована. Предупреждённый об угрозе, он успел лишь сжечь опасные бумаги и, как ему казалось, надёжно спрятать незаконченную рукопись «Русской правды». (Интересен этот его последний поступок на свободе: стало быть, он ещё надеялся на избавление и на победу.)

12 декабря больной Пестель получает приказ Витгенштейна срочно явиться в Тульчин. Повинуется. 13 декабря прибывает в штаб армии. Там и арестован.

На следующий день в Петербурге будет совершена попытка переворота; в Тульчине об этом узнают лишь 23-го.

После довольно-таки бесплодного допроса, проведенного Чернышёвым, 27 декабря Пестель отправлен в кандалах в Петербург. 3 января состоялся разговор наедине с новым императором, содержание неизвестно. В тот же день доставлен в Петропавловскую крепость и помещён в камере № 13 Алексеевского равелина. Опять эта странная ухмылка судьбы: задуманный им план броска на Петербург осуществился почти в те самые сроки, на которые был намечен. И цели достигнуты: Зимний дворец и невская крепость. Только вместо верных полков – фельдъегерь, а вместо победного знамени – кандалы.

На протяжении всего следствия Пестель содержался в строгой изоляции. При этом постоянно подвергался допросам, с ним было проведено множество очных ставок. В своих ответах Следственной комиссии он многое открыл, не менее того скрыл, при этом назвал немало имён – именно тех, кого сам готов был принести в жертву. Сводя счёты с Васильковской управой, вывел следствие на Общество соединённых славян. Поведал о давних цареубийственных планах Лунина. Однако своих ближайших соратников не выдал. На него самого материалов собрано было предостаточно, и самых убийственных. Откровенно топили Пестеля северяне, особенно Трубецкой. Сваливали на него вину и многие южане, из тех, что были на вторых ролях. Усердствовал Майборода (за это получит награды и будет долго и успешно продвигаться по службе, пока не «вонзит себе кинжал в левую часть груди», как сказано в акте врачебного освидетельствования). «Русскую правду», конечно же, не удалось скрыть: о ней рассказывали на допросах, её рукопись вскоре обнаружили.

…12 июля 1826 года, близ полудня, подследственных стали извлекать из камер и собирать в Комендантском доме Петропавловской крепости. Как оказалось, суд над ними уже состоялся. Их призвали, чтобы только объявить приговор.

Первыми в комнату заседаний были введены пятеро.

Из воспоминаний Николая Лорера:

«Огромный стол, накрытый красным сукном, стоял покоем. В середине его сидели четыре митрополита, а по фасам Государственный совет и генералитет. Кругом всего этого на лавках, стульях амфитеатром – сенаторы в красных мундирах. На пюпитре лежала какая-то огромная книга, при книге стоял чиновник… Все были в полной парадной форме».

Пятерым объявлен смертный приговор. Пестель – нумер первый.

Перед казнью Пестелю разрешили свидание, первое и последнее, – с отцом.

Казнь совершилась на рассвете.

Священник Пётр Мысловский:

«Пестель с прочими товарищами своими изведён был из крепости в кронверк уже в оковах… Он стал на колени и говорил мне твёрдым голосом: „Отец святой! Я не принадлежу вашей церкви, но был некогда христианином… От чистого сердца прошу вас: простите меня в моих грехах и благословите меня в путь дальний и ужасный“».

Рассказывали, что Пестеля во время следствия пытали: когда его вели на казнь, он выглядел совершенно измученным и еле волочил ноги, на его голове якобы видели рубцы от пыточного железа. Но достоверно известно, что во время ареста Пестель был серьёзно болен, к нему приглашали врача: это зафиксировано в следственном деле; из Тульчина в Петербург он был отправлен в болезненном состоянии. Вряд ли содержание в камере Алексеевского равелина способствовало поправке его здоровья. Что касается рубцов на голове, то об этом рассказывали только те, кто не мог их видеть. Никто из встречавшихся с Пестелем на очных ставках или присутствовавших при казни ни о каких следах истязаний не упоминает.

Из свидетельств очевидцев казни:

«Эшафот был отправлен на шести возах, и неизвестно по какой причине вместо шести возов прибыли к месту назначения только пять возов, шестой, главный, где находилась перекладина с железными кольцами, пропал…»

«Не так ли что было сделано или забыли что, не знаю, – говорили потом, что будто перекладина пропала, а кто их знает, вряд ли правда. Как ей пропасть? Что-нибудь там, может, повредилось… Копались с виселицею долго. Как ни понукали, как ни спешили, а всё уже дело-то подходило ко дню, в четыре часа ещё виселицу ставили».

«Преступники шли в оковах, Каховский шёл вперед один, за ним Бестужев под руку с Муравьёвым, потом Пестель с Рылеевым под руку же и говорили между собою по-французски… слышно было, что Пестель, смотря на эшафот, сказал: „C'est trop“»[14].

«В воротах чрез высокий порог калитки с большим трудом переступали ноги преступников, обременённых тяжкими кандалами… Пестеля должны были приподнять в воротах – так он был изнурён».

«Никаких кандалов не было… Только ремни. Ремнями были связаны и руки, и ноги…»

Барон Андрей фон Розен, со слов очевидцев:

«Пестель оставался спокойным до последнего мгновения, он никого ни о чем не просил; равнодушно смотрел, как заковали ноги его в железо, и когда под конец надели петлю, когда из-под ног столкнули скамейку, то тело его оставалось в спокойном положении, как будто душа мгновенно отделилась от тела…»

Дело № 2

Из приговора Верховного уголовного суда:

«…По собственному его признанию, умышлял на цареубийство, назначал к свершению оного лица, умышлял на лишение свободы, на изгнание и на истребление императорской фамилии и приуготовлял к тому средства, усилил деятельность Северного общества, управлял оным, приготовлял способы к бунту, составлял планы, заставлял сочинить Манифест о разрушении правительства, сам сочинял и распространял возмутительные песни и стихи и принимал членов, приуготовлял главные средства к мятежу и начальствовал в оных, возбуждал к мятежу нижних чинов чрез их начальников посредством разных обольщений и во время мятежа сам приходил на площадь».

Кондратий Фёдорович Рылеев

Вероисповедание православное[15].

Родился в сентябре 1795 года; дата точно не установлена, как и место рождения. (Обычно указывают: 18 сентября, деревня Батово. Первое под вопросом, второе неверно: Батово было приобретено матерью Рылеева значительно позже.)

Отец – Фёдор Андреевич Рылеев, отставной полковник (подполковник? бригадир?). Мать – Анастасия Матвеевна, урождённая Эссен. Родители с некоторого времени жили раздельно.

В 1800 году зачислен в малолетнее отделение Первого кадетского корпуса; по окончании корпуса, в феврале 1814 года, выпущен прапорщиком в 1-ю конную роту 1-й резервной артиллерийской бригады. Был в Заграничном походе; отличий и наград не имел. Уволен в отставку по прошению с производством в подпоручики в 1818 году. С 1821 по 1824 год – заседатель Санкт-Петербургской палаты уголовного суда по выборам от дворянства; в 1824–1825 годах правитель канцелярии Российско-американской торговой компании.

В 1819 году женился на Наталье Михайловне Тевяшовой, дочери воронежского помещика; в браке родилась дочь Анастасия.

Приобрёл известность своими сочинениями, преимущественно в стихах. В 1822–1825 годах совместно с Александром Бестужевым издавал в Петербурге альманах «Полярная звезда».

Масон.

Участвовал в событиях 14 декабря 1825 года.

Арестован в ночь с 14 на 15 декабря у себя на квартире, в доме Российско-американской компании (Мойка, 72).

Осуждён вне разрядов, казнён через повешение 13 июля 1826 года в Петербурге.

Род Рылеевых восходит к середине XVI века. Из всех Рылеевых ко времени рождения будущего декабриста до генеральского чина дослужился лишь один – Никита Иванович, петербургский обер-полицмейстер и гражданский губернатор, в 1797 году вышедший в отставку тайным советником; но в какой степени родства он состоял с нашим героем – не установлено. Отец декабриста, Фёдор Андреевич, хотя и служил когда-то под началом Суворова, но в чинах продвигался туго – вероятно, по причине ершистости и безалаберности характера, и лишь при отставке был пожалован в полковники (иные говорят – в бригадиры, но это маловероятно)[16]. Видимо, тогда он и женился на девице Настасье Эссен (из каких именно Эссенов – неизвестно). Вскоре после рождения сына брак разладился: отец уехал в Киев, мать поселилась в новоприобретённой деревеньке Батово близ Гатчины, а мальчика на шестом году отдали в Первый кадетский корпус. Или, вернее, сначала отправили сына учиться, а потом разъехались. Так или иначе, сыну более не довелось увидеться с отцом: в 1813 году Фёдор Андреевич скончался.

О том, хорошо ли было обучение в Первом кадетском корпусе и каково жилось там воспитанникам, существуют разные мнения. Сам Рылеев, судя по всему, не сохранил особенно тёплых воспоминаний о школе. К военной службе он вообще оказался несклонен, а характером упорен и ершист – в отца.

Николай Греч, литератор и педагог, о кадете Рылееве:

«…Показывал с детства большую любознательность, учился довольно хорошо, чему учили в корпусе, вёл себя порядочно, но был непокорен и дерзок с начальниками, и с намерением подвергался наказаниям: его секли нещадно, он старался выдержать характер, не произносил ни жалоб, ни малейшего стона и, став на ноги, опять начинал грубить офицеру».

Кондратий Рылеев, кадет, в письме отцу своему от 7 декабря 1812 года, о том, чему учит его сердце:

«„Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия, и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинною твёрдостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесёшься превыше человеков!“ Тут я восклицаю: „Быть героем, вознестись превыше человечества! Какие сладостные мечты! О, я повинуюсь сердцу!“».

(Далее следует просьба о присылке денег.)

Фёдор Рылеев – сыну в ответном письме:

«…Человек делает сам себя почти отвратительным, когда говорит о сердце и… для того и повторяет о сердечных чувствованиях часто, что сердце его занято одними деньгами».

Николай Греч о Рылееве:

«…Человек не важный и сам не знал, чего хотел…»

В стенах Кадетского корпуса (бывшего дворца временщика Меншикова) непокорный мечтатель провёл почти половину своей жизни. Выпуск состоялся в феврале 1814 года. Всеевропейская война из российских пределов откатилась далеко на запад, во Францию. Рылеев, как успешный в науках, был определён прапорщиком в конную артиллерию и отправился в Европу догонять свою бригаду.

Странные игры играет с человеком его судьба. Конно-артиллерийская рота, в которую назначен был Рылеев, действовала в составе подвижного отряда генерала Александра Ивановича Чернышёва. Через 12 лет этот самый Чернышёв станет главным инквизитором следственной эпопеи декабристов; он же будет присутствовать при казни, и, по словам очевидцев, когда Рылеев, вздёрнутый первый раз, сорвётся с виселицы, именно он, Чернышёв, скомандует вешать снова… А вот интересно: поторопись новоиспечённый прапорщик тогда, в 1814 году, или окажись выпущен из Корпуса немного раньше – и, может быть, обрёл бы в генерале не палача, а отца-командира. Может быть, сдружило бы их поле боя… Кто знает.

Однако повоевать Рылееву не довелось: 19 марта русские вступили в Париж, через пять дней Наполеон отрёкся от власти. Кондратий Фёдорович провёл более года в разъездах по Европе на службе под крылом своего родственника генерал-майора Михаила Николаевича Рылеева, военного коменданта Дрездена. Мир установился, русским войскам было велено отправляться домой.

Роте, в которой служил Рылеев, надлежало квартировать в Белогорье Острогожского уезда Воронежской губернии. О том, как тянулись его армейские будни в 1816–1818 годах, достоверных сведений мало: надо думать, не обошлось без гарнизонной скуки с картами и водкой.

Из письма Рылеева матери, 10 августа 1817 года:

«Время проводим весьма приятно: в будни свободные часы посвящаем или чтению, или приятельским беседам, или прогулке; ездим по горам и любуемся восхитительными местоположениями, которыми страна сия богата; под вечер бродим по берегу Дона и при тихом шуме воды и приятном шелесте лесочка, на противоположном берегу растущего, погружаемся мы в мечтания, строим планы для будущей жизни, и чрез минуту уничтожаем оные; рассуждаем, спорим, умствуем – и наконец, посмеявшись всему, возвращаемся каждый к себе и в объятиях сна ищем успокоения».

Однако неподалёку от Белогорья обнаружилась точка притяжения для офицерской молодёжи – имение хлебосольного помещика Михайла Тевяшова, а там – две барышни на выданье: Настасья и Наташенька. Образованный прапорщик взялся обучать девиц русской словесности и иным наукам – и… Словом, через некоторое время он посватался. К младшей.

Из письма Рылеева матери, 17 сентября 1817 года:

«…Милая Наталия, воспитанная в доме родителей и не видевшая никогда большого света, имеет только тот порок, что не говорит по-французски. Её невинность, доброта сердца, пленительная застенчивость и ум, обработанный самою природою и чтением нескольких отборных книг, в состоянии сделать счастье каждого… Я люблю её, любезнейшая матушка, и надеюсь, что любовь моя продлится вечно…»

В хорошем обществе такого рода дела не делаются быстро. Через полгода благословение матушки было получено; засим ещё через полгода последовало прошение об отставке. Приказом от 26 декабря 1818 года прапорщик 12-й конно-артиллерийской роты был уволен от службы с производством в следующий чин. 22 января 1819 года в Острогожске отставной подпоручик Рылеев обвенчался с девицей Натальей Тевяшовой. В мае 1820-го у них родилась дочь, наречённая, как бабушка и тётушка, Анастасией. Вслед за этим семейство перебралось в Петербург.

Из письма Натальи Рылеевой сестре Анастасии в деревню; Петербург, дата не установлена:

«…Скажу вам, сестрица, какие тут добрые дамы. Я ни в одной не заметила, чтобы были насмешницы… Офицеры сюда почти каждый день ходят, а мне так и так, когда там сижу, очень грустно делается, и уйду в свою половину, и лежу или что-нибудь делаю».

Александр Пушкин, из «Table talk»:

«Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. „Я женат“, – отвечал Рылеев. „Так что же, – сказал Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?“»

До сей поры, как видим, жизнь Кондратия Фёдоровича складывается размеренно, тихо, заурядно. Как положено средней руки дворянину – учение, служба, отставка, женитьба, дети, «имением не управляй оплошно»… С переездом в Петербург всё меняется. Как будто новый человек вылупился из прежней оболочки.

Всё началось со стихов.

Стихи он писал и раньше – как до́лжно чувствительному юноше. То было творчество альбомного формата, не более. В декабре 1820 года вышла октябрьская книжка журнала «Невский зритель». В ней просвещённая петербургская публика с трепетно-злорадным чувством прочитала: «К временщику. Подражание Персиевой сатире „К Рубеллию“».

Чувства публики понятны: никакой Рубеллий здесь ни при чём, а подлый временщик – доверенный слуга императора граф Алексей Аракчеев. Имя Рылеева, автора злободневнейшего стихотворения, сразу сделалось известным в литературных и, что важнее, политически мыслящих кругах.

Надо сказать, Рылеев вонзил свою стихотворную рапиру в сплетение нервов околопрестольной жизни. В годы после Наполеоновских войн в ближайшем окружении Александра I соперничали три наиболее влиятельные персоны: упомянутый Аракчеев, начальник Главного штаба князь Пётр Михайлович Волконский (известный нам по делу Пестеля) и князь Александр Николаевич Голицын, министр духовных дел и народного просвещения. Сие необычное, как говорили, «сугубое» министерство было учреждено именно для князя Голицына и держало под контролем не только учебные заведения и религиозные организации всех конфессий, но также и книгоиздательство, печать и цензуру. По сути, это было дальнее предзнаменование «идеологических отделов ЦК» в советской России. Нарочито добродушный, обходительный и очень-очень благочестивый Голицын представлял собой чуть ли не ангела, спустившегося с небес к правому плечу государя, тогда как Аракчеев призван был играть роль дьявола, который теребил августейшее левое плечо. Под покровительством Голицына (прямым или косвенным, явным или скрытым) выпускались различные издания и произрастали общества дозволенно-вольнодумного направления. «Невский зритель» состоял в дружбе с Вольным обществом любителей российской словесности, которое пользовалось милостями сугубого министра. Ни для кого не было секретом, что между Голицыным и Аракчеевым существует непримиримая вражда. Пощёчина, нанесённая последнему в стихах, сделала Рылеева видным игроком на стороне первого.

Рылеев продолжил сотрудничать в «Невском зрителе» и вскоре был принят в Вольное общество любителей российской словесности. Чуть ли не все основатели последнего были масонами. Вероятно, не без их содействия Рылеев становится членом ложи «К пламенеющей звезде». Кажется, еще шаг – и он участник тайных обществ. Однако на этом этапе его больше привлекает литературная известность, а затем и возможность самому направлять литературный процесс. В 1822 году вместе с новым другом, Александром Бестужевым, он получает разрешение на издание альманаха «Полярная звезда». Название – парафраз имени той самой масонской ложи.

Несомненно, Рылеев и Бестужев попали в свою колею. Альманах стал большим литературным событием. В первом его выпуске, вышедшем в декабре 1822 года, встретились – в первый и, наверно, в последний раз под одной обложкой – сочинения Пушкина и Булгарина, Дельвига и Сенковского, Вяземского и Греча, Жуковского, Дениса Давыдова, Фёдора Глинки, Крылова, Баратынского, Гнедича, Бестужева (будущего Марлинского) – словом, полный парад тогдашней русской словесности. Второй выпуск «Полярной звезды» ровно через год разошёлся значительно бо́льшим тиражом, чем первый.

В «Полярной звезде» заметное место занимали стихи самого Рылеева. Он вообще сделался влиятельным поэтом. И весьма плодовитым: за три года успел написать и выпустить две книги стихов (это помимо разошедшегося в списках). Самым заметным стал сборник, состоящий из двух с лишним десятков длинных стихотворений или, вернее, небольших поэм на исторические темы под общим названием «Думы». Одновременно с «Думами» издаётся книгой длиннющая поэма, тоже историческая, «Войнаровский» (1825).

Честно признаться, нам стихи Рылеева не нравятся. Тут мы согласны с Пушкиным: в начале лета 1825 года он писал Вяземскому: «„Думы“ дрянь, и название сие происходит от немецкого dumm[17], а не от польского, как казалось бы с первого взгляда». А самому Рылееву примерно в то же время указывал без лицеприятия:

«Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые… Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест (Loci topici). Описание места действия, речь героя и – нравоучение».

В самом деле, стихи Рылеева проникнуты неестественным пафосом, наполнены ходульными образами, чадят напыщенной риторикой с обилием тягучих древле-славянизмов и, как совершенно точно определил Александр Сергеевич, слеплены из общих мест, подпёртых прямой, как жердь, моралью. Но в околодекабристском кругу строфы про всевозможных врагов отечества пришлись многим по вкусу. Более того, оказали огромное влияние на всё последующее развитие русской гражданской музы.

Для Рылеева настаёт время славы, причём поэзия – лишь средство достижения ещё более сияющих вершин. В нём открываются амбиции государственного человека. Вероятно, свои надежды на этом поприще он так или иначе связывал с неугасимой (как казалось) звездой князя Александра Голицына. Но в 1824 году звезда сия закатилась: князь-иллюминат, командор Мальтийского ордена, был уволен, а сугубое министерство упразднено. Ещё раньше отправлен в бессрочный отпуск князь Пётр Волконский. Вблизи престола остался один Аракчеев, влияние коего безмерно. Автору стихов о подлом временщике не на что рассчитывать при такой конфигурации сил.

Рылеев вступает в Северное тайное общество.

Когда это произошло, точно неизвестно; скорее всего, в конце 1823 года. И почти сразу – ещё один крутой жизненный поворот: он определяется на службу в Российско-американскую компанию[18], на значимую должность правителя канцелярии. Акционером компании, заметим, является сам государь император.

Вообще, последние два года жизни Рылеева – как восхождение альпиниста: через зияющие расселины к вершине. Окрыляющий успех второго выпуска «Полярной звезды»; влиятельная должность в крупнейшей колонизаторской структуре российской империи; смерть нежно любимой матери; литературная известность, благодаря которой он становится властителем дум; смерть младенца-сына; внезапное выдвижение в лидеры тайного общества – всё это совершилось чуть более чем за полгода.

В ноябре 1824 года в Петербурге случилось страшное наводнение. Девять лет спустя Пушкин напишет о нём поэму «Медный всадник», эпицентр действия которой – Сенатская площадь. А тогда, под свежим впечатлением, откликнулся из Михайловского шуткой:

«Полярную звезду», готовый тираж которой был уничтожен стихией, действительно пришлось спасать от краха. И не только её. Рылеев держал корову – при конюшне во дворе дома Русско-американской компании, – чтобы детям молоко всегда было свежее и недорого. Во время наводнения, как сказывали очевидцы, хозяин собственноручно и с немалыми усилиями пытался втащить её на второй этаж. Очевидно, последняя строчка пушкинского восьмистишия подразумевает под скотами не только братьев-писателей. Впрочем, спаслись не все: лошадей вытащили, а корова утопла…

Из письма Рылеева жене от 14 декабря 1824 года:

«…Попортилось только моё бюро, письменный стол, твой рабочий столик, половина моей библиотеки и ещё кое-что. Прочее всё спасено, да потонула корова. В комнатах воды было на полтора аршина».

Но бурные воды схлынули, и жизнь потекла по предначертанному руслу. Обитатели рылеевско-бестужевского ковчега по-прежнему собирались на поздних завтраках у Рылеева, разглагольствуя о всякой всячине и не ведая того, какие мятежные волны захлестнут эту мирную квартиру и Сенатскую площадь всего лишь через год.

Михаил Бестужев, брат Александра, о «русских завтраках» у Рылеева:

«Завтрак неизменно состоял: из графина очищенного русского вина[19], нескольких кочней кислой капусты и ржаного хлеба».

Капустой закусывали не только литераторы, но и политические заговорщики. Рылеев, новичок в этой среде, рядом с аристократами и столпами Северного общества – князем Сергеем Трубецким, князем Евгением Оболенским, Никитой Муравьёвым – становится центральной фигурой и двигателем конспирации. И Северное общество, и Южное в это время переживают кризис. Их отцы-основатели, «старики» (те, кому под тридцать и за тридцать), обзаводятся семействами, продвигаются в чинах и от этого теряют заговорщицкую хватку; некоторые вовсе отошли от движения, иные готовы отойти. Но кровь юных кипит, и энергия тех, кто годится «старикам» в младшие братья, требует выхода. На них-то и направлено действие Рылеева. Он вводит в общество новых членов – поручиков Сутгофа и Панова, подпоручика Андреева, штабс-капитана князя Щепина-Ростовского, корнета князя Александра Одоевского, морских офицеров, своего соседа по имению подпоручика Чернова – и привлекает к себе их сердца. Одно из средств привлечения – стих.

Помнится, в школе, классе этак в седьмом (это были советские семидесятые годы), нас заставляли учить наизусть стихотворение Рылеева «Гражданин». И правильно заставляли: оно легко учится и хорошо запоминается, несмотря на обилие малопонятных слов. В этом особенность пропагандистского текста: его не обязательно понимать, его нужно выучить.

Стихотворение это традиционно считается манифестом-завещанием Рылеева, созданным накануне декабрьской катастрофы. На самом деле написано оно было полутора годами раньше, летом 1824 года, то есть когда автор деятельно собирал под своё знамя гвардейскую молодёжь, ещё не зная точно, на какие подвиги её поведёт. И вовсе тут никакое не завещание, а прямая угроза тем, кто не согласен беззаветно следовать за автором, куда он укажет. Тут сказано: «Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, постигнуть не хотят предназначенье века…» Зато он, автор, уже разгадал и постиг:

Сказано хлёстко. Момент истины настанет, когда народ, восстав, примется утверждать свои права и свободы в бурном мятеже. Рылеев не знал, что нечто в этом духе действительно случится в 1917 году и обернётся страшными разрушениями и жертвами. Причём результатом поисков прав станет установление жесточайшего режима, по сравнению с которым «тирания» Александра I или даже Ивана Грозного покажется не более чем строгостями воспитательницы института благородных девиц. Конечно, те, кого эти события застанут «в объятьях праздной неги», то есть в спокойной, благоприятной жизненной обстановке, окажутся жертвами «бурного мятежа» – по той причине, что не захотели сделаться Брутами и Риегами. А кто такие Брут и Риего? Брутов в римской истории было несколько. Один – Брут Древний – полулегендарный персонаж, о нём сказывают, что он вынес смертный приговор собственному сыну, а потом погиб в междоусобной войне. А другой Брут, Марк Юний, был одним из главных убийц Цезаря, который его, Брута, до этого усыновил и всячески продвигал по службе. А Риего, как мы уже говорили в первой части, возглавил военный мятеж против испанского короля, чем спровоцировал гражданскую смуту, в ходе которой был повешен. Финал стихотворения Рылеева можно прочесть так: всякий дельный юноша должен произвести кровопролитие, зарезать своего приёмного отца, казнить сына и в конце концов окончить жизнь на виселице. А иначе ему и жить-то не следует.

Такого рода воззвания легко воспламеняют молодые души. Поэтому вполне естественно, что Рылеев становится подлинным вождём обновлённого Северного общества.

Николай Греч:

«Рылеев был не злоумышленник, не формальный революционер, а фанатик, слабоумный человек, помешавшийся на пункте конституции. Бывало, сядет у меня в кабинете и возьмёт „Гамбургскую газету“; читает, ничего не понимая, строчку за строчкою; дойдёт до слова „constitution“, вскочит и обратится ко мне: „Сделайте одолжение, Николай Иванович, переведите мне, что тут такое. Должно быть, очень хорошо“».

Николай Бестужев:

«Освобождение отечества или мученичество за свободу для примера будущих поколений были ежеминутным его помышлением».

Александр Бестужев, из показаний на следствии:

«Он веровал, что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убеждён в правоте своего дела, то, значит, само Провидение им руководит».

Очень горделивое верование, ибо кому дано определять пользу ближнего?

В сентябре 1825 года разыгралась история, в которой «увлечённые люди» смогли применить на практике поэтические максимы Рылеева. Дуэль Новосильцева с Черновым. О ней много сказано и написано, так что мы только вкратце напомним, что там случилось.

Владимир Новосильцев, молодой красавец, гвардии поручик и флигель-адъютант, посватался к дочери генерала Чернова Екатерине. Сватовство было с радостью принято, но мать жениха (и, кстати, двоюродная сестра известного нам по южным делам генерала Михаила Орлова) медлила с благословением. Дело стало затягиваться, свадьба откладывалась. На этой почве у брата невесты Константина возник конфликт с женихом. Может быть, всё разрешилось бы мирно, но, увы, Константин Чернов недавно был введён Рылеевым в Северное общество. Поэт-гражданин счёл себя обязанным вмешаться. С его точки зрения (пылко разделяемой соратниками), Новосильцев от имени всех временщиков и тиранов нанёс страшную обиду истинным сынам отечества, чего стерпеть ни в коем случае нельзя. Он своей аристократической спесью унизил благородного, но незнатного Чернова. Чернов послушался Рылеева, и дело кончилось дуэлью.

Нам сейчас нелегко понять, в чём, собственно, состояло оскорбление. Новосильцев не отказывался от женитьбы, его родительница в конце концов скрепя сердце согласилась. В чинах Чернов и Новосильцев равны, оба поручики гвардии – нельзя сказать, что волк обидел ягнёнка. По происхождению ещё неизвестно, кто выше – Чернов, сын генерала, выслужившегося из нижних чинов, или Новосильцев, отец которого хоть и из столбовых дворян, но вышел в отставку бригадиром[20]. Вся соль, однако, в том, что Новосильцев был пожалован во флигель-адъютанты, то есть пребывал в милости у царя. А такому нельзя простить малейшего неловкого шага.

Дуэль состоялась 10 сентября 1825 года. Оба её участника были смертельно ранены. Новосильцев умер на четвёртый день, Чернов промучился две недели. Одному было 25 лет, другому 22.

Из письма Никиты Муравьёва жене Александре Григорьевне о похоронах Новосильцева:

«…Это было душераздирающее зрелище, пришлось отрывать мать от тела сына».

Похороны Чернова стараниями Рылеева были превращены в политическую демонстрацию, в смотр сил Северного общества. По сему случаю пущено гулять в списках стихотворение:

Автором этих строк одни считают Кюхельбекера, другие – Рылеева. Но в любом случае перед нами политическое заклинание, в котором важен не смысл, а энергия, напор. Применительно к реальной жизненной драме здесь нет ни слова правды. Какой же Новосильцев тиран? Кого он готовился «угнесть»? Милый молодой человек, подававший большие надежды… Но заклинание выкрикнуто и возбуждает страшно: «Питомцы пришлецов надменных!», «Я ненавижу их, клянусь!», «Смерть, гибель, кровь за поруганье!». В общем, «вражда и брань» со всех сторон.

Эта история показала: накал страстей в околорылеевской среде достиг нужного градуса. Пора действовать.

Как раз в это время и в Южном обществе, и в Северном складываются туманные планы военного переворота. Единомыслия, однако, нет ни в одном пункте: то ли начинать летом следующего года, то ли весной; то ли застрелить царя, то ли захватить в плен; то ли истребить царское семейство, то ли отправить куда подальше – в Америку. Последнее предприятие, при всей его фантастичности, всерьёз обсуждается на квартире Рылеева в доме Российско-американской компании; участвуют заговорщики-моряки (доставить августейший груз к месту назначения, в Якутат или Ситху, лучше всего кругосветным путём, через Атлантику и Тихий океан) и отставной инженер-подполковник Гавриил Батеньков, недавно принятый Рылеевым в общество, а теперь намечаемый на должность главного правителя Русской Америки.

Смерть Александра I смешала все карты.

Что происходило в кругу заговорщиков между 27 ноября и 13 декабря 1825 года, доподлинно установить трудно: события развивались сумбурно, а показания их участников на следствии далеко не всегда правдивы. Но ясно, что именно Рылеев становится центром заговорщицкого коловращения, а его квартира – местом шумных сходок и принятия неисполнимых решений.

Собственно говоря, только одно имело смысл и значение: выступать или нет. Как выразится впоследствии Михаил Бестужев: «To be or not to be»[21].

Решено было выступать: накопленная энергия требовала выхода. Никакого внятного плана действий за две недели так и не выработали, да это было и невозможно. Ведь «выступать» означало захват власти военной силой, иного средства заговорщики не знали. Но этой силы у них как раз и не было, вернее, может, и была, да неизвестно, достаточно ли. Одни горячие головы (и даже простреленные, как Якубович) кричали, что много, что стоит только кинуть клич, как вся гвардия явится на зов. Другие говорили гораздо тише, что не сыщется надёжных не то что полков, даже нескольких рот. Третьи, подобно пылкому князю Александру Одоевскому, восклицали: «Ах, как славно мы умрём».

(Рылеев, заметим в скобках, говорил решительно, но в буквальном смысле слова негромко. Он уже вторую неделю хворал ангиной – как тогда говорили, «жабой»: ходил с завязанным горлом и только-только начал поправляться. Странно, правда? В решительный момент – и Пестель, и он… И эта повязка на горле – как будто тень от петли…)

Из донесения Следственной комиссии государю императору Николаю Павловичу о последнем собрании на квартире Рылеева вечером 13 декабря:

«Собрание их в сей вечер было так же многочисленно и беспорядочно, как предшедшее: все говорили, почти никто не слушал… Корнилович, только что возвратившийся в Петербург, уверял, что во 2-й армии готово 100 тысяч человек; Александр Бестужев отвечал на замечания младшего Пущина (Александра Павловича. – А. И.-Г.): „По крайней мере об нас будет страничка в истории“. б…с Когда же барон Штейнгель, удостоверясь более прежнего в ничтожности сил их тайного общества… спрашивал Рылеева: „Неужели вы думаете действовать!“, то он сказал ему: „Действовать, непременно действовать“… б…с …Положено приготовлять солдат к возмущению изъявлением сомнений в истине отречения государя цесаревича и с первым полком, который откажется от присяги, идти к ближайшему, а там далее, увлекая один за другим… потом все войска, которые пристанут, собрать пред Сенатом и ждать, какие меры будут приняты правительством. б…с Рылеев говорил только, что должно было войскам, ими возмущенным, прийти на Сенатскую площадь и начальнику их, Трубецкому, действовать по обстоятельствам…»

Сей «план» немаловажного предприятия – государственного переворота! – как будто написан поэтическим почерком Рылеева: содержание не важно, всё решат вдохновение, ярость, напор. А там – по обстоятельствам.

Интересно, что в роковой день Рылеев не предпринял ни малейшей попытки возглавить восстание – даже когда стало ясно, что намеченный в диктаторы Трубецкой самоустранился, а выбранный ему в помощники Оболенский не в состоянии руководить. Что делал Рылеев в течение этого дня – не вполне ясно. Одни утверждают, что даже не появился на площади, другие заверяют, что своими глазами видели его среди восставших. Поздним вечером или, скорее, ночью он был арестован у себя на квартире. После допроса у императора в Зимнем дворце доставлен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Оттуда, как оказалось, дорога вела на вал кронверка, на эшафот.

Приказ государя императора коменданту Петропавловской крепости генерал-адъютанту Сукину (ударение на последнем слоге):

«Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук; без всякого сообщения с другими; дать ему бумагу для письма, и что будет писать ко мне собственноручно, мне приносить ежедневно».

Во время следствия Рылеев давал развёрнутые и, по-видимому, откровенные показания, называл имена, излагал факты, даже без принуждения сознался в том, что уговаривал Петра Каховского совершить убийство Николая Павловича[22]. В ответ на это признание император назначил пенсион жене и дочери Рылеева. Своим дальновидным оком он уже видел, что жена Рылеева – вдова, а дочь – сирота.

В темнице с Рылеевым что-то произошло. Одни говорят, что он раскаялся, другие – что духовно надломился, впал чуть ли не в мистицизм… Мы же ничего не будем говорить на эту тему. Потому что не знаем.

Князь Сергей Трубецкой о встрече на очной ставке:

«Вид Рылеева сделал на меня печальное впечатление, он был бледен чрезвычайно и очень похудел; вероятно, мой вид сделал на него подобное же впечатление».

Из записей Рылеева, сделанных в крепости:

«Наша жизнь состоит из внутренней и внешней. Внутренняя есть Христос, и потому единая истинная, вечная… внешняя есть ложная, временная… Плоть скорбит и плачет; дух покоен; тайна причащения воскрешает в нас вновь умершего за грехи наши Христа… Любовь и жизнь в нас борются; первая долженствует победить… Окропиши мя иссопом, и очищуся, омыеши мя, и паче снега убелюся (Пс. 50, ст. 9)».

Приговор был объявлен осуждённым вечером 12 июля. После этого их развели по камерам. Пришёл священник Пётр Мысловский. Рылеев исповедовался долго, тщательно. Причастился. Оставалось ещё немного времени перед выходом.

Из последнего письма Рылеева жене (ночь с 12 на 13 июля 1826 года):

«Бог и Государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет Его святая воля! б…с Подивись, мой друг, и в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашею малюткою, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. б…с Я просил нашего священника посещать тебя. Слушай советов его и поручи ему молиться о душе моей. Отдай ему одну из золотых табакерок в знак признательности моей. б…с Молю за тебя и Настиньку и за бедную сестру Бога, и буду всю ночь молиться. б…с Прощай! Велят одеваться. Да будет Его Святая воля.

Твой истинный друг К. Рылеев.

У меня осталось здесь 530 р. Может быть, тебе отдадут».

Казнь, как мы знаем, совершилась ранним утром.

Помощник квартального надзирателя, присутствовавший при казни (имя и фамилия не установлены):

«Крикнули: „Пожалуйте, господа!“ Они уже были готовы и вышли в коридор. Руки и ноги их были связаны… б…с Они протянули друг другу руки и крепко поцеловались. Рылеев глазами и головой показал на небо. б…с Мы двигались вперед медленно, потому что преступники со связанными ногами не могли почти идти. Таким порядком вышли мы на кронверк. б…с Погода была чудная, а тут солнце всходит, и музыка играет… б…с Потом на них надели этакие мешки, которыми они были закрыты от головы до пояса. На шеи им на веревках надели аспидные доски с именами и виною их… б…с Мешки им очень не понравились, они были недовольны, и Рылеев сказал, когда ему стали надевать мешок на голову: „Господи! К чему это?“ б…с На шеи преступникам надели петли, и помост, на котором они стояли, опустился из-под их ног. Так это было уж устроено. Они повисли и забились, заметались. Тут трое средних и сорвались. Веревки лопнули, они и упали вниз. Только на краях остались висеть Пестель и Каховский. б…с Подняли тут помост и опять накинули петли. В это время, когда помост был поднят, Пестель и Каховский опять достали до него ногами. Пестель ещё был в это время жив и, кажется, начал немного отдыхать. Тут некоторые стонали, должно быть, от ушиба и боли. Их повесили опять. А говорят, вешать в другой раз не следовало».

Существует легенда, что Рылеев, сорвавшись с виселицы, будто бы произнёс: «Что за страна! Здесь даже повесить как следует не умеют!» В некоторых версиях эти слова приписывают Сергею Муравьёву-Апостолу.

Трудно представить, что человек, провисевший несколько секунд в петле, а затем рухнувший с четырёхметровой высоты, может изрекать афоризмы. И в ожидании повторной казни у него вряд ли появится желание мрачно острить на эту тему. Да и что можно было расслышать в суматохе, вызванной нештатной ситуацией?

Заметим также, что декабристам не свойственно было насмехаться над родной страной – эта традиция восходит к следующему поколению борцов с самодержавием, ко временам Герцена.

Тела казнённых были увезены и захоронены в тайном месте.

Дело № 3

Из приговора Верховного уголовного суда:

«…По собственному его признанию, имел умысел на цареубийство, изыскивал средства, избирал и назначал к тому других, соглашаясь на изгнание императорской фамилии, требовал в особенности убиения цесаревича и возбуждал к тому других, имел умысел и на лишение свободы государя-императора, участвовал в управлении Южным тайным обществом во всем пространстве возмутительных его замыслов, составлял прокламации и возбуждал других к достижению цели сего общества к бунту, участвовал в умысле отторжения областей от империи, принимал деятельнейшие меры к распространению общества привлечением других, лично действовал в мятеже с готовностью пролития крови, возбуждал солдат, освобождал колодников, подкупил даже священника к чтению перед рядами бунтующих лжекатехизиса, им составленного, и взят с оружием в руках».

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол

Вероисповедание православное.

Родился 23 октября 1795 года в Петербурге.

Отец – Иван Матвеевич Муравьёв, камергер двора Его императорского величества, тайный советник, в 1801 году с высочайшего соизволения присоединил к своей фамилии фамилию материнского рода – Апостол. Мать – Анна Семёновна, урождённая Черноевич, сербского происхождения. Из значительного числа братьев и сестёр, родных и сводных, отметим участников тайных обществ Матвея (о нём – в Части пятой) и Ипполита (застрелился 3 января 1826 года, когда мятеж в Черниговском полку был подавлен).

Детство провёл в Париже, учился в престижном частном пансионе; в 1810 году поступил в Институт Корпуса инженеров путей сообщения; в 1812 году прервал учебу и направлен в действующую армию в чине подпоручика; участвовал в Бородинском и иных сражениях, за храбрость награждён золотой шпагой и орденом Святой Анны 3-й степени; в декабре 1812 года произведён в поручики с переводом в батальон Её высочества великой княгини Екатерины Павловны (в это время окончил обучение в Корпусе); в 1813 году зачислен в лейб-гвардии Семёновский полк; за участие в походе 1813–1814 годов награждён орденами Святого Владимира с бантом и Анны 2-й степени; в 1817 году произведён в штабс-капитаны; в 1819 году в капитаны; в 1820-м переведён в чине подполковника в Полтавский пехотный полк, а затем в Черниговский, командиром батальона.

Масон ложи «Трёх добродетелей».

Женат не был. Детей не имел.

Арестован 3 января 1826 года, 19 января 1826 года доставлен в Петербург.

Осуждён вне разрядов, казнён через повешение 13 июля 1826 года в Петербурге.

Серж Муравьёфф. Баловень судьбы. Золотой мальчик.

Мало кому так везёт от рождения, как ему. Человек, в котором всё прекрасно: внешний облик, душевные качества, умственные способности, воспитание, образование; не забудем и о положении и связях родителей.

Род Муравьёвых старинный, известный с XV века. Предки Сергея Ивановича служили в чинах не великих, но на глазах государей и за столетия нажили немало родственных и служебных связей. Дед, Матвей Артамонович, женился на внучке гетмана Украины, одноглазого Данилы Апостола, Елене, против воли её родителей. Сын Матвея и Елены, Иван, помирился с родственниками матери и после пресечения прямой линии рода Апостолов испросил у императора Павла Петровича разрешение присоединить их фамилию к своей.

Этот самый Иван Матвеевич, отец нашего героя, весьма преуспел при дворе Екатерины II и Павла I: некоторое время служил воспитателем великих князей Александра (будущего императора) и Константина, затем был назначен в Коллегию иностранных дел. Вскоре после рождения Сергея (второго сына и четвёртого ребёнка в семье) был направлен послом в Ольденбург, Гамбург и Копенгаген; спустя четыре года произведён в тайные советники и назначен вице-президентом той же Коллегии. Милость императора Павла Петровича не нашла, однако, отклика в душе Ивана Матвеевича: он был замешан в цареубийственном заговоре 1801 года. Роль его в этих событиях неясна; ходили слухи о каком-то подготовленном им конституционном проекте, ограничивающем власть монарха. Так или иначе, возведённый заговорщиками на престол Александр I изволил удалить бывшего своего наставника подальше, отправив его в 1802 году послом в Испанию. Жена Ивана Матвеевича, Анна Семёновна, предпочла суровому Мадриду просвещённый Париж – там поселилась с детьми. Сыновья и дочери были устроены в престижные пансионы.

Родным языком Сергея, его братьев и сестёр был французский. Русскому языку старшие мальчики в семье, Сергей и Матвей, начали обучаться лишь в отрочестве, лет с тринадцати. Отметим также, что семейству Муравьёвых удалось благополучно пережить в Париже 1805–1807 годы, когда Россия вела с Францией войну.

Вероятно, в эти годы родилась семейная легенда. Якобы сам император Наполеон, посетив школу, обратил внимание на русского мальчика и сказал: «Как он похож на меня! Верно, его ждёт великая будущность» – или что-то в этом роде.

Драгоценная легенда. «Мы все глядим в Наполеоны».

По всему видно, что Сергей был в семье главным сокровищем, любимцем матери.

Из писем Анны Семёновны Муравьёвой-Апостол мужу, 1808 год (оригинал по-французски):

«…У Сергея глубокий ум, и я верю, что он сделает нечто великое в науке. Матвей начинает хорошо работать, но он не имеет способностей своего брата».

«Прошлую неделю твой маленький Сергей был третьим в классе по французскому чистописанию, по риторике – наравне с мальчиками, которым всем почти 16 или 17 лет, а преподаватель математики очень доволен Сергеем, и сказал мне, что у него хорошая голова. Подумать только, что ему нет и 13 лет! б…с Он очень любит читать и охотнее проведёт целый день за книгой, чем пойдёт прогуляться, и притом он такое дитя, что иногда проводит время со своими маленькими сёстрами, играет в куклы и шьёт им одежду. В самом деле, он необыкновенный».

Между тем, впав в немилость государя, Иван Матвеевич оставил службу. Лишившись казённого содержания и имея вкус к хорошей жизни, он принялся растрачивать доходы от своих имений и преуспел в этом. Пребывание в Париже стало чересчур дорого для многочисленного семейства. В 1809 году Муравьёвы-Апостолы вернулись в Россию. Сохранился мемуарный рассказ: четырнадцатилетний Сергей, ярый патриот неведомого ему отечества, после пересечения границы бросился обнимать первого попавшегося русского – таковым оказался бородатый казак из пограничной стражи…

Мать вскоре умерла, отец удалился в своё украинское имение Хомутец и повёл там жизнь патриция в изгнании, старшие же сыновья были определены в Институт Корпуса инженеров путей сообщения, училище новое и одно из немногих в России, где можно было получить разностороннее и систематическое образование.

Учение, однако, было прервано войной. Произведённые в офицерские чины Сергей и Матвей отправились в действующую армию. И вновь обратим внимание на выдающиеся качества Сергея: пройдя самую тяжкую фазу войны, побывав в Бородинском сражении, заслужив две боевые награды, он успевает вернуться в Петербург, окончить курс (брат Матвей так и остался недоучкой) и осенью 1813 года догоняет русскую армию уже в германских землях.

Поход завершен. Сергей возвращается в Петербург поручиком лейб-гвардии Семёновского полка, кавалером орденов Владимира и Анны, с золотым оружием «За храбрость». Ему нет ещё и двадцати лет.

Оказавшись среди светской родни, в кругу блестящего гвардейского офицерства, как же он, по-настоящему образованный «французский русский», не вступит в масоны? Как не сделается членом тайного общества? И вот он – обрядоначальник ложи «Трёх добродетелей», и вот он – на сходках Союза спасения. В тайных обществах он ведет серьёзные разговоры. А на светских раутах с благожелательным интересом на него посматривают маменьки юных барышень. Красавец, прекрасно воспитанный, одарённый молодой человек.

Николай Греч:

«Он был не очень сообщителен, но учтив, приветлив и приятен в обращении, разумеется, с душком аристократическим. В тесном кругу был он весел и остёр».

Из воспоминаний Юзефа Казимира Игнация Руликовского, помещика в Панской Мотовиловке, близ Василькова (оригинал по-польски):

«Он имел красивую наружность, черты лица обнаруживали величавость вместе с кротостью; при этом он был красноречивый, общительный, человечный, доступный и по мере возможности оказывал помощь и содействие как своим военным товарищам, так и сторонним… Вследствие этого он приобрёл общую приязнь у близких и далёких».

Путь его прям и устремлён ввысь. В 1819 году он уже гвардии капитан, впереди флигель-адъютантские перспективы, непременно удачная женитьба, а там и генеральство, и генерал-губернаторство, и… чего только не мерещится там, в ослепительном будущем.

Всё переменилось в несколько дней.

В ночь с 16 на 17 октября 1820 года 1-я «государева» рота Семёновского полка взбунтовалась. Не то чтобы взбунтовалась – выступила против полкового командира. Солдаты роты самовольно собрались на перекличку и выступили жалобой на несправедливое обращение. При этом и многие офицеры в полку были настроены дерзко по отношению к своему полковнику. Возникла довольно неприятная заваруха, роту отправили под арест, в полку – общее брожение. Но всё можно было бы как-нибудь уладить, если бы не два обстоятельства. Первое: то был полк, шефом которого был государь, и рота именно та, которая (в ином составе, конечно) двадцатью годами ранее, сразу же после внезапной смерти императора Павла Петровича, первой присягнула Александру I. Второе: государь находился в отъезде, за границей, в городишке Троппау[23], на важном международном конгрессе. Принять решение без него относительно такого особенного полка никто не решался. Пока генералы Аракчеев, Волконский, Васильчиков и прочие выясняли, что делать и кто виноват, иностранные дипломаты с ехидной улыбкой доложили царю, что его любимый полк затеял в Петербурге чуть ли не революцию. Александр I находился в Троппау как раз для того, чтобы возглавить борьбу своих европейских партнёров против революционной заразы в их странах, – а тут его собственный полк. Государь разгневался и решил показательно покарать семёновцев. Полк был расформирован, солдаты разосланы по разным гарнизонам, многие подвергнуты телесным наказаниям; под суд отданы полковой командир полковник Фёдор Шварц и несколько офицеров, а остальные переведены в армейские полки без права отставки.

Сергей Муравьёв-Апостол, никоим образом не причастный к бунту, оказался подполковником[24] в Полтавском пехотном полку. Оттуда вскоре переведён командиром батальона в Черниговский полк, в городок Васильков, между Белой Церковью и Киевом. Из столицы в глушь, из возлюбленных царём гвардейцев в заштатную пехтуру.

Обида – могучее чувство. Приходится признать: обида была не последним мотивом многих лиц декабристского круга.

Вот, например, граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов, сын одного из фаворитов Екатерины Великой и невероятный богач. В 1812 году он на свои средства набрал кавалерийский полк, который так и называли Мамоновским, и в составе московского ополчения отправился воевать с Наполеоном. Правда, полк, сформированный на скорую руку и из кого попало, оказался мало на что годен, мародёрствовал, в боях участвовал только в самом конце войны, а как только война закончилась, Александр I поспешил его расформировать. Дмитриеву-Мамонову при этом была выражена высочайшая благодарность и вручено золотое оружие, но он страшно обиделся на императора и немедленно организовал тайное общество, целью коего провозгласил переворот и установление конституционного строя (некоторые участники мамоновского «Ордена русских рыцарей» позднее будут замечены в составе декабристских обществ). Граф во всеуслышание огласил мысль, которую втайне вынашивали иные представители старинных дворянских родов: Александр I не имеет прав на русский престол, ибо происходит от голштинца – Петра III; есть в России куда более родовитые персоны, например он, Дмитриев-Мамонов, потомок смоленских князей, ведущих свой род от Рюрика. За этой звонкой оплеухой царствующему дому предугадывалась вторая, неозвученная: Александр I – лишь внук Екатерины Великой, а он, граф Матвей, может быть, и сын: что-то уж больно поспешно императрица женила его отца, своего любимца, на княжне Щербатовой менее чем за год до рождения Матвея. В дальнейшей деятельности тайных обществ граф Дмитриев-Мамонов не участвовал и удалился в свои имения, но в 1825 году отказался присягать Николаю I. В итоге он был признан сумасшедшим (а возможно, и в самом деле тронулся рассудком) и подвергнут принудительному лечению. Началось же всё, подчеркнём, с обиды.

В 1822 году возникает Васильковская управа Южного тайного общества. Во главе её – Сергей Муравьёв-Апостол.

Кое-кто из современников считал, что вступление Муравьёва-Апостола в заговор было вызвано обидой из-за «семёновской истории». Конечно, это была не единственная причина, он был движим и идейными мотивами, и, наверное, обидой за отца, отправленного в отставку. Так или иначе, вступив в тайное общество, Сергей Муравьёв-Апостол, русский офицер, похожий на Наполеона, не мог не сделаться лидером.

В это самое время в далёкой Испании, где когда-то служил послом Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол, вспыхнула ярким светом звезда героя, способного, казалось, соперничать с Бонапартом. В январе 1820 года в Кадисе Рафаэль Риего поднял восстание против короля Фердинанда под знаменем свободы и народовластия. Через два месяца мятежные войска вошли в Мадрид, король вынужден был провозгласить конституцию, а Риего сделался вождём торжествующих либералов. Этот пример чрезвычайно вдохновил Сергея Ивановича. Вот оно – то, к чему стремился его беспокойный дух! С кучкой соратников, с несколькими ротами верных солдат совершить бросок от окраины к столице, захватить власть, заставить монарха быть исполнителем мятежной воли! Что может быть прекраснее? И сколь многозначительны эти совпадения: Риего тоже воевал с Наполеоном, тоже пребывал в несправедливой опале, тоже подполковник… Что это, если не указание свыше? Правда, дальнейшие события в Испании развивались не столь вдохновляюще: гражданская война завершилась французской интервенцией, поражением либералов, пленением и повешением Риего в ноябре 1823 года. Но это – следствие ошибок испанского вождя, их не допустит вождь русский.

Герой ведёт за собой толпу туда, куда укажет ему перст Божий. Так должно быть. Если же и случается не так, то это лишь досадное недоразумение.

Сергей Муравьёв-Апостол (из показаний на следствии Александра Поджио):

«La masse n'est rien, elle ne sera que ce que voudront les individus que sont tout»[25].

Сергей Муравьёв-Апостол (из «Записок» Ивана Горбачевского):

«…Солдаты и офицеры должны быть приготовляемы, но не должны знать ничего; они будут орудиями и произведут переворот».

Александр Пушкин:

Возглавив Васильковскую управу, дерзновенный Сергей Муравьёв-Апостол довольно скоро перехватывает у методичного Павла Пестеля инициативу в Южном обществе. Тихий, мирный Васильков становится центром самостоятельного, неподвластного Пестелю заговора.

Не то удивительно, что там и сям являются одержимые вожди, уверенные в своей избранности и покорности масс. Удивительно, что у них всегда находятся приверженцы и последователи. Помимо нескольких офицеров Черниговского полка, готовых в огонь и в воду, у Сергея Муравьёва-Апостола имелись два «верных Личарды» – старший брат Матвей и юный подпоручик Полтавского полка Михаил Бестужев-Рюмин. Этот последний, правда, вел свою игру… Факт, однако, что подполковник и подпоручик сдружились если не до полного единомыслия, то до вдохновенного взаимодействия.

К осени 1825 года васильковский заговор стал обретать контуры и наполняться энергией. В него вливаются молодые силы, именующие себя Обществом соединённых славян, – несколько десятков жаждущих действия офицеров 1-й армии. План захвата, а доведётся – и убийства «тирана» во время смотров и манёвров в будущем году согласован через князя Трубецкого с Северным обществом. Шпаги позвякивают в ножнах, и сапоги подплясывают от нетерпения – повторить и превзойти подвиг Риеги.

О кончине Александра I в Василькове узнали в последних числах ноября.

Из рукописи, найденной среди бумаг подполковника Черниговского полка Муравьёва-Апостола после его ареста:

«Бог умилосердился над Россиею – послал смерть Тирану нашему… Страдания наши тронули Всевышнего – днесь он посылает нам свободу и спасение… Отныне Россия свободна!»

Странное явление – убеждённость в своей правоте. Похоже, армейский штаб-офицер, лучше изъясняющийся по-французски, чем по-русски, искренне убеждён, что вся необозримая Россия думает и чувствует точно как он, только не может выразить этого должным образом…

Однако Россия не услышала восклицаний черниговского подполковника. Сначала спокойно присягнула новому «тирану» Константину, а через две недели принялась равнодушно переприсягать Николаю.

Происходившее сбило с толку всех. Боевитая Васильковская управа целый месяц фактически бездействовала. Да и как действовать? Её силы разбросаны по гарнизонам, не имеют ни плана, ни готовых ресурсов, ни надёжной связи между собой.

Между тем донос Майбороды[26] и розыски в бумагах Пестеля породили волну арестов. А 24 декабря, в ночь перед Рождеством, Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы узнали о событиях десятидневной давности в Петербурге. Узнали они об этом, когда прибыли по делам в Житомир, в штаб корпуса. Стало ясно: тайные общества раскрыты, ареста надо ожидать со дня на день. Что делать? Нести новому императору свои повинные головы? Или воспользоваться моментом, совершить дело, достойное Риеги? У испанца было всего две роты в начале восстания, у Сергея – полк Черниговский, полк Полтавский (полковник Тизенгаузен в заговоре), полк Ахтырский гусарский (командир Артамон Муравьёв – давно ли? два месяца назад – клялся собственноручно застрелить царя-«тирана»), затем 17-й егерский, за который ручался подпоручик Александр Вадковский, затем 8-я артиллерийская бригада, чуть не все офицеры которой состоят в Обществе соединённых славян. А стоит только восстать – поднимутся и другие. Прочь сомнения! Надо начинать, начинать как можно скорее! Немедленно!

На пути в Васильков братья заночевали в деревне Трилесы. Глубокой ночью с 28 на 29 декабря туда же прибыл командир Черниговского полка подполковник Густав Гебель с жандармом: у него был приказ об аресте обоих Муравьёвых, а вслед за ним четверо офицеров муравьёвского батальона, участников заговора. При попытке арестовать братьев Гебель подвергся нападению со стороны прибывших офицеров, был тяжело ранен (медики насчитают у него, помимо ударов прикладом, 14 штыковых ран и перелом руки). Офицеры подняли расквартированные в Трилесах и в ближайших деревнях две роты и двинулись на Васильков. Восстание началось. 31 декабря на площади в Василькове перед строем полка был прочитан необыкновенный текст. Читать его было приказано полковому священнику Даниилу Кейзеру. (За это отец Данило будет лишён сана, осуждён на тюрьму и ссылку; умрёт через 33 года ссыльнопоселенцем в Смоленской губернии и войдёт в историю как единственный декабрист духовного звания.)

Текст этот начинался как церковная проповедь: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» и построен как катехизис – в виде вопросов и ответов.

Из «Православного катехизиса» Муравьёва-Апостола – Бестужева-Рюмина:

Вопрос. Для чего Бог создал человека?

Ответ. Для того, чтоб он в Него веровал, был свободен и счастлив. б…с

Вопрос. Что значит быть свободным и счастливым?

Ответ. Без Свободы нет счастия. Святый апостол Павел говорит: «Ценою крови куплены есте, не будите раби человеком».

Вопрос. Для чего же русский народ и русское воинство несчастно?

Ответ. Оттого, что цари похитили у них Свободу.

Вопрос. Стало быть, цари поступают вопреки воле Божией?

Ответ. Да, конечно. Бог наш рек: «Болий в вас да будет вам слуга». А цари тиранят только народ.

Вопрос. Должно ли повиноваться царям, когда они поступают вопреки воле Божией?

Ответ. Нет. Христос сказал: не можете Богу работати и мамоне; оттого-то русский народ и русское воинство страдают, что покоряются царям.

б…с

Вопрос. Что же наконец подобает делать христолюбивому российскому воинству?

Ответ. Для освобождения страждущих семейств своих и родины своей и для исполнения святого закона христианского, помолясь теплою надеждою Богу, поборающему по правде и видимо покровительствующему уповающим твердо на Него, ополчиться всем вместе против тиранства и восстановить веру и свободу в России. А кто отстанет, тот яко Иуда предатель будет анафема, проклят. Аминь.

Всё ясно, не правда ли? Уничтожь царя, христолюбивое российское воинство, – и настанет счастье всеобщее, окончательное, то самое, для которого Бог создал человека. Убеждённый человек превращает Бога в орудие своей воли. Но Бог хитёр: Он не спорит, Он только делает по-своему.

С 8-й артиллерийской бригадой связаться не удалось. Артамон Муравьёв отказался действовать, не имея ни фуража, ни продовольствия для зимнего похода. Полтавский полк не шевельнулся. Друзья в Киеве не поддержали. 17-й Егерский передислоцирован. 31 декабря подполковник Муравьёв-Апостол скомандовал выступать в направлении на Житомир. 1 января повернули на Белую Церковь. К этому времени уже стало ясно: восстание захлебнулось. Чтобы удерживать над солдатами власть, вождь принялся раздавать деньги и водку. По пути движения полка начались грабежи, насилие, мародёрство. 3 января у села Устимовка мятежники были встречены правительственными войсками – несколькими ротами гусар и артиллерией. Подполковник скомандовал идти в атаку по открытому полю и не стрелять. Артиллерия открыла огонь картечью. Первым же залпом вождь восстания был ранен в голову, оглушён, контужен. После второго-третьего залпа солдаты побежали. За ними уже гнались гусары.

В результате этого – не рискнём сказать «боя» – убиты поручик Михаил Щепилло (один из пытавшихся спасти Сергея Муравьёва-Апостола от ареста в деревне Трилесы и напавший на полковника Гебеля) и шестеро солдат; застрелился девятнадцатилетний прапорщик Ипполит Муравьёв-Апостол (младший из братьев, ему девятнадцать лет)[27]; в плен взяты: подполковник Сергей Муравьёв-Апостол, отставной подполковник Матвей Муравьёв-Апостол, штабс-капитан Вениамин Соловьёв, поручик Анастасий Кузьмин (застрелился в этот же день), подпоручик Андрей Быстрицкий, подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин, 895 солдат (некоторые из них погибнут от телесных наказаний). Поручик Иван Сухинов скрылся (через полтора месяца он будет схвачен в Кишинёве).

4 января все пленные доставлены в Белую Церковь. Оттуда по отдельности – в Могилёв, в штаб 1-й армии (братья Сергей и Матвей уже не обнимутся никогда). Оттуда в Петербург. Сергей Муравьёв-Апостол – в кандалах, в сопровождении штаб-офицера и лекаря (ранение тяжёлое, нужно доставить живым). 20 января – в столице, той же ночью в Зимнем дворце – царский допрос. Из дворца – в крепость. Кандалы разрешено снять.

В своих показаниях Следственной комиссии Сергей Муравьёв-Апостол чистосердечен, пока речь идёт о нём самом, но о других – сдержан. Раскаивается в том, что многих вверг в беду, но не в самих намерениях. Золотой мальчик.

Впрочем, его поведение на следствии мало на что могло повлиять. Приговор ему, как предводителю военного мятежа, был предрешён. Он услышал его вместе с четырьмя товарищами по несчастью 12 июля. Возвращён в камеру. Вновь закован в кандалы (или связан, как утверждает безымянный помощник квартального).

Помощник квартального надзирателя:

«Никаких кандалов не было. Я как теперь вот на них смотрю. Только ремни…»

Несколько времени (сколько – неизвестно) оставалось до того, как прозвучат слова: «Пожалуйте, господа». Как раз хватило, чтобы написать (до чего неудобно это делать в оковах!) несколько строк карандашом на вложенном в Библию листке бумаги.

Предсмертная записка Сергея Муравьёва-Апостола, по-церковнославянски и по-французски. Представляет собой цитату из Послания апостола Павла Тимофею, глава 4, стихи 6–7:

«Се время моего отшествия наста. Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох. Et le tems du mon départ a approché. J'ai combattu le bon combat, j'ai achevé ma course, j'ai gard la foi. Epitre de A Paul à Timothée chap. IV[28].

Писано в крепости после объявления смертного приговора.

Сергий Муравьёв-Апостол 1826 году».

Обращаем внимание на особенность французского текста. «J'ai combattu le bon combat» («подвигом добрым подвизахся») можно перевести и так: «Я провёл славное сражение», и так: «Я бился в изрядной битве». Какое сражение имел в виду Муравьёв? Бородинское? Или у села Устимовка? Или какое-то совсем иное? Неведомо.

Дело № 4

Из приговора Верховного уголовного суда:

«…По собственному его признанию, имел умысел на цареубийство, изыскивал к тому средства, сам вызывался на убийство блаженные памяти государя императора и ныне царствующего государя императора, избирал и назначал лица к свершению оного; имел умысел на истребление императорской фамилии, изъявлял оный в самых жестоких выражениях рассеяния праха, имел умысел на изгнание императорской фамилии и лишение свободы блаженные памяти государя императора и сам вызывался на совершение сего последнего злодеяния, участвовал в управлении Южного общества, присоединил к оному Славянское, составлял прокламации и произносил возмутительные речи, участвовал в сочинении лжекатехизиса, возбуждал и приготовлял к бунту, требуя даже клятвенных обещаний целованием образа, составлял умысел на отторжение областей от империи и действовал в исполнении оного, принимал деятельнейшие меры к распространению общества привлечением других, лично действовал в мятеже с готовностию пролития крови, возбуждал офицеров и солдат к бунту и взят с оружием в руках».

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин

Вероисповедание православное. Закону привержен, но на исповеди и у причастия бывал не каждогодно.

Родился 23 мая 1801 года в селе Кудрёшки Горбатовского уезда Нижегородской губернии. В следственном деле неверно указан возраст – 26 лет, отчего годом рождения долгое время считали 1799. Истинная дата установлена по записи в церковной метрической книге.

Отец – Павел Николаевич Бестужев-Рюмин, городничий в Горбатове; вышел в отставку в чине надворного советника. Мать – Екатерина Васильевна, урождённая Грушецкая, племянница второй жены Ивана Матвеевича Муравьёва-Апостола. Старшие братья – Иван и Николай.

Образование домашнее. В 1818 году поступил юнкером в Кавалергардский полк; в марте 1820 года переведён в лейб-гвардии Семёновский полк подпрапорщиком; в декабре, после возмущения в полку, отправлен в Полтавский пехотный полк тем же чином; через месяц, в январе 1821 года, произведён в прапорщики; в 1824 году – в подпоручики.

Женат не был. Детей не имел.

Арестован 3 января 1826 года.

Осуждён вне разрядов, казнён через повешение 13 июля 1826 года в Петербурге.

Мишель Бестужев-Рюмин. Странный молодой человек.

Мы даже не можем представить, как он выглядел: не существует ни единого портрета, лишь беглая карандашная зарисовка в профиль, сделанная во время допроса, по одним сведениям, помощником правителя дел Следственной комиссии Адлербергом, по другим – секретарём Андреем Ивановским. Трудно составить о нём определённое впечатление. Его образ в свидетельствах современников противоречив и неясен.

Иван Дмитриевич Якушкин, декабрист:

«Странное существо был этот Бестужев-Рюмин. Если про него нельзя было сказать, что он решительно глуп, то в нём беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка. В обыкновенной жизни он беспрестанно говорил самые невыносимые пошлости и на каждом шагу делал самые непозволительные промахи».

Николай Греч:

«…Нечестивый, бестолковый фанатик, не знавший сам, что говорит и делает».

Юзеф Казимир Игнаций Руликовский, помещик (оригинал по-польски):

«…Очень обходительный, имел приятную и милую внешность; смелый и красноречивый…»

А вот мнение о Бестужеве-Рюмине советского историка Милицы Васильевны Нечкиной:

«Энергичный и талантливый, всецело отдающий себя подготовке восстания, выдающийся организатор движения и пламенный оратор».

Он сам прекрасно знал эту свою особенность – производить впечатление дурачка, причём даже на людей самых близких. За два года до ареста он задумал было жениться, однако не получил на то согласия от своих родителей. По этому поводу писал посвящённому в семейные дела приятелю (оригинал по-французски): «Они уверены, что я простачок, которого всякий проведёт в собственных интересах. Я не знаю, утешительно ли такое мнение о 24-летнем сыне, но мне хочется верить, что оно несправедливо».

Кстати, о родителях. Принято считать, что они были какие-то заштатные дворяне, не чета тем же Муравьёвым или Пестелю. Действительно, отец Мишеля, Павел Николаевич Бестужев-Рюмин, хотя и хорошего рода (дальний родственник известного канцлера елизаветинских времён), в чинах не преуспел и, отслужив городничим в провинциальном уездном Горбатове (помните городничего в «Ревизоре»?), вышел в отставку надворным советником[29]. Не имея собственных больших владений, он жил в имении жены, в Кудрёшках, возле городишки, в котором нёс службу. Однако жена его, маменька Мишеля и владелица Кудрёшек, происходила из рода Грушецких и состояла в свойстве не с кем-нибудь, а с самими царями Романовыми. Её прапрадед приходился двоюродным братом царице Агафье.

Девица Агафья Семёновна из польско-русского рода Грушецких в 1680 году была избрана в невесты юному царю Фёдору Алексеевичу. Ей недолго суждено было пребывать в царицах – ровно год, до безвременной кончины в родах. Сын, царевич Илья, пережил мать всего на неделю. Посему её родня, Грушецкие, не успели закрепиться у престола. Заметим, однако, что сестра царицы Агафьи, Анна, была выдана замуж за князя Василия Сибирского, потомка Кучума; их правнук, генерал-лейтенант Александр Сибирский, окажется дивизионным командиром полковника Пестеля. Так что большой вопрос, кто знатнее – сын сибирского генерал-губернатора и потомок шута Пестель или Мишель Бестужев-Рюмин, родня в пятом колене князя Кучумовича Сибирского и царицы Агафьи.

Такое родство не может не подхлёстывать самолюбие сына уездного городничего.

Ах, Мишель, Мишель… А почему, собственно, Мишель? Михайло Павлович – так его именуют непросвещённые люди, крестьяне да чиновники. А в кругу равных имя его звучит на парижский лад. Как видно, в семействе отставного надворного советника не в чести была русская речь, ибо сын его, когда угодит в крепость, вынужден будет просить у Следственной комиссии позволения давать письменные показания по-французски, поелику он, «к стыду своему, по-русски изъясняться менее привычен». В таковом прошении ему будет строго отказано, однако разрешено пользоваться словарями. И из его камеры № 17 в Невской куртине (слышимость там, надо сказать, отменная) дни напролёт будет доноситься шелестение словарных страниц[30].

А покамест семнадцатилетний юноша со сложным характером определяется на службу. Готовится (как сам потом укажет следствию) к карьере дипломата – не без оснований, поскольку скрытность и умение прикидываться простачком весьма уместны в этой профессии. Экзамены специальной комиссии при Московском университете, необходимые для продвижения по статской службе, сданы на «хорошо» и «очень хорошо» и получен аттестат. Однако за этим следует определение юнкером в Кавалергардский полк и переезд в Петербург.

Думаем, не обошлось без протекции. В этот полк не так-то просто попасть. Младшие офицеры-кавалергарды бывают приглашаемы на домашние балы в великокняжеский Аничков дворец, ибо они отменные партнёры в танцах. Кстати, тут заключена подсказка относительно внешности Мишеля, которую никто не запечатлел ни в портретах, ни в мемуарах: он, скорее всего, был статный голубоглазый блондин, ибо таковых предпочитали брать в кавалергарды.

Полтора года службы в «гвардии кавалеров» завершились, однако, переводом в Семёновский полк. Причины таковой перемены доподлинно неизвестны, но, видимо, связаны с каким-то служебным конфликтом. В письмах близких и в документах имеются невнятные указания на «недолжное поведение» и служебное нерадение эстандарт-юнкера Бестужева: к примеру, 12 ноября 1819 года – наряд на три дежурства вне очереди «за незнание своего дела». Любопытно, что в этом же приказе взыскание в виде одного внеочередного дежурства наложено на юнкера Ивана Анненкова «за то, что у него каска не вычищена». Через шесть с половиной лет оба они, Бестужев-Рюмин и Анненков, снова окажутся в одном списке наказанных, и вновь с разницей в две ступени: первого осудят вне разрядов – на смертную казнь, второго – на 15 лет каторги по второму разряду.

Перевод в Семёновский полк можно было бы считать большой удачей – как-никак его императорского величества полк! – если бы не одно печальное обстоятельство: всего через полгода, в октябре 1820-го, разыгралась «семёновская история», которая вдребезги разбила карьерные амбиции многих блистательных офицеров[31]. Наш юный Мишель был низвергнут туда же, куда и мужественный Сергей Муравьёв-Апостол, – в Полтавский пехотный полк, прапорщиком.

Где и когда познакомились эти двое, умница Серж и чудаковатый Мишель? Точно сказать трудно: быть может, в Семёновском полку, а возможно, и раньше, во время пребывания Двора и сводного гвардейского корпуса в Москве в конце 1817 – начале 1818 года. Это тем более вероятно, что их родители были связаны свойством: мать Мишеля доводилась племянницею мачехе Сергея. Во всяком случае, уже в Полтавском полку они друзья, и потом, после перевода Сергея в Васильков, дружба их крепнет, невзирая на разность в возрасте и чине. Странная дружба, заботливая и нежная, хотя и не чуждая разногласий и даже полуссор, как бывает между близкими людьми.

Неизвестный рассказчик (возможно, со слов Матвея Муравьёва-Апостола):

«Сначала Сергей Иванович Муравьёв-Апостол постоянно вышучивал Михаила Павловича Бестужева-Рюмина в своём офицерском кружке как неосновательного, слабохарактерного юношу. Эта забава очень не нравилась Матвею Ивановичу. Он наконец начал выговаривать брату, что не с его добрым сердцем злоупотреблять детскою привязанностию молодого человека, если и бесхарактерного, еще не установившегося, но все-таки человека не без известных дарований. Сергей Иванович с благодарностью обнял своего старшего брата, который во многом его сдерживал. После этого он уже стал относиться к Бестужеву-Рюмину сердечно, по-дружески и впоследствии принял членом Тбайногос Оббществас. Польщённый приятной переменой обхождения своего кумира, восторженный юноша привязался к Сергею Ивановичу до безумия, безусловно верил в непогрешимость его действий и в полный успех всякого его предприятия…»

Сергей Муравьёв-Апостол ввёл друга в Южное общество, но если бы он этого не сделал, Мишель нашёл бы способ проникнуть туда сам. Очень скоро выяснится, что несуразный прапорщик (с мая 1824 года подпоручик) для дела тайного общества значит больше, чем иные полковники. Кстати, полкового командира сорокапятилетнего полковника Тизенгаузена он не только вовлечёт в заговор, но будет вертеть им как куклой в интересах дела.

Секрет Бестужева-Рюмина в том, что он – революционер, заговорщик, карбонарий не в силу стечения обстоятельств, а по природе.

Он, пожалуй, единственный настоящий заговорщик среди играющих в заговоры участников декабристских «тайных» обществ. По своим личным качествам, по образу действий он – предтеча организаторов революционного террора последующих времён: зловещего Сергея Нечаева, конспираторов-народовольцев, беспощадных эсеров. То же стремление идти избранным путём до конца, то же подчинение нравственных принципов – «вопросов чести» – потребностям дела, то же умение скрывать свои намерения, менять образ, лицедействовать, и это при полном отвержении внешнего честолюбия. Для Рылеева, Пестеля, Муравьёва-Апостола на первом месте различно понимаемая слава; для Бестужева-Рюмина – дело и конечная цель. Те – не могут поступаться честью или играть дурацкие роли. Он – может.

Иван Якушкин:

«Решительный до безумия в своих действиях, он не ставил никогда в расчёт препятствий, какие могли встретиться в предпринимаемом им деле, и шёл всегда вперёд без оглядки».

Начальник штаба 1-й армии барон Толь (оригинал по-немецки):

«Он был главным связующим звеном между заговорщиками».

Рискнём предположить: если бы замыслы южных заговорщиков осуществились, во главе дела стал бы он, Михаил Бестужев-Рюмин. Во всяком случае, для подготовки военного восстания он сделал больше, чем его старшие соратники, вместе взятые.

Наиболее значимы два его деяния: установление контактов с Польским патриотическим обществом и объединение Южного общества с Обществом соединённых славян.

Первое представляло собой чисто национальное объединение офицеров и шляхетства, ставившее целью восстановление независимой Польши в границах как минимум 1772 года и, как следствие, отторжение от России огромных территорий. С русскими тайными обществами, дышавшими патриотическим духом, ему было явно не по пути. Неудивительно, что весть о переговорах с поляками вызвала холодную реакцию Сергея Муравьёва-Апостола и ярое негодование Михаила Орлова. Последний назвал действия Бестужева-Рюмина вздором, его самого нерусским и порвал отношения с Васильковской управой. Что ж, невелика потеря после отстранения Орлова от командования дивизией. Зато восстание в армии Царства Польского, ежели оно случится, отвлечёт главные силы русского царя. К тому же главнокомандующий польским войском – цесаревич Константин; он либо присоединится к восстанию против брата, либо окажется заложником в руках повстанцев. Нужно ли объяснять, сколь выгодны оба варианта для дела? Беспринципно, но целесообразно. Заметим, и тут Бестужев-Рюмин прокладывает путь будущим российским революционерам вплоть до Ленина: все они так или иначе будут играть на польском вопросе.

Впрочем, Бестужев-Рюмин прекрасно понимал, что с поляками его сближают лишь ближайшие тактические цели. Нужны люди, преданные идее русской революции. Таковых он нашёл среди членов Общества соединённых славян (характерное название).

Этот союз возник в 1823 году на основе идеи совершенно фантастической, а потому милой сердцу русской офицерской молодёжи: объединения всех славянских народов и стран в единую федеративную республику. Каким образом в этом государстве уживались бы хорваты и сербы, болгары и македонцы, почему к оному братству причислялись венгры, албанцы и валахи, куда следовало бы девать мордву, татар, бурят и прочих подданных русского царя – на эти вопросы ответов не имелось, да они не очень-то интересовали участников общества. Было бы за что бороться, а главное – против кого. А борьбы-то они жаждали настоящей, такой, чтобы небу стало жарко. Создатели общества и большинство членов – молодые армейские обер-офицеры, прапорщики и подпоручики, горько переживавшие, что на их долю не досталось крови и славы Наполеоновских войн. К тому же мелкопоместные или вовсе безземельные дворяне, обречённые долго тянуть служебную лямку и не имеющие надежд вырваться из могилёвско-бобруйско-житомирско-волынской глуши иначе как путём революции. Бестужев-Рюмин оценил взрывной потенциал этой искренней, чистой и наивной публики. В сентябре 1825 года, во время пребывания войск в полевых лагерях близ Лещина, вожди объединённых славян были представлены «апостолу Сергею». В ходе бурных дискуссий славянское общество влилось в состав Южного, образовав крайне-радикальное его крыло. Никто из «славян» не был согласен на что-либо меньшее, чем цареубийство и немедленное установление республики.

После присоединения Общества соединённых славян заговор начал обретать плоть и кровь. Несколько полков и 8-я артиллерийская бригада – это больше, чем всё, что было в распоряжении васильковцев ранее. Если бы далее всё потекло в том же русле… Но…

Смерть – тот рычаг, которым Бог переменяет человеческие умыслы.

Захваченный, как и все, врасплох кончиной государя и внезапным политическим водоворотом, Бестужев-Рюмин – единственный, кто сделал всё, что мог, для общего дела. Но что он мог? Десять дней от начала необратимого развития событий до ареста заполнены непрерывным движением. 25 декабря он встречает Рождество в Василькове, на квартире Сергея, пребывая ещё в мирной надежде – получить отпуск, посетить могилу матери, повидаться с недавно овдовевшим отцом. Сам Сергей вместе с братом Матвеем поехал в Житомир, в штаб корпуса, «просить корпусного командира о исходатайствовании сего позволения Бестужеву» и повидаться с Александром и Артамоном Муравьёвыми. Праздничное настроение омрачено невнятными вестями о вступлении на престол Николая, а затем и вовсе уничтожено явлением жандармских офицеров с приказом об аресте подполковника Муравьёва-Апостола. Едва жандармы ушли, Мишель мчится спасать друга и находит его 27 декабря в Любаре у Артамона Муравьёва; там вовсю обсуждают свежие известия из Петербурга. Предупредив Сергея, Мишель спешит далее, имея намерение связаться со «славянами», но в местечке Коростышеве едва не попадает в руки жандармов. Дороги на север и на запад для него закрыты, остаётся только путь назад, в Васильков. Туда он прибывает 30 декабря и присоединяется к мятежу. Рассказывают, что это именно он дочитывал перед строем «Катехизис», когда голос батюшки Данилы пресёкся от страха.

События следующих дней описаны выше.

3 января подпоручик Бестужев-Рюмин взят в плен в поле у Устимовки и приведён вместе с другими мятежниками в Белую Церковь.

19 января доставлен в оковах в Петербург, в Главный штаб. Допрошен государем и отправлен в Петропавловскую крепость.

Собственноручная записка его императорского величества Николая Павловича:

«Присылаемого Рюмина посадить по усмотрению и содержать как наистроже. Дать писать, что хочет».

Из письма Михаила Бестужева-Рюмина императору Николаю I от 26 января 1826 года (оригинал по-французски):

«Государь!.. я принял решение просить у Вас аудиенции, чтобы искренно изложить всё о положении вещей, об организации выступления, о разных мнениях в Обществе, о средствах, которые оно имело в руках… Есть много вещей, которых… я не могу открыть Вашим генералам; о том я сообщил бы очень подробно Вашему Величеству».

Аудиенции, разумеется, не было.

Письменные показания Бестужева-Рюмина, данные им в ходе следствия, подробны, тщательно обдуманы и выстроены таким образом, чтобы, не сболтнув лишнее, добиться у суда снисхождения. В отличие от друга Сергея, он, по-видимому, рассчитывал на таковое.

Но суда тоже не было – был только приговор. Без снисхождения.

Помощник квартального надзирателя:

«Тут я один раз в жизни и видел виселицу. Это просто, братец мой, качели. Знаешь, как качели делают на двух столбах с перекладиной? Ну, вот тебе и виселица. Качели! только вместо доски к перекладине на верёвках людей подвесят. б…с Мы могли хорошо видеть их лица. Они были совершенно спокойны, но только очень серьезны, точно как обдумывали какое-нибудь важное дело. б…с Солдаты этак осужденных сзади натискивали, чтоб они знали, куда идти. Так они все подвигались понемножку вперед, по этому деревянному откосу; наконец стали на место. Страшно, братец! ух, страшно! У нас волосы стали дыбом на голове, когда мы подошли под перекладину. Тут нас свели прочь, и мы немножко вздохнули. У меня еще беда, в правый ботфорт попал камушек, а может быть, сухая хлебная крошка, черт её, не знаю! Только тёрло мне, братец мой, ногу ужасно. До крови ведь стёр».

Дело № 5

Из приговора Верховного уголовного суда:

«…По собственному его признанию, умышлял на цареубийство и истребление всей императорской фамилии и был предназначен посягнуть на жизнь ныне царствующего государя императора, не отрекся от сего избрания и даже изъявил на то согласие, хотя уверяет, что впоследствии поколебался, участвовал в распространении бунта привлечением многих членов, лично действовал в мятеже, возбуждал нижних чинов и сам нанес смертельный удар графу Милорадовичу и полковнику Стюрлеру и ранил свитского офицера».

Пётр Григорьевич Каховский

Вероисповедание православное.

Время и место рождения достоверно неизвестны; вероятнее всего, 1797 год, село Преображенское Смоленского уезда Смоленской губернии.

Отец – Григорий Алексеевич Каховский, коллежский асессор. Мать – Нимфодора (Настасья) Михайловна, урождённая Оленина. Оба родителя умерли до 1825 года. Из родственников известен брат Никанор Григорьевич, капитан-лейтенант в отставке.

Обучался в пансионе при Московском университете. В 1816 году поступил юнкером в лейб-гвардии Егерский полк; в том же году разжалован в рядовые с переводом на Кавказ в линейный батальон 7-го Егерского полка; в 1817 году по высочайшему повелению произведён в юнкеры за отличие; в 1818 году – в портупей-юнкеры; в том же году переведён корнетом в Астраханский кирасирский полк; в 1819 году произведён в поручики. В 1821 году за болезнию уволен от службы тем же чином. Наград не имел.

Женат не был. Детей не имел.

Участвовал в происшествии на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Арестован 15 декабря.

Осуждён вне разрядов, казнён через повешение 13 июля 1826 года в Петербурге.

Биография Петра Каховского, довольно тёмная и неясная, высвечена двумя яркими датами: 14 декабря 1825 года и 13 июля 1826 года. Вспышка! Выстрел. Раненый всадник припадает к луке седла, конь уносит его в декабрьскую мглу. Вспышка! Еще выстрел, человек в гренадерском мундире падает на затоптанный снег… И снова вспышка – виселица на фоне рассвета, пять коконов на верёвках под перекладиной – сейчас из-под них выбьют скамью… Темнота.

О детстве и юности Петра известно довольно мало. Лишь несколько фраз из писем знакомых да строчки косвенных документов проливают некий свет на историю его семейства. Из этих отрывочных источников мы узнаём, что отец его, Григорий Алексеевич, имел скромный титул коллежского асессора и владел небольшим имением Преображенское близ Смоленска, мать же, Настасья Михайловна, происходила из рода смоленских Олениных.

Однако и эти скудные сведения заключают в себе нечто интересное. В смоленских пределах известно было несколько помещиков Каховских, и все они принадлежали к оному разветвлённому роду. Генеалогия их и родственные связи прослеживаются плохо, однако можно быть уверенным, что Григорий Алексеевич приходился родственником, хотя и дальним, генералу от инфантерии Михаилу Васильевичу Каховскому, нижегородскому генерал-губернатору, а тот был женат на Марии Денисовне, урождённой Давыдовой, двоюродной сестре поэта Дениса Давыдова и декабриста Василия Давыдова. Эта своенравная Мария смогла добиться расторжения брака с генералом Каховским и второй раз вышла замуж за Петра Ермолова, от которого родила сына Алексея, будущего героя Отечественной войны и завоевателя Кавказа. При этом в первом браке она успела произвести на свет сына Александра, который в 1798 году с группой товарищей составил тайное общество (так называемое Общество каналий), в котором вынашивались планы свержения и даже убийства императора Павла I. Заговор был раскрыт, полковник Александр Каховский отделался парой лет заключения в крепости и остаток дней доживал в своём смоленском имении. Вполне возможно и даже очень вероятно, что отец нашего героя поддерживал отношения с опальным родственником. Юному Петру Каховскому было с кого брать пример в цареубийственных умышлениях.

Что же касается матери, Настасьи Михайловны, то и у неё имелась достойная родня: её племянница, дочь брата Ивана Михайловича Оленина, была замужем за помещиком Пассеком, приятелем будущего декабриста Якушкина, а жена того же брата Ивана приходилась тёткой другому будущему декабристу – Повало-Швейковскому.

Как видим, родственные связи предопределяют в Петре Каховском бунтаря и заговорщика.

Только со слов самого Петра Григорьевича мы узнаём, что учиться он был отдан в Московский университетский благородный пансион. В этом же заведении учились будущие декабристы Николай Тургенев, Владимир Раевский, Иван Бурцев, Николай Крюков, но ни один из них не вспоминает об однокашнике Каховском. Правда, все они старше или младше его, так что в школьном коллективе вполне могли друг друга не заметить.

Всезнающий Николай Греч, опять же со слов Каховского, передаёт интересную историю про приключения в 1812 году в занятой французами Москве:

«Пансион разбежался, и Каховский остался где-то на квартире. В этом доме поселились французские офицеры и с мальчиком ходили на добычу. Однажды приобрели они несколько склянок разного варенья. Нужно было откупорить. За это взялся Каховский, но как-то неосторожно засунул палец в горлышко склянки и не мог его вытащить. Французы смеялись и спрашивали, как он освободит свой палец. „А вот как!“ – сказал мальчик и, размахнувшись, разбил склянку об голову одного француза».

Если год рождения в следственном деле указан верно, то Каховскому в это время 14–15 лет. «Это начало обещало многое, – прибавляет Греч, – и он сдержал обещанное». Сущая правда, однако на этот раз Каховский отделался побоями; в другой раз дело кончится виселицей…

Тот же мемуарист кратко и нелицеприятно описывает его внешность в зрелые годы:

«Он был человек с виду невзрачный, с ничтожным лицом и оттопырившейся губою, которая придавала ему вид какой-то дерзости».

Насчёт дерзости – да, но относительно невзрачности позволим себе усомниться. В двадцатилетнем возрасте Каховский принят корнетом в Астраханский кирасирский полк, а это значит, что роста он был значительного и телосложения крепкого. Кирасиры – тяжёлая кавалерия, задача коей – кромсать пехоту трёхфунтовыми[32] палашами. Тут нужны мощь и стать; кстати, и твёрдая рука, в которой не дрогнет увесистый кавалерийский пистолет. Эти качества – твёрдость руки и меткость – станут для него роковыми.

Ко времени перехода в кирасиры за ним уже числилось многое, помимо патриотической истории о банке с вареньем. Поступил юнкером в гвардейский Егерский полк – и тут же по повелению шефа полка цесаревича Константина Павловича разжалован в солдаты (как написано в приказе, за «шум и разные неблагопристойности в доме коллежской асессорши Вангерсгейм, за неплатеж денег в кондитерскую лавку и леность к службе») и отправлен на Кавказ. «За разные шалости в армии» не раз бывал «в штрафах». Заметим: слово «шалость» здесь родственно не игривому «шалун», а опасному «шалый». Каховский – шалый человек. Это подтвердилось и на Кавказе: не успел прибыть в линейный батальон, как уж снова произведён в юнкера за отличие – явно за боевое: какое ещё отличие может быть на Кавказе? Оттуда перешёл, как сказано, в кирасиры, и уже через год – поручик. Очень быстрое продвижение для недавно разжалованного. Но успешная служба вдруг прерывается: сначала отпуск «за болезнию», потом и вовсе увольнение. Какая такая болезнь сразила 23-летнего кирасира? Ни от кого, кроме как от самого больного, мы о ней ничего не услышим. Вероятный диагноз: нелады с сослуживцами и начальством. По-другому говоря – шалость.

Следующие три года его биографии – полный провал. Где он и чем занимается – известно только с его слов, и как-то невнятно. То ли тоскует в своём смоленском имении, то ли исцеляется на кавказских водах, то ли прохлаждается за границей. Последнее сомнительно: откуда деньги? Кстати, материальная составляющая его жизни тоже какая-то тёмная, неясная. По формулярному списку числится за ним подмосковное имение в 230 душ, а на деле – ни гроша денег и крохотное смоленское поместье, разделённое с братом. Промотал? Отписал кому-то? Неясно. В декабре 1824 года он явится в Петербурге – гол как сокол.

Правда, перед этим луч света сверкнёт в этой странной судьбе.

Конечно же, любовь. Или, по крайней мере, влюблённость.

И тут перед нами предстаёт совершенно другой Каховский, не похожий ни на шалого кирасира, ни на невзрачного неудачника с оттопыренной губой.

Из письма осьмнадцатилетней Sophie Салтыковой подруге Alexandrine от 22 августа 1824 года (оригинал, разумеется, по-французски):

«Пётр Григорьевич Каховский, двоюродный брат тётушки… приехал из Смоленска в Крашнево… Ах, дорогой друг, что это за человек! Сколько ума, сколько воображения в этой молодой голове! Сколько чувства, какое величие души, какая правдивость! Сердце его чисто, как кристалл».

Сочинительница сего послания – дочь Михаила Александровича Салтыкова, камергера и чиновника Коллегии иностранных дел. Писано в Крашневе, имении ее дядюшки по матери, Петра Пассека, того самого, чьим другом был Якушкин, а женой – двоюродная сестра Каховского. Из этого же письма мы, между прочим, узнаём, что Каховский дружен с Вильгельмом Кюхельбекером, и сей последний тоже гостит у Пассеков. Когда и где успели подружиться? Вероятно, на Кавказе, где Кюхельбекер служил под началом Ермолова. Поистине, узок круг!

Отношения молодого человека и барышни приобретают вполне закономерный характер, о чём Софи не может не поведать Александрине:

«Наши беседы с ним вдвоём день ото дня становились всё более частыми… Я почувствовала, что полюбила его всею душою… За столом, украдкою, мы бросали взгляды друг на друга и тотчас отводили глаза в сторону, причём оба краснели».

Конечно, тут много изящной словесности – недаром обе корреспондентки воспитывались в петербургском девичьем пансионе мадам Шрётер и словесности обучались у известного литератора Петра Александровича Плетнёва. Нас, однако, более интересуют не чувства юной девы, а те качества, которые она обнаруживает в отставном поручике:

«Он также очень образован, очень хорошо воспитан, и хотя никогда не говорит по-французски, однако знает этот язык, читает на нём, но не любит его в такой мере, как русский; это меня восхитило, когда он мне сказал об этом. Русская литература составляет его отраду; у него редкостная память, – я не могу сказать тебе, сколько стихов он мне продекламировал! и с каким изяществом, с каким чувством он их говорит! Пушкин и в особенности его „Кавказский пленник“ нравятся ему невыразимо; он знает его лично и декламировал мне много стихов, которые не напечатаны и которые тот сообщал только своим друзьям. б…с Он говорит, что ему мало вселенной, что ему всё тесно и что он уже был влюблён с семи лет…»

Что-то неожиданное, до странности противоречивое открывается в этом покорителе девичьего сердца, который «по-французски не говорит, но знает». То ли лорд Байрон, которому мало вселенной, то ли Хлестаков: «Я, признаюсь, литературой существую… С Пушкиным на дружеской ноге». Заметим: нигде, кроме этого письма, не находится упоминаний о знакомстве Каховского с Пушкиным. Возможно, прихвастнул.

Чувствительная Софи ещё долго рассказывает подруге о достоинствах «милого Пьера» и пространно излагает содержание своих с ним возвышенных бесед, но это уже чистая беллетристика, роман в письмах. Однако же несомненно, что и в жизни роман имел место. Как известно, жизненные истории несколько отличаются от литературных. Поэтому сократим повествование до лапидарного эпилога: Каховский сватался, ему было отказано. Ничего удивительного в этом нет: она богата, он беден. Злые языки утверждали, что отставной поручик проигрался в пух и хотел удачной женитьбой поправить своё состояние. Возможно, это неправда и милый Пьер действительно не мыслил жизни без своей Софи. Известно, что в конце 1824 года он последовал за ней в Петербург и там получил окончательный и бесповоротный отказ.

Луч света погас. Но занималась уже заря главного дня в жизни Петра Григорьевича: он вступил в Северное общество.

Есть люди, в которых странным образом уживается несоединимое – буйство и нежность; ухо, внемлющее гармонии, и пятерня, тоскующая по пистолету. Мы не знаем, за что Каховский был разжалован в солдаты, но, во всяком случае, не за чтение стихов барышням при луне. Нам неведомо, чем пленил он юную воспитанницу Плетнёва, но уж точно не меткостью стрельбы по живым мишеням. Тем не менее в его натуре соединилось то и это. В тайном обществе цареубийц он оказался, вероятно, благодаря дружбе с Кюхельбекером: кто ещё мог ввести интересующегося поэзией отставного кавалериста в круг петербургских вольнодумцев? Сама по себе эта дружба представляет собой воплощённое единство противоположностей: астраханский кирасир и чудак-лицеист. Да и была ли это дружба или взаимное притяжение двух внутренне одиноких людей?

Каховский, безусловно, одинок. В мемуарах декабристов он – как чёрная тень: появляется редко. Не видно рядом с ним ни родни, ни друга – никого, за исключением близорукого и тугоухого Кюхли. Да и этот в будущем постарается не вспоминать о повешенном приятеле, которого уличал на очной ставке…

(Впрочем, один раз вспомнит. Об этом – в самом конце главы.)

Каховский был принят в общество Рылеевым и с ним, как ни с кем другим, сблизился в последний год перед катастрофой. Правда, это было странное сближение.

Барон Владимир Штейнгель, из «Записок о восстании»:

«К несчастию, под рукою у Рылеева находился человек, чем-то очень огорчённый, одинокий, мрачный, готовый на обречение, одним словом – Каховский».

Во мнении окружающих (и участников заговора, и посторонних) Каховский сделался чем-то вроде кинжала в руках Брута-Рылеева. Мы выскажемся осторожнее: дружбы между ними не было, но имел место взаимный интерес. Каховский бедствовал, иной раз не имел копейки, должал, голодал; Рылеев поручался по его векселям, иногда ссужал деньгами, но не из филантропии (практичен был Кондратий Фёдорович, если не сказать, прижимист), а с намерением подчинить бесповоротно. Он, как артиллерист, оценил твёрдость руки кирасира и контрастность его характера: такое орудие только успей вовремя зарядить и верно направить. Однако Каховский и сам искал случая совершить что-нибудь необыкновенное, такую шалость, чтобы прогреметь на весь мир.

Но всё это – намерения и разговоры. Неизвестно, выстрелило бы заряженное орудие или порох отсырел бы от долгого лежания без дела. С получением известия о смерти государя события понеслись стремительно, затягивая в свой водоворот людей, лошадей и предметы.

О событиях 13–14 декабря и о роли в них Каховского свидетели, конечно же, дают совершенно разные показания. Сам ли он вызвался быть тираноубийцей, Рылеев ли навязал ему эту роль – вопрос запутанный, предмет нескольких очных ставок. Установленным является тот факт, что вечером 13-го Каховский был на совещании у Рылеева и днём 14-го явился на Сенатскую площадь в партикулярном сюртуке и фуражке, но с пистолетом и кинжалом наготове. Ожидалось, что он пойдёт стрелять в Николая, но этого не произошло.

Из вопросных пунктов Рылееву и его ответов 24 апреля 1826 года.

Следователь, генерал-адъютант Бенкендорф. Действительно ли на одном из совещаний ваших Каховский произнёс: «С этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только»?

Рылеев. Не знаю. При мне этого не было. Но однажды утром, кажется, дни за два до 14 декабря, входит он ко мне и говорит: «Ну что ж, господа! ещё нашёлся человек, готовый пожертвовать собою. Мы готовы убить кого угодно для цели общества».

Бенкендорф. Действительно ли 13 декабря ввечеру вы, обняв Каховского, сказали: «Любезный друг, ты сир на сей земле; я знаю твоё самоотвержение… Истреби Царя!»?

Рылеев. 13 декабря, ввечеру я действительно предлагал Каховскому убить ныне царствующего государя.

Бенкендорф. На вопрос, какие может найти к тому средства, вы предлагали ему надеть офицерский мундир и рано поутру, прежде возмущения, идти во дворец и там убить Государя? или на площади, когда выедет Его Величество?

Рылеев. Я говорил, что это можно исполнить на площади.

Рылеев имел в виду Дворцовую, где Николай принимал присягу верных полков. Но всё случилось на другой площади и по-иному.

Мятежные войска стояли в бездействии между бронзовым Петром и Сенатом, согревая себя криками: «Ура! Константин!» Было холодно. Офицеры и штатские беспорядочно перебегали туда-сюда, размахивая руками и оружием. Кругом густела и шумно волновалась любопытствующая публика, словно перед ярмарочным балаганом. Время от времени на пространстве, стеснённом оградой строящегося Исаакиевского собора, появлялось то или иное начальственное лицо, пытающееся уговорить бунтующих, но тут же отправлялось восвояси под гогот и улюлюканье толпы. Приезжал митрополит Серафим, растерянный, боязливый старик, и тоже был прогнан.

Вдруг солдаты первой шеренги вытянулись без команды и сделали «на караул», в их глазах как будто заиграли походные огни. К мятежному каре приблизился всадник в генеральском мундире, верхом на гнедой конногвардейской лошади. Он возгласил, сжимая рукоять шпаги, и слова его отражались световым эхом на солдатских лицах.

– Ручаюсь этою шпагою! Цесаревич жив! Я сам получил от него письмо! Он добровольно отрёкся от престола!

Кто-то с ружьём в унтерской шинели подбежал, ударил всадника штыком в бок. Генерал, не обернувшись, отвёл рукою колющую сталь, набрал в грудь воздуха, будто намереваясь выкрикнуть что-то последнее, самое главное. Солдаты замерли, готовые повиноваться его магическому слову. В сей момент звук, похожий на хлопок пробки от шампанского, разнёсся над площадью и тут же повторился то ли эхом, то ли повторными хлопками. Один был выстрел? Или несколько? Об этом потом говорили по-разному. Но многие видели, как перед тем высокий господин в штатском сюртуке и фуражке выбросил вперёд руку с пистолетом. Генерал шатнулся как от удара и стал заваливаться набок. Лошадь, не правимая никем, повлекла его в сторону от каре. Его сняли с седла, унесли.

Первой кровавой жертвой этого странного дня стал военный генерал-губернатор Петербурга, любимый солдатами граф Милорадович. Вторым вскоре станет полковник Стюрлер, прибежавший на площадь увещевать своих лейб-гренадеров. Оба ранены пистолетными пулями, первый не доживёт до утра, второй умрёт на следующий день. Кто стрелял и чьи именно выстрелы оказались смертельными? Из следственных материалов не следует с полной очевидностью, что убийца – Каховский. Но как-то все сошлись на том, что именно он. Третьим пострадал случайный штабс-капитан, получивший удар кинжалом в лицо – на сей раз точно от Каховского. За что и почему – не мог потом объяснить и сам виновник.

В сумерках началась стрельба картечью. И день завершился.

Что делал Каховский после? Вечером заходил к Рылееву, там зачем-то вручил барону Штейнгелю кинжал, которым пытался изувечить несчастного штабс-капитана. Ушёл. Дома не ночевал, но на следующий вечер явился. Там его ждали.

Ночью – на допросе у государя. Долгая беседа. Утром 16 декабря доставлен в Петропавловскую крепость.

Записка Его императорского величества коменданту Сукину:

«Присылаемого Каховского посадить в Алексеевский равелин, дав бумагу, пусть пишет, что хочет, не давая сообщаться».

Из письма Каховского генерал-адъютанту Левашову от 21 декабря 1825 года:

«…Прошу одной милости, чтобы облегчили судьбу Сутгофа, Панова, Кожевникова и Глебова. У них у всех многочисленные семейства, которых я убийца. Панов имеет невесту, он помолвлен, посудите о его положении! Ваше Превосходительство, вы имеете сердце, не отрыньте мольбу мою!»

Сутгоф, Панов, Кожевников и Глебов – офицеры, вовлечённые Каховским в заговор.

На следствии Каховского более всего донимали вопросами о стрельбе в Милорадовича и Стюрлера. Каховский поначалу признавал лишь, что стрелял в генерала, но утверждал, что и другие стреляли; в гибели же Стюрлера свою вину отрицал. Было несколько очных ставок, особенно мучительная с Рылеевым. Все показывали против него – одни, как князь Одоевский, уверенно, большинство же осторожно-уклончиво. Данные медицинской экспертизы не привлекались. Оружие, из которого были сделаны выстрелы, обнаружено не было, да его и не искали. Версия о ранении Милорадовича штыком как о причине смерти не фигурировала. На выяснение истины не было ни времени, да и что есть истина? Нужен был виновный. Виновным в двух убийствах и одном покушении признали Каховского. Причём признали все – и судьи, и осуждённые, и почтеннейшая публика.

Из письма Каховского генерал-адъютанту Бенкендорфу, написанного на двенадцати листах после серии очных ставок:

«Ваше Превосходительство! Милостивый государь!

Простите, что до сих пор я имел низость обманывать доброе Ваше обо мне мнение. Очные ставки раздражили меня; и они никогда не могли бы вынудить меня сознаться; я на них видел лишь подлость душ клеветников – показателей… мне совестно было лгать пред Вами, – но раз сделанное показание хотел удержать. Мне больно, что я не сознался во всем Милосердому Государю Императору, право я о себе не думал, но я щадил других, притом Его Величество одним словом сам удержал меня, сказав: „А нас всех зарезать хотели“. Вы знаете, Ваше Превосходительство, сердце человеческое: каково сознаться в столь ужасном преступлении? Я не родился злодеем, я гадок теперь самому себе. б…с

Рылеев, видя во мне страстную любовь к родине и свободе, пылкость и решительность характера, стал действовать так, чтобы приготовить меня быть кинжалом в руках его. б…с Он думал, что он очень тонок, но был так груб, что я не знаю, какой бы невежа его не понял… Рылеев рассказывал мне, что будто Якубович решился убить покойного Императора в параде на Царицынском лугу… Он говорил: „Не правда ли, Каховский, славный бы поступок был Якубовича?.. какой бы урок царям, тиран пал среди тысяч своих опричников…“ – „…Идти убить Царя, мудрёного ничего нет, и всех зарезать не штука; но, низвергнувши правление, надо иметь возможность востановить другое; а иначе, брат, безумно приступать… я готов сей час собой пожертвовать, но хочу, чтобы из того была польза“.

Рылеев тоже говорил мне, что… в случае неудачи мы отретируемся в Новогородское поселение и зажжем город, чтоб и праха немецкого не было. Я на сие ему сказал: „Нет, Рылеев, пока будет во мне хоть одна капля крови, я не дам жечь города: чем виноваты бедные обыватели? В вечеру 13 декабря, Вам уже известно, что Рылеев соглашал меня идти убить Государя, причём был Николай и Александр Бестужевы и прочие… все меня обнимали и со слезами просили на сие решиться.

Без оправданий я убил Милорадовича, Стюллера и ранил свитского офицера. б…с Коварство, подлость вынудили меня открыть вам всё… б…с Бог свидетель! Заблуждения и пылкость сделали меня злодеем, но подлецом и клеветником меня ничто не в силах сделать…»

Двенадцать листов неровным, захлёбывающимся почерком. Как будто из этого обжигающего материала слепил Достоевский своего Митю Карамазова. И ждал Каховский приговора – как Митя – каторжного. Получил – смертный.

Помощник квартального надзирателя:

«Взглянули они в последний раз на небо, да так, братец мой, взглянули жалостливо, что у нас вся внутренность перевернулась и мороз подрал по коже. Каховский, правда, немножко того, сробел. Вцепился этак в батюшку, что его едва оторвали. б…с Палачи им стянули руки покрепче. Один конец ремня шёл спереди тела, другой сзади, так что они рук поднимать не могли. На палачей они смотрели с негодованием. Видно, что им было крайне неприятно, когда до них дотрагивались палачи. б…с За рвом было немного народу. Рано было, и никто ничего не знал; оттого и не собрались. Народ тоже это зашумел что-то. Кутузов на них закричал, а музыка ещё громче стала играть… простые марши играла и разные штуки. Прошло этак с полчаса; доктор говорит, что они давно померли. Велели их снимать».

Из дневника Вильгельма Кюхельбекера, 12 мая 1840 года:

«Чудный видел я сегодня поутру сон: будто я в какой-то земле, где Р[ылеев] и К[аховский] – святые; вдобавок Р[ылеев] будто тут жив, – а между тем мне рассказали его смерть: он, говорили мне, когда объявили ему его жребий, попросил надеть белую рубашку и потом простился с женою, дочерью в какой-то комнате и с тестем на дворе, куда старика привели в кандалах. Дочь при прощанье он взял на руки и стал поднимать всё выше, выше, до потолка, покуда ребенок не закричал. Спрашивал я: „Почему же и К[аховский] не надел белой рубашки? – ему позволили бы“, – и был ответ: „Да он об этом не просил“».