Мы наконец положили обратно на полку последнее из намеченных к пересмотру дел. Взглянув на календарь, с интересом обнаружили, что там написано: 13 июля 2025-го. Год двухсотлетия восстания и дата казни декабристов, правда по новому стилю. Это получилось совершенно случайно. Совпадение.
Получили ли мы ответы на интересующие нас вопросы?
Не уверен.
С полной определённостью мы выяснили только то, что декабристы были люди беспокойные. Родным и близким приходилось с ними несладко.
Надо сказать, и нам было очень трудно писать о декабристах.
Тому есть три причины.
Причина первая – ужасная идеологизированность темы.
Начиная с первых газетных публикаций о «происшествии 14 декабря» и вплоть до нашего времени всё, или почти всё, связанное с декабристами, рассматривалось через призму той или иной идеологии. Идеологических схем было три: самодержавная, либеральная и советская. В самодержавной схеме декабристы – преступники, изменники или безумцы, проникнутые чуждым русскому народу иноземным духом, разрушители государства Российского. В схеме либеральной они – герои – провозвестники свободы, рыцари без страха и упрёка, борцы за права человека. В советской концепции классовой борьбы им отведено место почётное, но несколько обидное: они – революционеры дворянские, то есть неполноценные; они хотели хорошего и шли путём прогресса, за что их надобно хвалить, но в силу своей классовой природы ничего не могли сделать как следует; их роль – проторить путь следующим, более правильным поколениям революционеров.
Эти схемы, взаимодействуя на протяжении двух столетий, въелись в наше общее сознание и исказили зрение. Нужно приложить немало усилий, чтобы увидеть декабристов такими, какими они были на самом деле: живыми, а не медальными, не картинными, не карикатурными и не зализанными, как на гравюрах Питча.
Вторая причина трудностей заключается в источниках исторической информации. Их великое море, и обнаруживаются новые, и многие ещё таятся в архивах. Но все они врут… Нет, лучше выразимся корректно: очень многие источники информации о декабристском движении и о событиях, с ним связанных, заведомо искажают истину. Понятно, что лукавят материалы следственных дел: подследственные стремятся оправдать себя, следствие же нисколько не озабочено установлением истины, а только занято подбором достаточных обоснований для осуждения. Но и другие нарративные источники не менее, если не более затуманивают картину. Вот мемуары. К общему пороку мемуарного жанра (автор всегда видит прошлое не таким, каким оно было, а таким, каким хочет, чтобы оно было) добавляются идеологические искажения и не угасшие эмоции. Ненависть клокочет в записках Николая I, негодованием и скорбью дышат воспоминания его сторонников. Мемуары самих декабристов и их близких в большинстве случаев проникнуты пафосом самооправдания и самовосхваления. Откровенно апологетический характер присущ, например, «Запискам» Розена, который с одинаковой убеждённостью пишет о том, что видел своими глазами, и о том, про что узнал из третьих-четвёртых уст, и во всём утверждает несокрушимую правоту своих соратников. Другие, как, скажем, воспоминания Горбачевского или Якушкина, имеют весьма запутанную историю написания и публикации, и невозможно точно установить, что в них принадлежит автору, а что является следствием позднейшей идеологической редактуры. И все они очень часто выдают желаемое за действительное и слухи передают как достоверные факты.
Нельзя полагаться и на такой обычно незамутнённый источник, как письма. Переписка декабристов перлюстрировалась не только после суда (поначалу на каторге она была и вовсе запрещена), но и до восстания, причём в руках правительства могли оказаться даже письма, отправленные не по почте, а с оказией: яркий пример – письмо Вадковского Пестелю, переданное через Шервуда. Авторы и адресаты прекрасно знали, что в их письма заглядывают чужие глаза. Поэтому в эпистолярном наследии декабристов содержится много ценной бытовой информации и очень мало сведений об их деятельности и об образе мыслей.
Есть и ещё одна проблема, связанная с источниками. Они публиковались (или не публиковались) под влиянием вышеназванных идеологических установок. То, что не укладывалось в идеологическую схему, зачастую отбрасывалось и замалчивалось. Особенно это касается личной жизни и религиозных взглядов декабристов. В рамках идеологических схем они или герои, или злодеи. Ни у злодея, ни у героя не может быть нормальной личной жизни с её простенькими, неказистыми, порой комичными деталями; в плане же религиозном тот и другой могут быть лишь безбожниками или богоборцами. Если же обнаружится факт, показывающий иное, лучше отложить его в сторону и забыть о нём, дабы не портить картину. Романтические похождения Рылеева, отвергнутое сватовство Пестеля, библейские штудии Фонвизина, православное музицирование Свистунова, католические вдохновения Лунина – это и многое подобное вычёркивалось из канонической повести о героях/злодеях 14 декабря. Любовь и вера декабристов в истинном, не раскрашенном романтическими красками обличье лишь недавно стали безбоязненно выглядывать из архивной тьмы.
Но две вышеназванные причины возникших у нас трудностей – ничто по сравнению с третьей.
Третья, и главная, причина заключается в том, что мы очень плохо понимаем декабристов – их нравственные ориентиры, их поведенческий код. Как не понимаем и царя в его неумолимом преследовании давно поверженных противников. Декабристы и царь говорят на неведомом нам языке, подобно тому как масоны общаются при помощи таинственных символов. Мотивы их поступков, причины обид, поводы гордиться и гневаться, совершенно очевидные для них и людей их круга, невнятны нам, непосвящённым. За что Якубович возненавидел Александра I? Кем представлял себя в грядущем государственном устройстве Трубецкой? Почему целенаправленно стремился к погибели и гнал туда же других расчётливый Рылеев? Что вдохновляло в заговоре и что мучило блистательных кавалергардов? Как сочетались в этих благородных головах стремление к нравственному совершенствованию и намерение истребить всё царское семейство от мала до велика? И в конце концов – чего все они хотели добиться?
Цели их жизненных устремлений скрыты от нас в историческом тумане. И нам время от времени начинает казаться, что всё декабристское движение – хаотичное столкновение характеров, взглядов, амбиций, вереница ошибок и случайных стечений обстоятельств.
Случайного в истории декабристского феномена действительно много.
Не раз, распутывая узелки этих замысловато переплетающихся событий и судеб, мы задавались дурацким вопросом: «А что было бы, если бы?»
Вот Пестель – посватался бы к Валевской в более удачный момент, когда красавица скучала и, желательно, до неприятной отставки Пестеля-отца. Сватовство, вполне вероятно, было бы благосклонно принято, сын сибирского генерал-губернатора женился бы на прекрасной Изабелле, обзавёлся детьми, озаботился хозяйством и карьерой, как это сделает чуть позже его брат Владимир… Забыл бы о заговоре.
Или, допустим, не случилась бы «семёновская история» или случилась бы, когда государь находился дома, в Петербурге, а не раскладывал сложный политический пасьянс в моравской Опаве. Не раздулось бы из пустяка великое дело, обиженные офицеры не разлетелись бы по армейским полкам, не оказался бы Сергей Муравьёв-Апостол в Черниговском полку, Бестужев-Рюмин – в Полтавском, Тютчев – в Пензенском. Не было бы никакого заговора в 1-й армии.
Или разминулись бы в Лещинском лагере Мишель Бестужев и капитан Тютчев, не встретились бы, не успели бы поговорить по душам. «Соединённые славяне» не слились бы в едином порыве с Васильковской управой Южного общества, и заговор с клятвой на образе не состоялся бы.
Или Рылеев заболел бы «горловою жабой» чуточку попозже и посильнее. И 12–13 декабря провалялся бы в постели в жару или вовсе без чувств. Ведь северные заговорщики, не подхлёстываемые им, пожалуй, не рискнули бы выступить.
Ну и, конечно, самое главное: а что, если бы Александр I не умер так загадочно и внезапно? По мнению окружающих, он был совершенно здоров, когда выезжал и Петербурга в Таганрог, и даже тогда, когда из Таганрога отправился в путешествие по Крыму.
Правда, мы несколько сомневаемся в его цветущем на тот момент здоровье. Нам кажется, что он давно уже чувствовал ухудшение телесного состояния, но тщательно скрывал это от всех, в том числе от врачей. После великого петербургского наводнения, случившегося 7 ноября 1824-го, он как будто теряет жизненную энергию. Весь этот год… (А ведь любопытно, что 7 ноября по старому стилю – это 19 ноября по новому: цифры совпадают с датой его смерти…) Так вот, весь этот год он странно недеятелен, апатичен – как раненый, который ещё не знает глубины и опасности своего ранения: идёт с поля боя осторожно, не делая резких движений, в сторону лазарета. Но состояние здоровья самодержца есть великая тайна, раскрытие которой чревато большими политическими потрясениями. И он делает вид, что совершенно здоров, и отправляется на юг под предлогом лечения больной жены (с которой давно уже не близок), дабы поискать себе самому исцеления.
Вот почему он темнит в вопросе престолонаследия. Вот почему он так нерешителен с заговорщиками. Он уже почти собрал перед своим мысленным взором мозаику заговора, но до последнего момента медлит с принятием необратимых решений. Он боится задеть больные струны в себе и в окружающем пространстве. Он думает, что успеет. Он не знает, что до кончины остаются не месяцы и не недели, а считаные дни…
Он держит палец на спусковом крючке. Но решающее движение сделает за него смертная судорога.
Впрочем, это только наши догадки и предположения.
А если бы он тогда не умер?
Странно, но мало кто из декабристов задавался этим вопросом. Они этот вопрос старательно игнорировали, как будто чего-то боялись. Не побоялся на старости лет поставить его ребром нестандартный человек князь Сергей Волконский. Он в мемуарах прямо заявляет, что царь, если бы остался жив, ни за что не поднял бы шум по поводу насквозь известного ему заговора, а постарался бы ликвидировать его потихоньку. Арестовали бы нескольких ключевых деятелей тайных обществ (их всех император прекрасно знал), без лишнего шума засадили бы в какую-нибудь крепость, ещё пару десятков человек сослали бы куда подальше, и тем бы дело кончилось.
То есть не умри Александр I именно там и тогда – ничего бы и не было. Ни стрельбы на Сенатской площади, ни отчаянных шараханий Черниговского полка, ни рухнувшей виселицы на кронверкском валу, ни утопших, ни забитых шпицрутенами, ни спятивших с ума, ни жён декабристов, ни, наконец, самих декабристов. А кто был бы? Обыкновенные люди с заурядными судьбами?
И Пушкин не написал бы послание в Сибирь, и Герцен не выпустил бы свою «Полярную звезду» с портретами пяти повешенных, и не было бы того бесконечного шлейфа событий, который тянется от восстания на Сенатской площади, как хвост от ядра кометы.
Какая-то вообще была бы другая история.
Но – неужто всё в мире так зависит от случая?
Неужто нет во всём этом разумной закономерности?
Нахмурив брови и сделав серьёзное лицо, мы попытаемся высказать наше понимание закономерности декабристского феномена.
На протяжении трёх столетий Московское, а затем Российское государство росло во всех аспектах – этническом, территориальном, политическом, хозяйственном, духовном, культурном. Процесс этот обеспечивали три динамично взаимодействующие составляющие: православная церковь, самодержавная власть, сословно-иерархический строй, возглавляемый дворянством. Однако рост порождает проблему управляемости. Конфликт по вопросу «кто главный?» породил на рубеже XVII и XVIII веков кризис в отношениях между церковью и двумя другими компонентами системы, проявившийся в церковном расколе и завершившийся синодальной реформой Петра I. Церковь перестала быть самостоятельной действующей силой государственного строительства, а нагрузка, ею несомая, оказалась переложена на верхнюю ступень сословной иерархии – дворянство.
Такое решение вопроса повысило управляемость системы и обеспечило ещё целое столетие всестороннего роста. Но перераспределение нагрузки создало новые напряжения. Дворянство, ответственное теперь за всё – мечи, орала, судебные весы и поэтические перья, – стало уставать от своей исключительной роли и от сурового режиссёра – самодержавной власти. Самодержавная власть очень много требует от дворянина и слишком мало даёт взамен. Самодержавная власть не хочет (или не может) решить главную проблему дворянина: обеспечение достойного будущего его потомства и славу рода. А род умножается, и обеспечение его будущности становится всё более проблематичным.
Декабристский феномен в этом контексте есть не что иное, как надлом сословной системы, на которую опиралось самодержавие. Ведущее сословие – дворянство – раскололось от перенапряжения, подобно тому как ранее раскололась русская церковь, и отколовшаяся часть попыталась уничтожить самодержавную власть. Самодержавие устояло и победило, но лишилось надёжной опоры. На дворянство полагаться отныне стало невозможно (самодержцу так и не удалось искоренить раскол и полностью иссечь вольнодумную заразу из сословного организма), а другие сословия непригодны для той роли, которую ранее играло дворянство. Самодержавие будет балансировать на шатких подпорках, всё более теряя устойчивость, ещё почти столетие, пока новый революционный кризис не взорвёт его вместе с остаточными конструкциями прежней российской государственности.
Кажется, мы это очень ловко сформулировали. Вера в историческую закономерность восстановлена.
Впрочем, не до конца. Всё равно в декабристской пьесе остаётся много необъяснимого. Какие бы законы исторического развития ни выводило наше сознание, они всё равно не объясняют, отчего милый растяпа Кюхля наводил свой подмокший пистолет на бледного всадника в шляпе с плюмажем и что хотел он этим своим действием доказать. И зачем чья-то рука смахнула порох с пистолетной полки. А если бы не смахнула?
Случайность есть непосредственное явление Божьей воли.
Поэтому у нас продолжает что-то свербеть в душе.
Зачем всё это было нужно Творцу истории?
Неужто ради того, чтобы эти 120 образов, плюс ещё несколько десятков, им сопутствующих, не исчезли в равнодушном тумане прошлого, а запечатлелись в акварелях и гравюрах, в стихах, прозе, спектаклях, фильмах и песнях – в исторической памяти и культурном коде русскоговорящих поколений?
Ради того, чтобы рукописи Кюхельбекера не пошли на растопку печек и на обёртку для селёдок и чтобы мы время от времени собирались вместе и декламировали его неуклюжие стихи, глядя в чёрный проём окна, где когда-то мелькала его фигура…