Два тайных общества существовали в 1-й армии и более двух лет не знали друг о друге. В одном корпусе – 3-м пехотном – и даже, бывало, в одном полку служили их участники. Разъезжали по одним и тем же дорогам, встречались в лагерях, штабах, да, пожалуй, и в трактирах. Но как будто существовали в разных мирах.

Познакомились случайно. В августе–сентябре 1825 года, как мы уже знаем, почти весь 3-й корпус был собран в полевых лагерях у местечка Лещин близ Житомира. И там однажды некто капитан Тютчев повстречал давнего приятеля, подпоручика Бестужева-Рюмина. Оба служили когда-то в Семёновском полку. После известной «семёновской истории» Бестужев оказался в Полтавском полку, Тютчев в Пензенском. Обоих томила провинциальная армейская скука. Обрадовались встрече, завернули, наверное, в шинок, разговорились. Тютчев, человек бесхитростный, открыл Бестужеву: есть такое Общество соединённых славян, весьма тайное, и он, Тютчев, к сему обществу с клятвою принадлежит. Бестужев выслушал и огорошил Тютчева: в 1-й армии давно уже существует Великое тайное общество, и не только в 1-й армии, но и во 2-й, и на Кавказе, и в Киеве, и в Петербурге, везде, и готовит решительную перемену правления. Тютчев ответствовал, что у «славян» та же идея, и пообещал представить Бестужеву своих товарищей по конспирации. Засим последовало несколько встреч в палатках у надёжных друзей-офицеров и объединение двух обществ.

Лещинская встреча окрылила всех. Южное общество обрело свежую кровь и новое дыхание. Бестужев, а затем и Сергей Муравьёв вдохновенно изображали перед потрясёнными «славянами» вождей всероссийского заговора. «Славяне» наперебой старались показать свою решительность и неустрашимость. И немудрено: для них, бедных и безвестных армейских офицеров, васильковские вожди были выходцами из иного мира, небожителями, сошедшими с сияющих высот на скучную житомирскую землю.

Надо пояснить, кто такие «соединённые славяне». Это отважные мечтатели, Прометеи в младших офицерских чинах, худородные и почти нищие, провинциалы без надежд на столичную карьеру и при этом наделённые темпераментом переустроителей мира. По крайней мере, таковы инициаторы и активные участники общества. Сколько всего было участников, сказать трудно. Осуждены Верховным уголовным судом 23 члена Общества соединённых славян (об одном из них – Фурмане – речь шла выше). Предполагается, что в обществе состояло до полусотни человек.

По большей части они были люди без образования, до всего доходили своим умом. Поэтому в их идеях и планах было много странного и наивного, иногда – трогательно наивного, детского.

Самое же главное, что это иная социальная среда, нежели петербургские, московские, тульчинские и васильковские заговорщики.

Об Иване Фёдоровиче Шпоньке

и его сослуживцах

Читателю, который не сегодня и не вчера держал в руках томик Гоголя, напомним. Иван Фёдорович Шпонька – герой или, лучше сказать, персонаж (ибо какой он герой?) седьмой, и предпоследней, повести «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Он – мелкопоместный дворянин, земляк Гоголя, владелец крохотного имения (18 душ) где-то между Гадячем, Сорочинцами и Миргородом, неподалёку от тех мест, где жили или бывали многие участники южного заговора. Человек он тихий и неприметный. Гоголь приводит исключительно точные сведения о его биографии, которые позволят нам сделать некоторые интересные умозаключения.

Да, вначале следует указать, что цензурное разрешение на печатание повести получено в январе 1832 года, при этом стилистически и композиционно она примыкает к более поздним повестям того же автора из сборника «Миргород». Поэтому резонно предположить, что написана она была позже остальных повестей «Вечеров на хуторе…», то есть в середине – второй половине 1831 года. Рассказ в ней ведётся о событиях недавних, стало быть, действие происходит, вероятнее всего, в 1830 году. Что это за действие, для нас сейчас не важно. А важно, что Иван Фёдорович к этому времени уже четыре года как не служит и живёт в деревне. Значит, вышел он в отставку примерно в 1826 году. Далее Гоголь сообщает, что учился Шпонька в поветовом, то есть уездном, училище (то же самое заявляют о себе многие из «соединённых славян»); затем, на семнадцатом году, определился на службу в П*** пехотный полк. Юных дворян, не имеющих военного образования, принимали в пехоту подпрапорщиками, и им следовало пройти обучение, как правило, в течение двух лет, прежде чем стать офицерами; по-видимому, так было и со Шпонькой. Затем он был произведён в прапорщики и в этом младшем офицерском чине прослужил 11 лет. Тут Гоголь, конечно, сгустил краски: редко кому приходилось более пяти лет дожидаться следующего чина. Но – на то он и Шпонька. К тому же у Гоголя, возможно, был ещё один мотив продлить прапорщичью стезю своего персонажа, к чему мы ещё вернёмся.

Далее мы узнаём, что наш персонаж получил наконец горжет подпоручика[245] и в этом чине прослужил ещё четыре года, после чего вышел в отставку по домашним обстоятельствам с производством в поручики. Если сложить годы: 16 + 2 + 11 + 4 и добавить четыре года жизни в деревне после отставки, получаем, что в 1830 году Ивану Фёдоровичу было что-то около 37 лет. Стало быть, родился он, вероятнее всего, в 1793 году (ровесник Пестеля), в полк поступил в 1809-м, офицером стал в 1811 году. (Попутно выясняется, что, при всей своей неказистости, Шпонька участвовал в Отечественной войне 1812 года и в Заграничных походах.) Оформив отставку, он отправился домой, для чего нанял извозчика от Могилёва до Гадяча. Мы знаем, что в Могилёве находился штаб 1-й армии. Значит, полк, в котором прошла вся его служба, входил в состав 1-й армии. Из пехотных полков этой армии нам известны два, названия которых начинаются на «П»: Полтавский и Пензенский[246]. Оба участвовали в войне с Наполеоном. (Командир Пензенского полка Александр Воейков, между прочим, умер от ран, полученных в сражениях Заграничного похода.) Однако для нас сейчас важнее другое: оба полка после войны сделались очагами декабристского заговора. В Полтавском Шпонька непременно повстречался бы с подпоручиком Бестужевым-Рюминым и увидал бы издали подполковника Муравьёва-Апостола. Но тот и другой прошли бы мимо скромного офицера-малоросса, не заметив его. А вот ежели он служил в Пензенском…

А там к 1825 году образовалось настоящее гнездо Общества соединённых славян. Из тех, что будут осуждены Верховным уголовным судом, в Пензенском полку служили шестеро: майор Спиридов, капитан Тютчев, поручики Громницкий и Лисовский, подпоручики Фролов и Мазган. Причём последние четверо и по чинам, и по происхождению – ровня Шпоньке. К этой же категории относятся «славяне» из других полков и бригад: прапорщики, подпоручики, поручики, мелкопоместные или вовсе безземельные дворяне, и, кстати, многие из них – малороссы.

Правда, все они значительно моложе Шпоньки. И вот Гоголь до некоторой степени устраняет это различие, продержав своего персонажа в прапорщиках лишних шесть-семь лет. По нашему расчёту, он был произведён в подпоручики в 1822 году. Если не по возрасту, то по чину он – ровня «соединённым славянам».

Шпонька мог быть не только знаком с участниками сего общества, но и сам быть принят в него. В обычных офицерских развлечениях, как то: игра в карты, питьё выморозков и танцевание мазурки – он не участвовал. Участники Общества соединенных славян тоже не играли в карты и не пили выморозков. Шпоньке непременно следовало оказаться в их компании. Ни состав общества, ни численность доподлинно не известны. Вполне возможно, что среди мечтающих о вольной славянской федерации оказался и этот тихий подпоручик.

В планах военного мятежа и тем паче цареубийства он, по кротости своего характера, конечно же, не участвовал. Но вышел в отставку ранней весной 1826 года, сразу после ареста многих своих сослуживцев.

* * *

Общество соединённых славян было образовано в 1823 году в Новограде-Волынском прапорщиками 8-й артиллерийской бригады Петром и Андреем Борисовыми и неслужащим Юлианом Люблинским. Поначалу оно выглядело довольно безобидно. Псевдонимы себе выбирали из греческой и римской истории (Борисов-младший – Протагор, Иванов – Катон, Горбачевский – Сципион и так далее), даты в письмах указывали по французскому революционному календарю (23 мессидора, 24 прериаля) – словом, играли. Цель весьма туманна: создание некой славянской конфедерации, возведение посередь неё Города Справедливости, победа всего хорошего над всем плохим… Они не очень ясно представляли себе, кто такие славяне: в перечне объединяемых наций присутствуют венгры и румыны и отсутствуют, например, болгары. Игра, однако, увлекла многих сослуживцев, идея справедливого переустройства мира, уничтожения империй и утверждения на их руинах народодержавия овладела умами, выплеснулась за пределы Новограда и пошла гулять по полкам 3-го пехотного корпуса.

В этой идее был заложен взрывной потенциал. Неудовлетворённость своим положением и неприятие царящей вокруг несправедливости (а где она не царит?) обрели практический выход: низвержение имперской власти. Но Общество соединённых славян было слишком ничтожной величиной: редкий из его участников командовал хотя бы ротой. Оставалось только мечтать и готовить себя для великого будущего.

Случай изменил всё – «соединённым славянам» явились архангел Михаил и апостол Сергей.

Из показаний Михаила Бестужева-Рюмина:

«В Южном обществе хотели привести намерение в исполнение в 1825 году во время сбора 3-го корпуса близ местечка Лещина, куда надеялись что прибудет государь. Когда же узнали, что его величество не изволит быть, то решились послать несколько членов в Таганрог для истребления государя и потом целым корпусом идти на Москву… Решение сие взявши, мы адресовались к славянскому обществу, коего члены стояли в лагере в 8-й Дивизии и артиллерии как конной, так и пешей. Всё общество сие на предложение наше согласилось, и когда вызывали членов оного на истребление государя, то предложились: майор Спиридов, капитан Тютчев (оба пензенск. пехот.), Горбачевский, Бесчасной, Борисов и брат его отставной (8-й арти. бригады), адъютант генерала Богуславского Пестов».

Бестужев-Рюмин предъявил «славянам» некий Государственный Завет – выписку из «Русской правды» Пестеля, – уверяя, что сия конституция одобрена сподвижниками – мудрыми англичанами и пылкими французами. Он же наговорил с три короба о силе и могуществе тайного общества. «Славяне» радостно отозвались на сказки вдохновенного Мишеля. На одном из собраний даже решили на иконе поклясться в верности общему делу.

Так как добраться до государя в Таганроге оказалось всё-таки затруднительно, Мишель и Серж объявили новобранцам новый план действий, якобы согласованный с друзьями во всех армиях и в Петербурге: в мае следующего года император обещал прибыть на смотр в Белую Церковь; тогда истребить его с лица земли и двинуться в поход на Киев, Москву и Петербург.

Дела № 99 и 100

Чудесные это люди, два брата-неразлучника Борисовы – честные, работящие, тонко чувствующие, любознательные. Такой типаж впоследствии получит название «русский интеллигент». И даже: «лучший представитель русской интеллигенции». Как истинные русские интеллигенты, они дадут себя увлечь идеей счастья разных народов, которую им озвучит недоучившийся польский студент Люблинский (тоже очень хороший человек). Беда этих прекрасных людей в том, что они жаждали истины страстно, а учились на медные деньги. Поэтому многого не знали и верили пустякам.

Андрей Иванович Борисов 1-й

Православный.

Родился в 1798 году.

Отец – Иван Андреевич Борисов, отставной майор Черноморского флота, из дворян, крепостных не имеет; его доход – 200 рублей в год пенсиону, да заработки архитектурными проектами по заказам окрестных помещиков. Мать – Прасковья Емельяновна, урождённая Дмитриева. По справке на ноябрь 1826 года, ещё один брат Михаил и сёстры Елизавета и Анна[247] жительство имеют с родителями в слободе Боромле Ахтырского уезда Слобод-

ско-Украинской губернии и пребывают «в самом бедном положении».

Обучался школьным наукам дома, под руководством отца; математике дополнительно и артиллерийскому делу – на военной службе у капитана А. К. Берстеля (декабриста). В 1816 году зачислен юнкером в 26-ю артиллерийскую бригаду, на Кавказ. В 1820 году по экзамену произведён в прапорщики и переведён в 8-ю артиллерийскую бригаду, дислоцированную в Новограде-Волынском. В декабре 1823 года вышел в отставку с производством в подпоручики и уехал домой.

Один из основателей Общества соединённых славян (вместе с братом Петром и Ю. К. Люблинским).

Арестован 14 января 1826 года, после допроса отпущен; повторно арестован 9 февраля. Доставлен в Петербург, 12 апреля 1826 года заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с четвертью вершков[248], лицо белое, продолговатое, нос средний, глаза серые, взлысоват, волосы на голове и бороде темно-русые, бороду бреет, сухощав.

Отбывал каторгу вместе с братом в Александровском заводе, Благодатском руднике, Читинском остроге и Петровском заводе. С 1839 года братья жили на поселении.

После смерти брата покончил жизнь самоубийством.

Пётр Иванович Борисов 2-й

Родился в 1800 году.

В 1816 году вместе с братом зачислен юнкером в 26-ю артиллерийскую бригаду. В 1820 году по экзамену произведён в прапорщики и переведён в 8-ю артиллерийскую бригаду. Произведён в подпоручики в июне 1825 года.

Арестован 9 января 1826 года в Барановке, близ Новограда, на квартире подпоручика Горбачевского. Доставлен в Житомир, а оттуда 21 января в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[249], лицом бел, глаза карие, немного ряб, волосы на голове и бороде имеет темно-русые, на левом глазе небольшое бельмо, на левой руке имеет наколотые порохом литеры М. В., означающие имя бывшей невесты его, девицы Мальвины Бродовичевой, также стрелку, якорь и косу; сухощав.

Умер 30 сентября 1854 года.

Братья Борисовы привыкли зарабатывать себе на жизнь. Оба – любознательные естествоиспытатели, Пётр одарён несомненным талантом художника. Он к тому же книгочей и философ, самостоятельно выучил французский язык, чтобы читать Вольтера и Гельвеция.

В этой связке, как почти во всех братских тандемах декабристов, лидирует младший. Ещё будучи юнкером, по-видимому в 1818 году, он (при поддержке старшего) организовал в своей бригаде объединение со странноватым названием, как будто взятым из современной нам фэнтези-повести: «Общество первого согласия», вскоре переделанное в «Общество друзей природы» – нечто среднее между пифагорейской сектой и кружком юных натуралистов. В 1822 или 1823 году они повстречали средь немногочисленного новоград-волынского образованного общества молодого господина Юлиана Люблинского, недоучившегося студента без определённых занятий, но с репутацией опасного вольнодумца.

Юлиан Люблинский в показаниях о Петре Борисове[250]:

«Борисов младший довольно имеет сведений в Ботанике и Натуральной Истории, от того мы часто прохоживались по лесу и разбирали Цветы, животные и прочее – Читали книги – Montesquieu под заглавием L'esprit de loi[251] и Волтера Encyclopedie philosophique ou Dictionnaire»[252].

Из наблюдений природы, чтения Монтескьё и Вольтера выросло тройственное согласие, к которому вскоре присоединились сослуживцы по 8-й артиллерийской бригаде: Горбачевский, Бечаснов, Киреев, Андреевич. Назвали себя Обществом соединённых славян. Славянская идея, несомненно, принадлежала Люблинскому. В 17 пунктах, условно называемых «Правилами общества», или «Катехизисом», славянская тема появляется внезапно, на волнах римско-библейской патетики, под словесные фейерверки монтескьё-вольтеровского производства.

Из «Правил» общества (ради сохранения торжественности стиля приводим, как в оригинале, без буквы «ё»):

«Не желай иметь раба, когда сам рабом быть не хочешь. б…с

Будешь терпеть все вероисповедания и обычаи других народов; пользоваться же только истинно хорошими обязан. б…с

Будешь стараться разрушать все предрассудки, а наиболее до разности состояний касающиеся, и в то время станешь человеком, когда станешь узнавать в другом человека. б…с

Ты еси славянин и на земле твоей при берегах морей, ее окружающих, построишь четыре флота: Черный, Белый, Далмацкий и Ледовитый, а в средине оных воздвигнешь город и в нем богиню просвещения и своим могуществом на троне посадишь… В портах твоих, славянин, будут цвести торговля и морская сила, а в городе посреди земли твоей справедливость для тебя обитать станет».

Не очень понятно, что такое «Белый флот» и чем он отличается от «Ледовитого». И вообще не очень всё это понятно. Трудно сказать, в какой мере это серьёзно, в какой – мечтание. Но круг участников расширялся, и с каждым новым адептом общество становилось всё более похожим на революционную секту. Для торжества на брегах четырёх морей, для воздвижения в славянском Городе Солнца богини просвещения – словом, для цветения силы в портах славянина – нужно сначала разбить оковы самодержавия, уничтожить монархию, истребить чуждую династию. Сделать это можно лишь с оружием в руках – путём революции.

Но и это всё было на словах – до сентября 1825 года. Встреча с Васильковской управой изменила статус заговора: из теоретического он превратился в практический. Худородные «славяне» нашли союзников в высших сферах, куда ранее вход им был заказан. Васильковские вожди обрели поддержку: их тайная армия выросла вдвое и, что важно, теперь располагали артиллерией, ибо к этому времени к Обществу соединённых славян принадлежало уже несколько десятков офицеров Пензенского, Саратовского, Черниговского пехотных полков, 8-й и 9-й артиллерийских бригад.

С такими силами можно и нужно действовать.

На нескольких совещаниях в палатке подпоручика Андреевича и на квартире подпоручика Пестова было решено готовить революцию к весне и, главное, постановлено цареубийство. Самые отчаянные были представлены самому Апостолу Сергею. В списке участников заговора Бестужев-Рюмин крестиками отметил готовых пойти на это смертельное дело. Список будет уничтожен. Но, согласно большинству показаний на следствии, Борисовы, оба брата, удостоились бестужевского креста. Андрей, отставник, при этом не присутствовал. Но с братом он всегда в одной связке.

Интересно, как добрейший человек, наивный мечтатель в одночасье превращается в свирепого убийцу. Вот Оболенский – мухи не обидит и вдруг хватает штык и колет им генерала. И чудесные Борисовы вызываются участвовать в убийстве царя и, если нужно будет (а ведь наверняка будет!), его жены, братьев, племянников…

24 декабря в штабе корпуса в Житомире был получен приказ об аресте Сергея Муравьёва-Апостола. Об этом узнали служившие при штабе члены Общества соединённых славян Киреев и Иванов. Наскоро собрали на совещание всех, кто находился поблизости; решили действовать. Сообщили Андреевичу в Киев (это ближе всего к Василькову), чтобы предупредил Муравьёва. Андрея Борисова отправили с тревожной вестью в Новоград-Волынск, в 8-ю артиллерийскую бригаду; оттуда он помчался в Староконстантинов, в Пензенский полк. Но майора Спиридова, старшего среди полковых заговорщиков, не застал; пока соратники искали его, время шло. Без пехоты артиллерия не могла выступить. 7 января 1826 года в Волыни узнали о разгроме Черниговского полка.

«Лучше умереть с оружием в руках, чем гнить в оковах!» – примерно такое высказывание будут приписывать потом Петру Борисову (или Андрею). Но умереть с оружием не случилось, а оковы – вот они.

Борисовы были отправлены закованными в Сибирь с первой партией осуждённых – с Трубецким, Оболенским, Давыдовым, Волконским, Якубовичем и Артамоном Муравьёвым. Плебеи в обществе патрициев.

Из донесения жандармского капитана Миллера:

«Кандалы сквозь тонкие голенища протёрли им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали, а протёртые до крови места тонкими тряпками обвязывали и потом опять кандалы накладывали».

После каторги в 1839 году обращены на поселение в Подлопатках Верхнеудинского округа Иркутской губернии. В 1841 году, после двух лет всяческих бедствий, переведены в село Малая Разводная, где уже обосновался Артамон Муравьёв. Малоимущие братья поселились на его участке в маленьком домике.

Жили братья своим трудом. Андрей мастерски переплетал книги – в те времена это был хоть и небольшой, но верный заработок. Пётр великолепно рисовал растения и всякую мелкую живность, получал иногда солидные заказы для книг и атласов о сибирской природе. Известно более 600 образцово выполненных им акварельных рисунков цветов, трав, деревьев, насекомых, птиц, зверюшек – труд тем более замечательный, что к сорока годам он почти ослеп на один глаз. Пётр вообще увлечённый натуралист и настоящий энтузиаст познания фауны и флоры. Словом, их жизнь могла бы наладиться, если бы не одно печальное обстоятельство: брат Андрей сошёл с ума.

Не то чтобы он совсем лишился рассудка. Его терзало нечто вроде мании преследования в сочетании с патологической мизантропией. С некоторых пор он не мог выносить близкого присутствия посторонних людей. Единственный человек, оставшийся для него окном в человеческий мир, – брат Пётр. На Петра, естественно, выплёскивались вся тоска, любовь и озлобленность этой больной души.

Мария Юшневская – Ивану Пущину.

Июнь 1840 года:

«Вы бы не узнали Петра Борис[ова]. Так его измучил брат. Я думаю, что бедный Пётр Ив[анович] скоро умрёт или с ума сойдёт сам».

Октябрь 1841 года:

«Это ангел безжелчный, кротости и терпения неслыханного… Брат его иногда блажит, глядя по погоде».

О невесте Петра, той новоград-волынской Мальвине из шляхетского, как уверяют, семейства Бродович, чьи инициалы были вытатуированы у него на левой руке, более ничего не известно: ни кто она, ни что с ней стало. Пётр, судя по наколке, сильно был в неё влюблён. Однако, как сказывают, уже в бытность в Малой Разводной он захотел жениться – на молодой вдове тюремного доктора Ильинского (восторженная поклонница философии Борисова и Гельвеция была согласна). Но брат Андрей не мог перенести появления третьего лица в их бедной лачужке – и Пётр, погоревав, отказался от своего намерения… Правда, другие утверждают, что родственники отговорили невесту от брака с братом сумасшедшего. Есть ещё версия, что она в ожидании решения вопроса о браке позволила себя соблазнить некоему иркутскому ловеласу… Разное рассказывают мемуаристы. Так или иначе, Борисовы остались вдвоём, и третий с ними – умный сибирский кот по имени Грушин. Этот последний умел одинаково ладить с обоими братьями.

Так они прожили довольно долго – 13 лет.

О смерти Борисовых, из письма Марии Юшневской Ивану Пущину 4 октября 1854 года:

«30 сентября в начале 5-го часа дают мне знать, что у Борисо[вых] дом горит. Все мои люди убежали туды на помощь, деревня собралась также, кто мог, действуют на крыше, чтобы ломать её и заливать огонь. б…с Когда выломали дверь и вбежали в комнаты… П[етра] Ив[ановича] находят на постели мёртвым, но ещё тёплым. Вынося одного брата на воздух, чтобы дать ему помощь, наткнулись на другого, повесившегося на лестнице. б…с Оказалось, наконец, что П[ётр] Ив[анович] пил чай и в это время сделался с ним удар, бедный Анд[рей] Ив[анович] приводил в чувство брата, лил на него ром и одеколон, но, видно, ничто не помогло. В отчаянии Анд[рей] Ив[анович] схватил бритвы и в двух местах прорезал горло. Наконец, на вышке зажег бумажные обрезки, в печь набросал бумаг, тряпок и всякой всячины, зажёг и, наконец, когда услышал ходящих по крыше, повесился. В комнате у Пет[ра] Ив[ановича] нашли всё в большом порядке, даже полчашки чаю, еще не допитой. У Анд[рея] Ив[ановича] всё разбросано, видно, что человек потерянный… Он бы никогда не пережил брата. Вы знаете, как он давно помешан и без брата не ел ничего. Увидя его мёртвого, не мог себе представить, чтобы можно жить без него…»

Дело № 101

Почти всё, что мы знаем об этом загадочном молодом человеке, Юлиане Люблинском, до ареста, и многое из того, что было после, известно с его слов или со слов поздних мемуаристов. Поэтому достоверность приводимых сведений под вопросом.

Юлиан Казимирович Люблинский. Под этой фамилией он проходит по делу тайного общества, но в автобиографической записке 1829 года именует себя «Мотошнович, прозванный Люблинским по селу Люблинец, находившемуся во владении его предков».

Вероисповедания римско-католического.

Родился 6 ноября 1798 года в Волынской губернии (где именно – неизвестно).

Отец – Казимир Мотошнович, обедневший шляхтич, умер в 1803 году. Мать – Констанция, девичья фамилия неизвестна, родилась в Варшаве; овдовев, жила в Новограде-Волынском в собственном доме с двумя дочерьми-девицами. Брат Селестин скончался до 1826 года, едва выслужив скромный чин губернского секретаря.

Воспитывался в школе монашеского Ордена пиаристов в Межириче Корецком[253]. В 1817 году поступил на службу асессором (заседателем)[254] Новоград-Волынского нижнего уездного суда по выборам от шляхты (это известно из автобиографии, документального подтверждения нет). Оставил должность, год учился в Кременецком лицее, затем служил в канцелярии Виленского университета, два года слушал лекции в Варшавском университете. В 1821 или 1822 году вернулся домой, в Новоград-Волынский.

Один из основателей Общества соединённых славян (вместе с братьями Борисовыми).

Осуждён по VI разряду, приговорён к пяти годам каторги, срок сокращён до трёх лет.

Приметы: рост два аршина 5⁷/₈ вершка[255], лицо белое, круглое, глаза карие, нос прямой, продолговатый, волосы на голове и бровях темно-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге. С 1829 года жил на поселении. После амнистии 1856 года восстановлен в правах.

Умер в Петербурге 26 августа 1873 года.

Считается, что возвращение Юлиана Люблинского в Новоград-Волынский, в родительский дом, было связано с его участием в польских антиправительственных организациях либерально-патриотического толка: он был выслан из Варшавы. В мемуарах декабриста Горбачевского появляются различные детали: принадлежность к польскому тайному обществу (какому – неизвестно), арест, тюрьма, отправка в кандалах в ссылку под родительский надзор… Однако всё это могло быть известно мемуаристу лишь со слов самого Люблинского, если и не вовсе домыслено. Не исключено, что Юлиан просто вернулся под родной кров, не обретя ясных жизненных перспектив.

Тут и состоялась его встреча с братьями Борисовыми. Она не могла не состояться: в провинциальном городке офицеры-естествоиспытатели и недоучившийся студент устремились друг к другу, как пчёлы из одного улья.

Отметим сразу: в подготовке военного мятежа Мотошнович-Люблинский, как человек сугубо штатский, не участвовал. Но странноватая идеология Общества соединённых славян, несомненно, выпестована им – не окончившим курса студентом, никак не армейскими офицерами.

Из «Правил» общества (без буквы «ё»):

«Каждый почтет тебя великим, когда гордости и избытку искать не будешь.

Простота, трезвость и скромность – сии блюстительницы – сохранят твое спокойствие.

Не желай более того, что имеешь, и будешь независимым.

Богиня просвещения пусть будет пенатом твоим, и удовольствия с любовию водворятся в доме твоем.

Почитай науки, художества и ремесла. Возвысь даже к ним любовь до энтузиазма, и будешь иметь истинное уважение от друзей твоих.

Невежество с детьми своими – гордостию, суетностью и фанатизмом – да будет твоим злым духом Вельзевулом.

Будешь добродетельным, и добродетель целой жизни соплетет венец спокойствия для твоей совести…

Желаешь иметь сие? соединись с твоими братьями, от которых невежество твоих предков отдалило тебя».

Невинные речи. Но в их тумане возникает опасная для власти фигура, которую через тридцать лет два германских вольнодумца назовут призраком коммунизма.

Приказ об аресте Люблинского последовал сразу же, как только в Зимнем дворце оценили масштабы славянского заговора: 15 февраля. 26 февраля доставлен в Петербург. Неделю содержался на гауптвахте Главного штаба, затем отправлен в Петропавловскую крепость. Чести быть допрошенным государем не удостоился, как и почти все прочие «славяне».

В 1829 году определён на поселение в Тункинской крепости Иркутской губернии. Там женился на крестьянской дочери (по другим сведениям, на казачке) Агафье Тюменцевой; у них родились два сына, Зенон и Михаил, и три дочери с непривычными для сибирского уха именами: Эфразия, Изабелла, Христина. С августа 1844 года проживал с семейством в селе Жилкино той же губернии.

В 1856-м восстановлен в правах. В 1857 году вернулся на родную Волынь. Поселился в деревне Пузырки, близ Славуты, на участке земли, предоставленном ему старинным приятелем, побывавшим в Сибири за польское дело, князем Романом Сангушко. Сыновья были приняты в 1-й Кадетский корпус (Михаил доживёт до 1907 года, до времён декабристской славы). В 1872 году с семьей переехал зачем-то в Петербург, где и умер, по-видимому в бедности, 26 августа 1873 года.

Вдова и дочери возвратились в Иркутск.

Да, были вроде написаны Люблинским какие-то записки о прошлой жизни. Вроде бы их собирался публиковать Герцен. Но не опубликовал. Куда они подевались, да и были ли – неизвестно.

Дело № 102

Яков Максимович Андреевич (Андриевич)

Православный.

Родился в марте 1801 года в селе Яремки Переяславского уезда Полтавской губернии.

О родителях ничего не известно; очевидно, ко времени событий декабря 1825 года их не было в живых[256]; дворянин, но земель и крепостных не имел. Старшие братья: Василий и Клавдий – отставные офицеры; Гордей – подпоручик в той же 8-й артиллерийской бригаде; ещё один брат, чьё имя неизвестно, чиновник VIII класса. По справке, составленной осенью 1826 года, Василий и Клавдий проживали в Яремках «первый несостоятельно, а последний бедно».

Мальчиком (в 1811 году) записан в службу солдатом в Тверской драгунский полк[257]. В 1812 году отправлен в Петербург, поначалу в Дворянский эскадрон – кавалерийскую школу в составе военно-учебного Дворянского полка, но вскоре «по молодости лет и недостатку познаний в науках», а также по скудости средств переведён в артиллерийское отделение 2-го Кадетского корпуса. В 1819 году выпущен прапорщиком во 2-ю лёгкую роту 15-й артиллерийской бригады – через год эта рота развёрнута в 8-ю артиллерийскую бригаду. В 1822 году прикомандирован к свите по квартирмейстерской части в штаб корпуса, но вскоре возвращён в бригаду. В 1823 году произведён в подпоручики. В 1825 году переведён в 1-ю батарейную роту, в октябре того же года командирован в Киевский арсенал «для познания искусственной части по арсенальным работам».

Член Общества соединённых славян.

Арестован 14 января 1826 года в Киеве, отправлен в Белую Церковь, допрошен, возвращён в Киев, оттуда отправлен в Могилёв, допрошен в Военном суде при Главной квартире 1-й армии; оттуда 11 февраля доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён к вечной каторге, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина четыре вершка[258], лицом чист, смугловат, глаза темно-карие, нос посредственный, волосы на голове и бровях чёрные, на спине на левом боку природные два пятнышка и на той же стороне на шее бородавка, и на щеке шрам, говорит картаво[259].

Был заключён в Шлиссельбургской крепости, каторгу отбывал в Читинском остроге и Петровском заводе. С июля 1839 года на поселении в Верхнеудинске. Был подозреваем в помешательстве ума. 18 апреля 1840 года умер от чахотки в местной больнице. Скудное имущество завещал братьям Борисовым.

Увлекался живописью. Играл на флейте: инструмент значится в реестре вещей, изъятых на квартире Андреевича после ареста.

В Общество соединённых славян был принят, если верить его показаниям, в августе–сентябре 1825 года прапорщиком Бечасновым. Деятельно участвовал в лещинских совещаниях: в его палатке в лагере у деревни Млинищи «славяне» дважды встречались с Мишелем Бестужевым-Рюминым. Выражал готовность содействовать «нанесению удара на царствующее лицо».

Из рапорта командира Киевского арсенала генерала князя Абамелика от 6 января 1826 года:

«Подпоручик Андреевич без ведома моего отлучался из Киева в Васильков 26-го числа прошлого декабря месяца и останавливался там на квартире Черниговского пехотного полка у подполковника Муравьёва-Апостола (который был в отсутствии)… В сей отлучке находился три дни».

Из рапорта начальника штаба 1-й армии генерал-адъютанта барона Толя от 8 февраля 1826 года:

«…Где же провёл и что делал остальные три дни своей отлучки из квартиры, в том не сознаётся, отзываясь упрямо, что был в сие время в Киеве, у какого-то отставного майора, коего ни имени, ни фамилии ниже место жительства не знает, и даже его самого узнать не может, если б оного ему и показали».

Из отношения начальника штаба 4-го пехотного корпуса генерала Красовского начальнику штаба 3-го пехотного корпуса генералу князю Горчакову:

«Нужным считаю предварить ваше сиятельство, что Андреевич должен быть самого буйственного характера, судя по дерзким его ответам, которые он мне осмеливался делать».

Из объяснения подполковника Шварценберга, служащего при Арсенале:

«Касательно же мнения моего насчёт его поведения и мыслей… объявить ничего не могу, а слыхал только… от арсенального доктора коллежского советника Серафимовича и 9-й артиллерийской бригады порутчика Киселёва, что он говорил раз свободно, будучи в нетрезвом виде…»

Из письма Якову Андреевичу брата Гордея (подпоручика Андреевича 1-го):

«А когда ты будешь так, то еще скажу, что совсем будешь дурак, потому что не хочешь быть дома… не сердись на меня, это брат твой тебе говорит – а не кто другой, и еще скажу, что ты попугай».

За это братское увещание брат Гордей поплатился арестом и отправкой под следствие, ибо в сих словах заподозрили заговорщицкую тайнопись. Через некоторое время, правда, был отпущен.

Но где же, в самом деле, обретался младший Андреевич в святочные дни с 26 по 29 декабря? Конечно, он не резался в карты с неизвестным майором: он спешил с грозными вестями к заговорщикам – в Радомысль к полковнику Швейковскому, в Любар к Артамону Муравьёву: «За Сергеем Муравьёвым-Апостолом гонятся жандармы! Надобно, не теряя ни минуты, поднимать полки…»

Полковники выслушали его. Но полки не двинулись.

Из показаний Якова Андреевича. Исповедание сердца. Особенности орфографии сохранены:

«Находясь всегда под кровом угрюмова рока; редко наслаждаясь веселостями; в мрачные часы жизни Своей; посещая уединенные места, где предаваясь совершенно одним только размышлениям о жизни человека; представляя Своему воображению все бедствия оного; напрягая рассудок к исследованию причин Гнетущих его: Нераз я восклицал к небу, что вольность Сей Священный дар неба! Одно благо наземли для человека… Бывая не раз в таковых размышлениях – мечтая наедине о вольности и раздражив чувства Свои, я избирал разные роды для Себя, коими бы мог сделаться полезным своему отечеству. Я начинал изискивать Средства: витти из бедного и незначащего Своего положения и наконец по примеру римлян и Афинян древних; Кои любовию к своему отечеству, возлагали на себя венцы Славы – Принеся отечеству Своему пользу, имя Свое сделать незабвенным…»

Дело № 103

В любом коллективе, даже если он преимущественно состоит из неудачников, обязательно должен быть один такой особенный, над которым потешаются собратья и о котором рассказывают байки. Среди декабристов это Владимир Бечаснов, или Бечастный. И фамилия у него подходящая, и росточка он крохотного, и служба не ладится, и вечно-то с ним творятся смешные и досадные происшествия.

Самое досадное и не очень смешное случилось однажды на Святки.

Записка Николая I коменданту Сукину:

«Присылаемого Бесчасного (именно так. – А. И.-Г.) посадить по усмотрению и содержать строго».

Владимир Александрович Бечаснов (Бечасный, Бесчаснов)

Православный.

Родился в 1802 году.

Отец – Александр Николаевич Бечаснов, дослужился до коллежского асессора, дворянин, но природный или по выслуге – неясно; умер до 1826 года. Мать – Надежда Ивановна, девичья фамилия и происхождение неизвестны; жила в Кременчуге, чуть ли не в приживалках (как указано в справке об имущественном положении, «пристанищем же и пропитанием пользуется из сострадания к её бедности в домах тамошних благородных дворян»). Сестра умалишённая, жила на попечении матери. Младший брат – портупей-прапорщик Нижегородского пехотного полка.

Воспитывался в рязанском уездном училище и в начальных классах губернской гимназии; двенадцати лет принят во 2-й Кадетский корпус. В январе 1821 года выпущен прапорщиком во 2-ю лёгкую роту 8-й артиллерийской бригады, где и служил в том же чине до декабрьских событий 1825 года.

Член Общества соединённых славян.

Арестован в Житомире 24 января, доставлен в Петербург 3 февраля и на следующий день заключён в Петропавловской крепости.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина три с половиною вершка[260], лицо смуглое и продолговатое, волосы темно-русые, глаза голубые, брови темно-русые, на средине левой брови небольшой шрам, нос средний, прямой.

11 месяцев содержался в Свартгольмской крепости, затем отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1839 году поселён в деревне Смоленщина, верстах в тридцати от Иркутска. После амнистии остался в Сибири. Умер в Иркутске 11 октября 1859 года.

Николай Белоголовый:

«…Маленький, добродушный и необыкновенно юркий толстяк; особенно крупным умом он не отличался и не выдавался своим образованием над общим уровнем провинциального общества… Он вечно куда-то торопился и не ходил, а бегал по улицам, быстро семеня своими короткими ножками; в разговорах никогда не усиживал на одном месте, беспрестанно вскакивал, пересаживался, страшно жестикулировал руками, то и дело нюхая табак и размахивая клетчатым фуляром…»

Низенького роста, порывистый, суетливый. А с годами ещё и располневший, округлившийся. Колобок. К тому же бедный.

Это портрет в поздние годы. Но и в прапорщиках он был такой же, только худощавее. Пять лет в прапорщиках – это ещё не Шпонька, но уже признак неудачника. Главное же – любопытный непоседа, всюду сующий свой посредственный нос.

Так и в тайное общество он попал – от неуёмного любопытства. По его показаниям, был принят в декабре 1823 года братьями Борисовыми.

Из показаний Бечаснова:

«Признаюсь чистосердечно, что побудило вступить меня в Общество соединённых славян желание проникнуть в таинственный вид Борисовых, который они показывали, – узнать двусмысленности, которые они иногда при мне произносили».

Вступив, засуетился с присущей ему живостью. Присутствовал на совещаниях в Лещинском лагере: можно вообразить, как он, беспрестанно вскакивая и, яростно жестикулируя, вставляет одобрительные реплики в убедительную речь Мишеля Бестужева-Рюмина об истреблении государя.

На третий день после Рождества (братья Муравьёвы-Апостолы едут в Трилесы) он испрашивает разрешение отбыть от роты в Бердичев якобы за необходимыми покупками. Отбывает. Поздним вечером 30 декабря он в Любаре, пытается разыскать Артамона Муравьёва. Дома ли полковник? Никак нет, полковника нет дома. А где он? Срочно вызван в Бердичев, в штаб дивизии. Какая неудача! (Артамона там арестуют. А в это время Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы собирают мятежные черниговские роты в Василькове.)

Нигде не успев и ничего не добившись, Бечастный возвращается в Новоград-Волынский 3 января. Кровь Сергея и Ипполита Муравьёвых-Апостолов уже затоптана на заснеженной ниве близ Устимовки.

Денег при аресте у Бечасного отобрано ровно один рубль, каковой полгода спустя возвращён под расписку законной наследнице осуждённого, его матери, вдове Надежде Бечасной.

О несчастьях Бечасного.

Со слов очевидцев:

Решили раз декабристы в Петровском заводе в честь любимого всеми коменданта тюрьмы генерала Лепарского устроить обед – из тех блюд, которые Бог послал заключённым и их жёнам. Всё идёт неплохо, пока на авансцену не выскакивает Бечаснов с банкой каких-то необыкновенных, особенным образом замаринованных грибов. «Вот, отведайте это чудо искусства», – восклицает он, водружая банку на стол, и тут же порывисто бросается за следующим блюдом. Банка волшебным образом летит за ним, падает и разбивается вдребезги, рыжики и грузди разлетаются по полу. Все изумлены. Оказывается, распаковывая драгоценную банку, Бечаснов нечаянно намотал верёвочку, которой была подвязана крышка, на пуговицу сюртука.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«Однажды Бечаснов, посидев у нас, собрался уходить и, уже надев шубу в передней, стал рассказывать провожавшему его отцу какую-то длинную историю; во время разговора он полез в карман и быстро вытащил свой носовой платок, и в это время стоявшая на окне в соседней комнате ведерная бутыль с настаивавшейся на ягодах наливкой с треском лопнула, и наливка наводнила комнату; виновником этого загадочного явления оказался медный пятак, который Бечаснов вытащил с платком из кармана и, как из пращи, угодил им в бутыль».

Из письма самого Бечаснова Николаю и Михаилу Бестужевым:

«Рассказать ли вам медвежью мою проделку с часами? Пружина лопнула, цепочка соскочила, и я, боясь, чтоб при закрытии не оборвать её краем футляра, куда она выползла, пальцем начал подсовывать её во внутренность, и так ловко подсунул, что – шестерня пополам! Теперь проклятый еврей часовой мастер просит с своею новою пружиною и шестернёю, за поправку 35 р.».

Согласитесь, незаурядный талант неудачника.

Однако далее всё оказывается не так уж плохо. Видно, вычерпал Бечаснов свою меру бед. На поселении он довольно скоро обустроился. Завёл маслобойню (деньги на обзаведение дал старший Белоголовый). В 1846 году женился, и весьма удачно. Крестьянская дочь Анна Пахомовна Кичигина из села Кузьмихи родила семерых детей: Анну, Ольгу, Надежду, Зинаиду, Вадима, Вячеслава и Михаила.

Из письма Марии Юшневской Ивану Пущину, 1847 год:

«Бечасный не нахвалится своим счастьем, живёт спокойно со своим семейством, всё такой же неловкий, много пополнел, заботы приучили его ещё более к нюханию табака. Одним словом, всё тот же Бечасный, только толстяк постарел».

Дело № 104

Иван Иванович Горбачевский

Принадлежал к православной церкви, склонен к сомнению.

Родился 22 сентября 1800 года.

Отец – Иван Васильевич Горбачевский, провиантский чиновник (в войну 1812 года при главнокомандующем), затем служащий Витебской казённой палаты; в 1818 году попал под следствие и уволен в отставку в чине надворного советника; в 1826 году ему 65 лет, «недвижимого имения и никакого другого состояния, кроме малостоящего домика, не имеет». Мать – урождённая Конисская, малороссиянка, имя в источниках не упоминается; умерла до 1826 года. Брат, офицер, и три сестры, из них по имени известна Анна, замужем за военным советником канцелярии главнокомандующего 1-й армией Ильей Ильичем Квистом.

Учился в витебском народном училище и гимназии; в 1817 году зачислен в Дворянский полк на отделение артиллерии. В июне 1820 года произведён в прапорщики и направлен в 8-ю артиллерийскую бригаду. В июне 1825 года произведён в подпоручики.

Член Общества соединённых славян.

Арестован 20 января 1826 года в Барановке близ Новограда, где квартировала его рота. Доставлен в Житомир, оттуда 3 февраля в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина семь вершков[261], лицом бел, чист, волосом темно-рус, нос посредственный, глаза голубые.

В 1839-м обращён на поселение при Петровском заводе.

Содержался в Кексгольмской крепости с июля 1826 по апрель 1827 года, затем четыре месяца в Шлиссельбургской. Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1839 году обращён на поселение при Петровском заводе.

Умер 9 января 1869 года.

В 8-й артиллерийской бригаде, в Новоград-Волынске, Иван Горбачевский подружился с братьями Борисовыми, особенно с Петром. В его компании штудировал Вольтера и Гельвеция. В Общество соединённых славян вступил одним из первых в 1823 году.

Горбачевский – суровый человек. Серьёзен, неулыбчив. Не развлекается офицерскими забавами. Время даром не тратит. На досуге мечтает о славе и о пользе человечества.

Из показаний Горбачевского:

«Занимался артиллерией, иногда чертил и всегда занимался алгеброй, также моё любимейшее занятие было читать Плутарха о жизни великих мужей, прославивших себя подвигами военными».

На лещинских совещаниях у Андреевича и Пестова он решительный сторонник военной революции в ближайшее время. Избран представителем 8-й артиллерийской бригады для связи с Васильковской управой. Представлен в этом качестве Апостолу Сергею. По всей вероятности, отмечен крестом в бестужевском «списке цареубийц».

Из показаний о Горбачевском.

Павел Мазган:

«Горбачевский на совещании у Андреевича подтвердил слова Бестужева, что смерть тому и изгладится тот с лица земли, кто захочет отречься от Общества».

Пётр Громницкий:

«…Был на совещании у Андреевича, где положено начать действие в 1826 году уничтожением царствующего лица и всех, кто воспротивится».

Пётр Борисов:

«…Принял [в Общество] Усовского, графа Магавли, Громницкого, Тютчева, бар[она] Соловьёва и Лисовского».

Алексей Веденяпин:

«Я нечаянно зашёл в деревне Млинищах к Горбачевскому, где нашёл большое собрание…Горбачевский объявил мне, что я должен поклясться взойти в их тайное общество или быть стёрту с лица земли».

После каторги оставался на поселении при Петровском заводе. Прожил там 30 лет без малого. Устроил мельницу. Обучал грамоте местных ребятишек. Дружил с горнозаводским начальством. Женат не был. (По слухам, за достоверность которых не ручаемся, пребывал в сожительстве с вдовой Ириной Матвеевной Луцкиной, от которой имел сына.) В вере сомневался. В 1846 году иркутским архиепископом Нилом возбуждено дело о непосещении ссыльным Горбачевским церкви, небывании на исповеди и о богохульных словесах, заключающих в себе безбожие.

Горбачевский сильно не любил Пушкина. Прослеживается закономерность: жизнелюбивые декабристы склонны к вере, суровые и мрачные – к неверию; то же и в оценке Пушкина. Пушкин полон жизни, а жизнь полна Бога. Горбачевский же не то что не любит жизнь, а страстно хочет ее переделать, подвести под готовую схему. В старости он писал, что народным поэтом Пушкина называют одни лишь «аристократы и подлипалы» (каковыми оказываются Гоголь, Белинский, Тургенев, Аполлон Григорьев, Достоевский и прочие). И утверждал, что «славянам» «от Верховной Думы было даже запрещено знакомиться» с негодяем Пушкиным.

Горбачевский в письме Михаилу Бестужеву о Пушкине, 1861 год[262]:

«…Он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни, сделает донос тотчас правительству о существовании тайного общества… Прочти со вниманием об их воспитании в Лицее; разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы, патриоты?»

Горбачевский, решительный поборник истины, в данном случае явно её искажает. Никакая Верховная дума не могла запретить ему знакомиться с Пушкиным, так как в Южном обществе узнали о существовании «соединённых славян» только в сентябре 1825 года, когда Пушкин пребывал вдали от заговорщиков, в ссылке, в Михайловском. В его ненависти к «солнцу русской поэзии», помимо общей мрачности характера, улавливается революционная зависть плебея к аристократу.

Из того же письма:

«Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели?»

Та же упрямая пристрастность ощущается и в «Записках» Горбачевского – одного из основных мемуарных источников декабристского круга. (Впрочем, его ли это записки – вопрос спорный. В последнее время высказано предположение об их коллективном авторстве.)

Очень уж непримиримый человек. В его образе угадываются черты грядущих красных комиссаров или начальников белой контрразведки… А может быть, у него просто к старости испортился характер от многолетнего одиночества.

После амнистии Горбачевский не уехал из Петровского завода. В 1863 году по ходатайству родственников получил разрешение жить под надзором в столицах, но им не воспользовался. В последние годы служил мировым посредником Петровского горного округа, то есть участвовал в ликвидации крепостного права, в осуществлении крестьянской реформы. Реформу эту он, кстати сказать, тоже сильно ругал.

Умер в селе при Петровском заводе (ныне Петровск-Забайкальский).

Дело № 105

Иван Васильевич Киреев

Православный.

Родился 31 января 1803 года в селе Харино Тульской губернии.

Отец – Василий Никитич Киреев, отставной гвардии прапорщик, владел селом Харино (57 душ крепостных). Мать – Екатерина Фёдоровна, урождённая Тандакова; за ней в приданое было около 90 душ. После осуждения сына Екатерина Фёдоровна будет неоднократно получать денежные пособия через III Отделение, из чего можно заключить, что Киреев-отец разорился и умер, оставив семью в бедственном положении[263]. В семье, кроме Ивана, было восемь детей: Наталья, Анна, Евдокия (Авдотья; душевнобольная), Михаил, Нил, Таисия, Федор, Мария[264].

Получал домашнее образование, в 1815 году вместе с братом Михаилом поступил во 2-й Кадетский корпус. В январе 1823 года выпущен прапорщиком в 8-ю артиллерийскую бригаду. В октябре 1825 года был прикомандирован к дивизионной артиллерийской школе в Житомире учителем.

Член Общества соединённых славян.

Арестован 26 января 1826 года в Житомире. 7 февраля доставлен в Петропавловскую крепость.

Осуждён по II разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина семь с половиною вершков[265], лицо белое, немного рябоват, глаза карие, нос средний, широкий, волосы на голове и бровях темно-русые.

Год содержался в Свеаборгской крепости, затем почти полгода в Свартгольмской; весной 1828 года через Кексгольмскую крепость отправлен в Сибирь. Каторгу отбывал в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении в Минусинске Енисейской губернии. После амнистии 1856 года был восстановлен в правах, с 1861 года жил в Туле, где умер 20 июня 1866 года.

Иван Киреев был принят Петром Борисовым в Общество соединённых славян в 1825 году, по-видимому в Лещинском лагере. Сразу после лагерей, в октябре, прикомандирован к артиллерийской школе в Житомире.

Ясный ум и твёрдый характер. Мало кто так внятно и безбоязненно обосновал своё вступление в общество заговорщиков, как двадцатитрехлетний прапорщик Киреев. Его письменные показания на следствии – образец логики, стиля и грамотности (последнее – редкое качество для «соединённых славян»).

Из ответов Киреева на вопросы следствия:

«…Причины, побудившие меня ко вступлению… были не что иное, как собственное моё желание к перемене образа правления, теперь существующего, на республиканский. Ропот людей разного состояния на тягость податей, жалкое положение поселян, угнетённых непрестанною работою, и невозможность (в которой видел их) облегчить свою участь, наконец, негодование между военными на строгость дисциплины и дурные примеры, слышанные мною, с людьми, известными по своим заслугам и достоинству, были первыми побуждениями к мысли о перемене существующего образа правления».

На собраниях в палатке Андреевича присутствовал, но заметной роли не играл: молод, да и не привык высовываться. Но откомандирование в Житомир, в школу при корпусе, поставило его в эпицентр внезапно обрушившейся лавины событий.

24 декабря в Главной квартире корпуса был получен приказ об аресте братьев Муравьёвых-Апостолов. Как известно, все секретные новости первыми узнают чиновники канцелярий. Одним из таковых был бухгалтер Илья Иванов – въяве коллежский секретарь, а втайне секретарь Общества соединённых славян. С горячей новостью он устремился к собрату по обществу – Кирееву. Вдвоём поспешили к братьям Веденяпиным, с недавних пор квартирующим в Житомире. Приняли общее решение: заговор, видно, раскрыт, надо немедля действовать. Послали весть Андреевичу в Киев, чтобы он предупредил Муравьёвых. Разыскали Андрея Борисова, тот помчался в Новоград, к 8-й артбригаде…

Через месяц прапорщик Киреев был арестован.

Расписка

1826 года августа 13 дня я, нижеподписавшаяся, получила деньги и вещи бывшего прапорщика Киреева от г-на комиссионера 9 класса и кавалера Равич-Шасткевича, именно: денег ассигнациями двадцать пять рублей и серебром пять рублей шестьдесят пять копеек, бумажник, две шёлковые книжки и голубой бисерный шнурок, и расписку плац-адъютанта Трусова, по коей им приняты вещи в крепости: чемодан, крытый тулуп, кожаная подушка, одеяло тёплое, одеяло шёлковое зелёное, рейтузы, простыня, полусапожки, табак курительный, рубах – две, носков – две пары, полотенце, салфетка, кенги[266], сюртук, портупея, получила по приказанию г[осподи]на военного министра, в чём и подписуюсь.

родная мать его получила, гвардии прапорщица

Катерина Фёдорова дочь Киреева

Ассигнациями 25 руб. Серебром 5 руб. 65 коп.

В 1836 году был определён на поселение в Минусинск. Своё хозяйство у Киреева не пошло; со временем он устроился на частную службу: заведовал складами компании винных откупов Енисейской губернии. Приобрёл домик (его копия, домик-правнук, и сейчас стоит на Подсинской улице в Минусинске). Дружбу водил с Крюковыми и особенно с Мозгалевским. На пятнадцатом году ссыльнопоселенческой жизни женился. Тут не можем не отметить: у худородных «сослуживцев Шпоньки» было преимущество перед декабристами «онегинского» круга: они, без оглядки на сословные различия, женились на простых. Избранница Киреева – 22-летняя Фёкла Ивановна Соловьёва, крестьянская дочь, и к тому же неграмотная. Брак был, по-видимому, счастливым: родились трое детей – Алексей, Таисия и Екатерина.

Младшая, Катя родилась уже в Европе. После амнистии Киреевы долго оставались в Минусинске; Иван Васильевич служил в окружном управлении. Только в 1861 году выехали – сначала в Калугу к Батенькову, а осенью того же года обустроились в Туле. Так как денег на обзаведение у Киреева не было, ему собрали кое-какую сумму тульские дворяне – хватило на домишко, почти такой же, как в Минусинске. В этом доме Иван Киреев и умер.

Дело № 106

Илья Иванович Иванов

Православный.

Родился в 1800 году.

Об отце его известно только то, что был почтовым служащим и умер задолго до событий декабря 1825 года. Сведения о матери – в справке об имущественном положении семей осуждённых государственных преступников: «Мать его, Елена Кармащукова, около 60 лет, вдова после второго мужа унтер-офицера Кармащука, имеет двух дочерей, из коих одна замужем за губернским секретарем Дзюбенком, а другая при ней; жительствуют все в губернском городе Житомире в бедном положении, не имея ничего, кроме домика, и доставляют себе пропитание собственными трудами».

Образование получил в Житомире «у приватных учителей». В службу вступил почтальоном в Волковысскую почтовую экспедицию в 1812 году, то есть двенадцати лет от роду. Далее служил по почтовому ведомству в Гродно и Белостоке. 31 декабря 1818 года удостоился классного чина коллежского регистратора. В 1820 году определён в Белостокское областное правление, через год в Новоград, в Волынскую казенную палату. В 1822 году зачислен помощником бухгалтера в полевое провиантское комиссионерство 3-го пехотного корпуса. В 1824 году произведён в губернские секретари, через год – в коллежские секретари. В октябре 1825 года утверждён в солидной должности бухгалтера.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 14 февраля 1826 года. Доставлен из Житомира в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по IV разряду, приговорён к 12 годам каторги, срок сокращён до 8 лет.

Приметы: рост два аршина семь вершков[267], лицо смуглое, немного рябоватое, глаза карие, нос средний, широковат, волосы на голове и бороде темно-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1833 году обращён на поселение в селе Верхне-Острожное Идинской волости Иркутского округа.

Умер 26 декабря 1838 года.

Чин коллежского секретаря, выслуженный к двадцати четырём годам, – это уже X класс по Табели о рангах: служба, как говорится, пошла. Расти бы ему в чинах класса эдак до седьмого и выйти в отставку коллежским советником с пенсионом. Казалось бы – предел мечтаний для сына житомирского почтальона с сомнительным дворянством. Но под обличием бухгалтера скрывался опасный вольнодумец и поклонник пламенной поэзии.

Диалог со следствием. Фрагмент из дела Иванова:

Следствие – Иванову. В бумагах, взятых при арестовании вашем, найдены стихи, рукою вашею написанные на лоскутке и по содержанию своему означающие дерзостнейшее вольномыслие. Отвечайте с полным чистосердечием: вашего ли сочинения стихи сии?

Иванов. Взятые при арестовании моём стихи вовсе не моего сочинения.

Следствие. От кого и когда получили вы оные и кто именно был сочинитель их?

Иванов. Означенные стихи взяты мною только для прочтения и без всякого намерения на квартире Пензенского пехотного полка поручика Громницкого. Кто же их сочинял, мне неизвестно, ибо я не спрашивал.

Следствие – поручику Громницкому. Вашего ли сочинения стихи сии и что вас побудило к излиянию на бумаге таких богопротивных и в трепет приводящих мыслей?

Громницкий. Они сочинения не моего, но кто был их автором, мне неизвестно. Получены же они мной от Бестужева… В лагере же при Лещине Бестужев, случившись у Спиридова, в разговорах своих выхвалял сочинения Александра Пушкина и прочитал наизусть одно, приписывая оное ему. Вот оно.

Далее в деле – несколько строф стихотворения Пушкина «Кинжал» (1821). Они густо-густо зачёркнуты; рядом написано: «С Высочайшего соизволения помарал военный министр Татищев».

Осуждён Иванов всё-таки был не за стихи, а за то, что с весны 1825 года являлся секретарём «соединённых славян» – хранил бумаги и кассу Общества. Участвовал в совещаниях. И за то ещё, что как разведчик разузнал и сообщил собратьям весть о грядущем аресте Муравьёвых-Апостолов.

Арестован в Житомире 14 февраля 1826 года. Доставлен в Петербург 27-го и пять дней содержался на главной гауптвахте. Из сего видим, что с ним не спешили: видимо, не верили, что какой-то счетовод из почтальонских детей может представлять угрозу самодержавной власти. В избранном обществе – в крепости – он оказался только 3 марта.

С 1833 года жил на поселении. Помогал нелегально распространять боевитые сочинения Михаила Лунина. В 1835 году женился на крестьянке Домне Мигалкиной. Вскоре у них родилась дочь Ольга. Умер скоропостижно 26 декабря 1838 года. После амнистии 1856 года вдове и дочери были предоставлены дворянские права.

Дело № 107

Александр Семёнович Пестов

Православный.

Родился в 1802 году.

Отец – Семён Семёнович Пестов, отставной коллежский советник, некогда служил по судейской части, имел поместье в Херсонской губернии, но совершенно разорился. Как сказано в Записке о состоянии и домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, «содержание многочисленного семейства и некоторые несчастные обстоятельства вовлекли фамилию сию в неоплатные долги». О матери известно только, что звали её Мария. Пятеро братьев и две сестры, в 1826 году обе замужем.

Образование получил дома. В 1816 году зачислен юнкером

в 26-ю артиллерийскую бригаду. В 1820 году бригада переименована в 9-ю артиллерийскую, а Пестов произведён в прапорщики; в 1824-м – в подпоручики. В том же году назначен бригадным квартирмейстером. В июне 1825 года переведён на должность адъютанта начальника артиллерии 3-го корпуса генерал-майора Богуславского.

Член Общества соединённых славян.

Арестован в Александрийском уезде Херсонской губернии 19 января 1826 года. Доставлен в Петербург 5 февраля и через два дня заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду. Приговорён в каторжную работу вечно, срок сокращён до 15 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[268], лицом чист иссмугла, волосы на голове и бровях темно-русые, глаза голубые, нос посредственный, на правом боку выше титьки родимое пятнышко, на правой руке ниже плеча от прививной оспы пятно.

Отбывал заключение в Шлиссельбургской крепости год с небольшим, затем находился на каторге в Читинском остроге и Петровском заводе.

Умер в Петровском заводе в Рождество Христово, 25 декабря 1833 года, от нарыва и заражения крови.

В Общество соединённых славян вступил не в первых рядах, но и не в последних: в 1824 году. Вовлёк туда же Аполлона Веденяпина. В ходе лещинских переговоров был избран представителем от 9-й артиллерийской бригады для связи с Васильковской управой. Одно из заговорщицких совещаний с участием Бестужева происходило у него на квартире. По всей вероятности, и на жизнь государя он был готов посягнуть, хотя на следствии пытался отвратить от себя это смертельно опасное обвинение.

В разгар зимних событий, в конце декабря, отпросился из бригады в деревню – помогать родителям уладить денежные тяжбы. Там и арестован.

Реестр вещам подпоручика Пестова,

изъятым на его квартире после ареста:

Бумажник, в котором ассигнациями 40 рублей.

Кошельков 2, в которых серебром на ассигнации 9 рублей 40 копеек.

Бумаги, запечатанные в конверте.

Чемодан, в котором вещи следующие: мундиров 2, один артиллерийский, другой адъютантский; рейтузы 1; белые панталоны 1; эксельбант[269] 1; эполетов 2 пары; сапогов теплых 1 пара и полусапожки 1 пара; кружка медная 1; платков больших шейных 2; подушка 1; ковёр 1; рубашек 5; простынь 4; носков 7 пар; наволочек подушных 3; носовых платков 4; полотенцев 4.

Штабс-капитан Игнатьев

Оные вещи действительно ветхие.

Плац-адъютант Журавский

Расписка

1827 года июля 9-го присланные в Александрийский нижний земский суд для отдаче мне сына моего, бывшего поручика Пестова сорок один рубль[270] деньги я из оного суда получила.

Мария Пестова

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«У соседа моего Пестова сделался на спине простой веред, который его несколько беспокоил… На другой день, сидя со мной за чаем в коридоре, он очень жаловался на боль и сожалел, что нельзя будет идти в Рождество вместе со мной к Ивашевым. Утром, в день праздника, я зашёл к нему в комнату узнать об его здоровье. Он лежал ещё в постели и сказал, что чувствует небольшой озноб… К обеду ему стало хуже, и он пригласил Вольфа. б…с Мы ещё сидели за обедом, как я получил записку Вольфа, который извещал меня, что Пестов при смерти, что у него карбункул и начался уже антонов огонь в спинной кости. Я побежал домой и застал больного в совершенной памяти, но ужасно слабым. б…с Вечером, часу в двенадцатом, он скончался в полном сознании, разговаривая с окружающими его товарищами и не подозревая приближающейся смерти».

Дела № 108 и 109

Аполлон Васильевич Веденяпин 1-й

Православный.

Родился в 1803 году в селе Веденяпине.

Отец – Василий Никитич Веденяпин, старинного рода, отставной майор, помещик села Веденяпино Темниковского уезда Тамбовской губернии (ныне в Мордовии); умер в 1819 году, оставив крохотное имение (20 душ крепостных), состоящее в дележе с братом. Мать – Дарья Михайловна Кашкарова, умерла в 1815 году. Братья: Алексей (декабрист), Николай, Александр (оба в Олонецком пехотном полку), Павел и Иван; сестра Надежда, на выданье: ей в 1826 году 16 лет.

Воспитывался в Тамбовском дворянском училищном корпусе, с 1816 года во 2-м Кадетском корпусе; в 1821 году выпущен прапорщиком в 9-ю артиллерийскую бригаду; в 1825-м произведён в подпоручики; в ноябре того же года прикомандирован к квартирмейстерской части.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 26 января 1826 года. Арестован в Петербурге, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке на поселение вечно (срок сокращён до 20 лет), отправлен в Верхневилюйск Якутской области, затем обращён на поселение в Киренск Иркутской области, куда прибыл в ноябре 1826 года.

Приметы: рост два аршина пять с половиною вершков[271], лицом чист, кос левым глазом, волосы на голове, бровях и усах темно-русые, на правой щеке имеет рубец, нет двух передних зубов, но говорит чисто.

Умер 2 июля 1872 года.

Ответ Аполлона Веденяпина на вопрос Следственного комитета о долгах и тяжбах:

«Имение, оставшееся нам после покойного родителя, состоит Тамбовской губернии в Темниковском уезде и находится под опекой. Подпоручик Веденяпин 1-й».

Алексей Васильевич Веденяпин 2-й

Православный.

Родился 2 марта 1804 года.

Учился в тамбовском дворянском училищном корпусе, с 1820 года в 1-м Кадетском корпусе; выпущен прапорщиком в 9-ю артиллерийскую бригаду в 1823 году. В октябре 1824 года назначен преподавать в дивизионной артиллерийской школе.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 5 февраля 1826 года. Доставлен из Житомира в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по XI разряду, приговорён к лишению чинов, отдаче в солдаты без лишения дворянства и с выслугою. Отправлен в Верхнеуральск, а оттуда на Кавказ.

Приметы Алексея Веденяпина, как не подлежащего отправке в Сибирь, в документах отсутствуют.

С 1833 года в отставке. В 1839 году получил разрешение вступить на гражданскую службу. Умер 13 марта 1847 года.

Оба брата в 1825 году оказались членами тайного общества. Аполлон введён туда Пестовым, вероятно весной 1825 года; Алексея погубили Лещинские лагеря. Старший брат бывал и у Горбачевского, участвовал по крайней мере в одном из совещаний у Андреевича, именно в последнем, и притащил туда младшего. Оба слышали речи Бестужева, – стало быть, о цареубийстве знали. Собственно, участие братьев в заговоре этим исчерпывается.

Да, ещё было в Житомире у них на квартире то тревожное рождественское собрание, на котором было принято отчаянное решение – действовать.

Однако не кто иной, как подпоручик Веденяпин 1-й, во исполнение приказа корпусного командира генерала Рота произвёл 9 января в Барановке арест Петра Борисова. Не кто иной, как Пётр Борисов, назовёт имя Аполлона Веденяпина на допросе, вследствие чего последний будет арестован 2 февраля. Это уже в Петербурге, куда Веденяпин 1-й прибыл, сопровождая другого арестанта – поручика Врангеля. Этому Фаддею Врангелю повезло: следствие постановило, что он членом тайных обществ не был, хотя и знал об их существовании; в результате его отпустили, продержав в крепости четыре месяца.

А через три дня после ареста Аполлона Веденяпина был подписан приказ об аресте его младшего брата. Арестован Алексей 10 февраля в Житомире и 16 февраля, как и Аполлон, заключён в Петропавловской крепости.

Далее пути их расходятся навсегда.

Жизненный путь младшего брата оказался короче. В составе 42-го егерского полка он участвовал в войнах с Ираном и Турцией, в 1828 году за отличие в сражениях произведён в унтер-офицеры (в штурме моста через Аракс в голове роты шли семеро осужденных декабристов, он в их числе); ранен при взятии Карса.

Из донесения генерал-майора Гилленшмидта, об Алексее Веденяпине:

«27 июля при селении Хорт, несмотря на болезнь, находился добровольно в фронте… и меткими выстрелами… уничтожал неприятельский оружейный огонь, обращённый на переднюю линию нашу».

По окончании турецкой кампании в октябре 1829 года переведён в Тенгинский пехотный полк и в 1833 году «в уважение отличного усердия к службе и совершенно расстроенного на оной от военных трудов здоровья» уволен от службы с чином XIV класса, с воспрещением въезда в столицы и учреждением секретного надзора. В 1837–1839 годах управлял имениями состоятельных помещиков. В 1839-м получил разрешение вступить в гражданскую службу; служил в Тамбове в Комиссии народного продовольствия. Вскоре, однако, вновь поступил управляющим – к Дмитрию Васильевичу Дашкову, крупному вельможе и литератору, некогда знакомцу Пушкина по обществу «Арзамас». Был женат, имел пятерых детей, из коих двое умерли во младенчестве. Жена тоже рано умерла. Скончался Алексей Веденяпин, как значится в ответе тамбовского вице-губернатора на запрос III Отделения, 13 марта 1847 года в имении Дашковых Царёвом Кургане, близ Самары. Трое его детей-сирот воспитывались в семье Дашковых.

Отношение от 14 апреля 1827 года:

«Г[осподину] командиру Кавказского отдельного корпуса. В следственной о злоумышленном обществе Комиссии остались принадлежащие бывшему прапорщику, по приговору Верховного уголовного суда разжалованному в рядовые Веденяпину 2-му деньги серебром 50 коп., часы серебряные с бисерным шнурком и бумаги. Как означенный Веденяпин по высочайшему указу 22 августа 1826 года переведён рядовым в полевые полки Кавказского корпуса, то я честь имею препроводить при сем к вашему высокопревосходительству означенные деньги, часы и в особой связке бумаги, покорнейше прося о получении оных почтить меня уведомлением.

Подписал военный министр граф Татищев».

Из ответного письма узнаём, что часы, бумаги и 50 коп. денег получены в Главной квартире корпуса. Не сомневаемся, что они были благополучно возвращены законному владельцу.

Аполлон пережил младшего брата на четверть века.

В Киренске он занялся было сельским хозяйством, экспериментировал с гималайским ячменём, о чём составил исследовательскую записку, но дохода это ему не принесло. С другими декабристами мало общался и вообще с людьми сходился трудно – характер имел несладкий. Небогатая родня мало чем могла помочь ему. Двадцать лет ссылки – борьба с нищетой и депрессией. Пытался зарабатывать наёмным трудом, но в 1828 году ему (и всем ссыльным государственным преступникам) всякий род работы по найму был воспрещён. Полулегально устроился писарем в земский суд. Лишь в 1841 году получил разрешение поступить на службу в Иркутский военный госпиталь младшим писарем; три года спустя достиг должности помощника смотрителя Иркутской гражданской больницы. Новый генерал-губернатор Николай Муравьёв, будущий граф Амурский, друг декабристов, выхлопотал Веденяпину классный чин: с 1848 года он коллежский регистратор и смотритель больницы. В 1850 году избран заседателем Иркутского окружного суда; в 1854-м произведён в губернские секретари. К этому времени он уже женат; о жене его известно только то, что ее звали Еленой Гавриловной. В 1855 году уволен от службы по прошению.

После амнистии вернулся на родину. Родовое гнездо к тому времени было совершенно разорено, от имения ничего не осталось. В 1858 году Аполлону Васильевичу удалось приобрести (вероятно, на деньги, собранные родственниками) маленькое владеньице Тройни в Пензенской губернии. Там он жил с растущим семейством, там и скончался в 1872 году.

Сын Аполлона Веденяпина Владимир, родившийся в Тройнях, умер рано. А дочери Александра, Надежда, Варвара и Елена пережили много интересных событий и даже удостоились персональных пенсий от советской власти как дети революционера. Позже всех покинула этот свет Елена Аполлоновна: она умерла в 1944 году в возрасте 82 лет.

Дело № 110

Александр Карлович Берстель

Лютеранин.

Родился, согласно его собственным показаниям, в 1788 или в начале 1789 года.

Отец – Карл Берстель, уроженец Штеттина в Прусской Померании; на российской службе дослужился до статского советника; владел 15 крепостными. Имя матери неизвестно. Родители умерли до 1826 года. Брат – поручик учебного карабинерного полка; три сестры, все замужем.

Воспитывался во 2-м Кадетском корпусе, в 1805 году выпущен подпоручиком; в 1808-м произведён в поручики. В 1808–1812 годах участвовал в войне с Турцией (за действия под Измаилом награждён орденом Святой Анны 4-й степени), затем в кампании 1812 года и в походах 1813–1814 годов. В 1813 году произведён в штабс-капитаны. В 1818-м достиг капитанского чина и в том же году, будучи за границей, женился на баронессе Марии Густавовне Имгоф, дочери прусского майора. В 1821 году переведён в 9-ю артиллерийскую бригаду командиром 2-й легкой роты (в эту роту в том же году назначен служить Веденяпин 1-й). В 1824 году произведён в подполковники.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 20 января 1826 года; арестован 27-го, доставлен из Белой Церкви в Петербург 1 февраля; был допрошен лично государем и помещён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VII разряду, приговорён к лишению чинов, дворянства и ссылке в крепостную работу на два года, срок сокращён до года.

Приметы: рост два аршина семь вершков[272], лицом полн, мало рябоват, глаза серые, нос средний, волосы на голове и бровях русые, говорит чисто.

Определён в Бобруйскую крепость, в августе 1827 года отправлен рядовым на Кавказ. Погиб в конце 1830 года (дата спорная).

В сентябре 1825 года в Лещинском лагере вступил в Общество соединённых славян, поверив утверждениям Петра Борисова и Пестова о скорой перемене правления. Обоих Борисовых он знал давно – обучал их, юнкеров, артиллерийским наукам и, по-видимому, неплохо к ним относился. Трудно сказать, какова была мера его участия в Обществе – во всяком случае, невелика. На совещаниях замечен не был. Но о великих планах заговорщиков кое-что знал.

Из показаний Берстеля:

«…1) что вся Россия разделяется на 3 части: на Северную, на Южную и Польшу; 2) что всякая часть будет иметь своё правление, куда относится и называется дума; 3) что в каждой части думы разделяются на 3 класса; на верхний для дворян, средний для купцов и нижний для мещан и черни… Средства к оному предложены были: свергнуть с престола блаженной памяти государя императора Александра Павловича… установить тотчас уже составленные Конституционные законы и возвестить народу вольность и равенство».

Странная смесь «Правил славян» и «Русской правды». Особенно убедительно провозглашение равенства при разделении на классы: дворян, купцов и черни.

Когда полыхнуло в Черниговском полку, рота Берстеля была отправлена в Белую Церковь для подавления мятежа, но к бою не поспела. (А если бы поспела? В кого бы стреляли орудия?)

Из справки об имущественном положении семьи осуждённого:

«Жена его с детьми своими, сыновьями Николаем 8-ми, Карлом 4-х, дочерьми Елисаветою 10-ти, Юлиею 2-х лет и Эмилиею 10 месяцев, находится в болезненном и весьма бедном положении, не имея никаких средств к пропитанию себя с семейством, живёт Васильковского повета в селении Телешовке, принадлежащем помещику отставному поручику Гудим-Левковичу».

На Кавказе служил рядовым в 45-м и 41-м егерских полках.

Из письма Алексея Веденяпина брату Аполлону:

«Берстель – в 41-м егерском, тебе кланяются. Жена и маленькие дети живут у Гудимов… Лиза, Тося – в институте, Николай и Карлуша – в I корпусе. Он довольно покоен и твёрд, я рад за него, его духу; он истинно добрый, благородный старик, которого трудно не уважать».

Поздней осенью 1830 года рядовой Берстель убит в бою с джарскими лезгинами.

В 1850-м вдова Марья Густавовна будет ходатайствовать о даровании прав потомственного дворянства сыну Виктору Берстелю. Отсюда делаем вывод, что младший сын родился после того, как отец был лишён прав и, скорее всего, после освобождения отца из крепости, то есть между июнем 1828-го и августом 1831 года.

Дело № 111

Трагическая заваруха в 3-м корпусе – результат рокового стечения обстоятельств. Не повстречай Мишель Бестужев-Рюмин Алексея Тютчева в Лещинском лагере, может быть, ничего бы такого и не случилось. Или случилось бы, да совсем не то. Но они встретились. Именно Тютчев, скорее всего, слегка взбодрившись горилкою, окрылил собеседника откровенностью про тайное общество. Открытый, душевный человек, любитель выпить и погулять.

Алексей Иванович Тютчев

Дата рождения не установлена. Согласно его показаниям, в начале 1826 года ему «отроду Лет двацать Четвертай»; в формулярном списке за 1825 год указано: 25 лет[273].

Отец – Иван Иванович Тютчев, отставной капитан, брянский помещик; ко времени ареста сына был жив. Мать – Мария Алексеевна, урождённая Мачихина. Братья: Михаил, в 1826 году прапорщик-конноегерь; Федор, прапорщик-драгун; Иван; сестра Варвара, вдова подполковника Бердяева, бывшего управляющего Петергофом. По данным формулярного списка, за отцом числилось 500 душ крепостных, а по справке на осень 1826 года – 328 душ, заложенных в Опекунском совете, и более 60 тысяч рублей долга[274].

Начальное образование получил дома, очевидно от учителей-французов[275]. В 1813 году принят в Морской кадетский корпус, но курса не кончил. В самом конце 1815 года зачислен подпрапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Однако производства в офицеры дожидался более трёх лет (обычный срок – два года. Второгодник!), произведён в прапорщики в феврале 1819 года, а в декабре того же года – в подпоручики[276]. В 1820 году переведён штабс-капитаном в Пензенский пехотный полк, в мае 1824 года – произведён в капитаны.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 20 января 1826 года. Доставлен в Житомир, а оттуда в Петербург, в Петропавловскую крепость, 31 января.

Осуждён по II разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина 4⁷/₈ вершка[277], лицо смугловатое, круглое, глаза темно-карие, нос большой, широковат, волосы на голове и бровях темно-русые.

Более года содержался в Роченсальмской крепости; в октябре 1827 года отправлен в Сибирь. Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении. Умер 24 января 1856 года.

Складывается впечатление, что до декабрьских событий у Тютчева всё ладилось в жизни, кроме учёбы. И ещё одна обидная неприятность: в конце 1820 года, после «семёновской истории», он из столицы оказался заброшен в захолустный Староконстантинов, в Пензенский пехотный полк. Правда, с повышением в чине – штабс-капитаном. В 1824 году произведён в капитаны и назначен командиром роты.

К этому времени в Пензенский полк уже занесён вирус тайного общества. Один из его носителей – поручик Громницкий, приятель артиллериста Борисова 2-го. Он-то и ввёл Тютчева в ряды «соединённых славян».

Из следственного дела. Письменные ответы Тютчева на вопросы следствия:

Вопрос. Что побудило вас вступить в Общество соединённых славян?

Ответ. В Ступитъ опшиства саединенихъ Славнъ пабудила меня прозба паручика Громницкава и ачаяния в Каторамъ нахадился но все Сие даказываитъ маей ниабдуманя…

Вопрос. Когда и кем именно сие общество было первоначально основано?

Ответ. Сией Мне неизвесна и барисавъ Мне абаном ни гаварилъ…

Да-с. Теперь совершенно понятно, отчего Тютчев не смог учиться в Морском корпусе и три с лишним года проторчал в подпрапорщиках. Он не то что неграмотен – он явно страдает дисграфией.

Очень симпатичный человек, но управлять буквами так и не научится. Это особенно забавно, если учесть, что роднёй по отцу ему приходится поэт Фёдор Тютчев, а сестра замужем за господином Бердяевым, далёкий потомок которого в следующем столетии прославится как публицист и философ.

Зато он наделён дивным даром сладкопения.

Из воспоминаний Михаила Александровича Бестужева:

«Тютчев обладал таким мягким, таким сладостным тембром голоса, которого невозможно было слушать без душевного волнения в русских песнях».

В бурные святочные дни, когда Андрей Борисов привёз в Староконстантинов известия из Житомира, Тютчев, кажется единственный из всех пензенских «славян», готов был выступить со своей ротой…

Не сложилось.

Из собственноручных показаний Тютчева:

«Тутъ я имъ и абявилъ Что Меня вавлекли таиная опщества пад названиямъ славянъ, Как бестужавъ, так и муравевъ Стали Спрашиватъ Какая целъ Сево апщества я имъ сказалъ дастижения революцы и уництажения законавъ, безътужавъ прасилъ Меня пазнакомитъ Скемъ нибуть принадлежащему сему опщаству…

бестужавъ прасилъ всехъ насъ чтобы какъ можна болшы стараца приниматъ членавъ нидаволныхъ правителствамъ Ипаперваму ево знаку воуражыца…»

Между прочим, в Сибири, в Большой артели – обществе взаимопомощи декабристов в Петровском заводе – был избран поваром и сам приготовлял все кушанья, за исключением пирогов.

В июле 1836 года прибыл на поселение в село Курагино Енисейской губернии (это недалеко от Минусинска), где было суждено ему прожить почти 20 лет. В 1842 году брат Иван ходатайствовал о переводе его в Томск – безуспешно. Лишь в 1848 году получено разрешение спутешествовать в Красноярск для лечения. К этому времени Тютчев пребывал уже в семейном, хотя и невенчанном состоянии. Спутницей его стала курагинская крестьянка Анна Петровна Жибинова; у них родилось четверо детей. Говорят, что жизнь курагинская не была гладкой, что Алексей Иванович выпивал, да и Анна Петровна тоже и что умер он от пьянства. Это мнение трудно подтвердить или опровергнуть.

Так или иначе, скончался сладкогласый славянин, полгода не дожив до амнистии.

Дело № 112

Пётр Фёдорович Громницкий (Громнитский)

Православный.

Родился в 1803 году в Киренске Пензенской губернии.

Отец – Фёдор Григорьевич Громницкий, отставной капитан, киренский уездный судья, за ним 267 душ крепостных. Мать – Екатерина Фёдоровна, девичья фамилия неизвестна. Братья: Александр и Виктор; и три сестры: Мария, Варвара, Ольга.

Воспитывался во 2-м Кадетском корпусе (вместе с Бечасным и Андреевичем). В 1819 году выпущен прапорщиком в Пензенский пехотный полк; в 1820 году произведён в подпоручики, в 1823-м в поручики.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 26 января 1826 года. Доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Приметы: рост два аршина пять с четвертью вершков[278], лицо белое, круглое, на правой щеке три, а на левой одна небольшие природные бородавки, глаза светло-карие, нос небольшой, туповат, волосы на голове и бровях темно-русые.

Осуждён по II разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет. Отбывал заключение в Свеаборгской, Свартгольмской, Кексгольмской крепостях; в апреле 1828 года отправлен в Сибирь (в одной партии с Михаилом Луниным). Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении.

Умер 31 мая 1851 года.

Способный офицер: в 1825 году ему доверено командовать ротой, хотя, вообще-то, это капитанская должность. Хотя за его отцом числится более 250 крестьянских душ, Пётр Фёдорович вечно без копейки (при отправке из Петропавловской крепости в Свеаборг придётся выдать ему из казны 20 рублей на одежду и расходы).

Принят в Общество соединённых славян в начале 1824 года Петром Борисовым, с которым познакомился через своего однокашника Бечасного. Весной 1825 года общество провозгласило Петра Борисова председателем, а Громницкого его заместителем. В своём полку он привлёк в общество Тютчева, Фролова, Лисовского; поручик Черниговского полка Соловьёв тоже завербован им.

Из показаний Александра Фролова:

«В том же году при сборе корпуса под Лещиным Тютчев и Громницкий предложили мне идти к артиллеристам. Мы пришли к Андриевичу…»[279]

Участие Громницкого в лещинских совещаниях несомненно; готовил ли он себя в цареубийцы – неизвестно. Следствие долго топталось вокруг этого пункта и в итоге решило: «Разделял объявленную Бестужевым цель Южного общества, чтобы для введения республиканского правления лишить жизни государя императора», но «на совершение сего злодеяния не вызывался». И ещё: был против неподготовленного вооружённого выступления. Когда в предновогодней морозной дымке явился к нему Андрей Борисов с призывом поднять роту и вести её в Новоград на соединение с другими мятежниками, он решительно отказался.

В Петровском заводе вёл жизнь осмысленную: служил чтецом в тюремной церкви; у Николая Бестужева и Торсона обучался всякому мастерству; освоил столярное и портновское ремесло.

В 1836 году поселён в Бельской слободе, в ста верстах от Иркутска, там же, где и Иван Анненков с семейством. Но бывший кавалергард вскоре отправился в Туринск, а бывшему пехотному поручику пришлось потерпеть бельское житьё-бытьё. Слобода эта пользовалась дурной славой, сюда ссылали преступников серьёзных – грабителей, буянов и убийц. Опасность от воров умеряется для Громницкого лишь его нищетою: от родни ждать денег не приходится, сами едва-едва хлеб добывают; прошение «о дозволении обязаться службою у того, кому угодно будет вознаграждать труд его куском насущного хлеба», отклонено свыше. Казённое пособие, в год 114 рублей с полтиною, да капли из Малой артели, кассы взаимопомощи декабристов, вот и всё его пропитание.

Одна отдушина: получено разрешение ездить на лечение к доктору Вольфу в Урик – 80 вёрст от Бельской. Там, в Урике, жительствуют Волконские, братья Муравьёвы и неугомонный Лунин. Дружба с последним вскоре переросла в сотрудничество.

Впрочем, равенства меж ними быть не могло ни по возрасту, ни по положению. Кавалергард Лунин с его связями, роднёй, авторитетом – и маленький армейский поручик Громницкий… Даже каторга не упразднила эту дистанцию. Громницкий становится подручным Лунина в его неустрашимой публицистической деятельности, кем-то вроде секретаря: переписчиком и распространителем лунинских сочинений.

В марте 1841 года Лунин арестован. Очень скоро добрались до Громницкого. Около года он провёл в холодной камере иркутской гауптвахты. Затем был отпущен и водворён обратно в Бельскую.

Что-то на следствии произошло неприятное. Лунин посчитал, что Громницкий его выдал. В письме Волконскому, тайно переданном из темницы: «Негодяй проболтался…»

Последующие годы Громницкий провёл в угрюмом уединении, под строгим надзором, не общаясь с собратьями по ссылке. Кажется, только двое из прежних знакомцев повидались с ним за всё это время: соученик по кадетскому корпусу, а ныне жандармский офицер Яков Казимирский и Иван Пущин проездом с Туркинских вод, куда ему было разрешено спутешествовать для лечения.

Из письма Ивана Пущина Якову Казимирскому, 9 декабря 1849 года:

«…Я погостил у Громницкого несколько часов. Впечатление этого свидания было гораздо отраднее того, которое было при вас. Он просил благодарить вас за то, что вы отыскивали старого однокашника…»

Впечатление отраднее по сравнению с тем, что было, но, вообще-то, радоваться нечему. Громницкий болен, лечиться ему не на что и не у кого. Хлопоты сестры Ольги о переводе Петра Фёдоровича хотя бы в Минусинск не увенчались успехом.

В 1851 году наконец получил разрешение прибыть в Усолье для лечения в госпитале Иркутского солеваренного завода.

31 мая 1851 года в книге учёта больных вышеназванного госпиталя появилась запись: «Поселенец из государственных преступников Черемховской волости, Пётр Фёдоров Громницкий, 70 лет, умер от чахотки…» На самом деле Громницкому было 48 лет.

Дело № 113

Возможно, капитан Тютчев был так уверен в своей роте потому, что в ней младшим офицером служил надёжный человек – подпоручик Фролов. Ему суждено пережить всех своих товарищей по Обществу соединённых славян. На старости лет он сделается одним из хранителей памяти о декабристах и соратником Свистунова в войне с Завалишиным. О его молодости, о жизни до ареста известно очень мало.

Александр Филиппович Фролов

Православный.

Родился 24 августа 1804 года (по данным формулярного списка – в 1803 году) в Севастополе (по другим сведениям, в Феодосии).

Происходил из дворян Таврической губернии, города Еникале[280]. Отец – Филипп Фролов, капитан артиллерии, других сведений о нём нет. Мать – Пелагея Даниловна, девичья фамилия неизвестна.

Воспитывался дома, в 1818 году вступил подпрапорщиком в Пензенский пехотный полк, в 1821 году произведён в портупей-прапорщики, в 1823-м в прапорщики, в июне 1825 года в подпоручики.

Член Общества соединённых славян.

Арестован 10 февраля 1826 года, доставлен в Петербург 17 февраля; на следующий день заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по II разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина 5⁷/₈ вершка[281], лицо смугловатое, круглое, чистое, глаза карие, нос большой с горбиною и немного на правую сторону крив, волосы на голове и бровях темно-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении. После амнистии вернулся в Европейскую Россию. Умер в Москве 6 мая 1885 года.

Земель и крепостных за родителями Александра Фролова не числилось, весьма вероятно, что его отец был не из потомственных дворян, а выслужил дворянство вместе с офицерским чином. Образование Александр получал дома. Судя по сохранившимся автографам, ни он сам, ни его отец великими грамотеями не являлись. Неполных четырнадцати лет определён на военную службу – а куда ещё деваться? – подпрапорщиком в тот самый Пензенский пехотный полк. Пять лет служил в подпрапорщиках – не по причине злостной неуспеваемости, как Тютчев, а просто по возрасту: полных 18 лет, можно в офицеры. В 1825 году, за три месяца до лещинских встреч, вышел приказ о производстве его в подпоручики.

В Обществе соединённых славян оказался по причине добрых отношений с сослуживцами. Произошло это как-то само собой, в два этапа.

Из показаний Александра Фролова:

«В 1825 году на квартирах наших близ Старого Константинова я был в гостях у помещика Скальмировского с Тютчевым, Громницким и Мазганом. Повечеру Тютчев и Громницкий, быв пьяны, вышли на двор, и я, опасаясь, чтоб они не ушиблись, пошёл за ними. Я услышал, что они говорили тайно. На другой день помещик Качковский, бывший тут же в гостях, просил меня у Тютчева, до сих пор не отрезвившегося, взять письмо, открытие которого может навлечь ему большое неудовольствие… Другой раз на квартирах в Старом Константинове я слышал Тютчева, Громницкого, говорящих насчёт правительства…»

Обратите внимание: «опасаясь, чтоб они не ушиблись». Молодой офицер заботится о старших по званию, в особенности о своём капитане, за которым это водилось – быв пьяну, ушибиться.

Затем, в сентябре, в Млинищах близ Лещина, состоялось действие второе.

Из показаний Фролова[282]:

«Мы пришли к Андриевичу, где нашли Бечаснова, Горбачевского, Андриевича, Лесовского Спиридова, Пестова, Борисова, Мазгана и многих других, коих теперь не припомню. Вскоре приехал Бестужев и привёз бумаги, которые дал прочесть Спиридову, и потом начал говорить речь. Здесь я увидел, что считали меня уже участником».

Эти показания записаны со слов Фролова. Много лет спустя он напишет о том же своей рукой. Повод интересен. 4 апреля 1866 года, впервые после «происшествия на Сенатской площади», русская рука поднимет пистолет на августейшее лицо: некто Каракозов пальнёт в императора Александра Николаевича и благополучно промахнётся. Выстрел этот вызовет невероятный верноподданнический ажиотаж в российском обществе и откроет дорогу настоящей, не мечтательно-книжной русской революции. Фролов, проживающий в то время с семейством в Керчи, попытается использовать момент для увеличения казённого пособия (те самые 114 рублей с полтиною, что получали все декабристы на поселении и продолжали получать после амнистии). С этой целью он напишет письмо на имя начальника III Отделения князя Василия Долгорукова (не зная, что тот уже отставлен от должности) и в этом письме изложит заново историю своего грехопадения.

Из письма Фролова князю Долгорукову, 12 мая 1866 года:

«…Стоявшие на одной квартере, Тютчев, Громницкий, Мозгана и я, однажды оне пришли в квартеру не втрезвом виде, Мозгана вызвав меня водвор стал приглашать вступить в общество соединение Словян, видевше его втаком виде, я сказал ему, что эта мысль очень хороша; он взял меня за руку и в вел в комнату где был Тютчев и Громницкой, которыя меня обнимали и целовали, предлагали прочесть Словянской Катехизес… Оне видевше мое не внимание, ни когда мне об этом не говорили до збора корпуса под М. Лещеным, где Тютчев видевшысь с Сергеем Муравьевым, которой просил Тютчева, собрать всех членов Словянского общества в С. Мленищи, в квартеру Андриевича, а как я стоял в одной полатке с Тютчевым и Мозганой, то должен был отправится с ими; по приходе нашем в весьма не продолжительном времени со свертком бумаг в руках явился Безтужев Рюмен, и в разговоре спросили его какими средствами намерены достигнуть этой цели, он отвечает с унечтожением Царской фамилии, тогда я встал и объявил, что я не согласен на это…»

Письмо Фролова, естественно, осталось без ответа. Но образы членов Общества соединённых славян дополнились колоритными чертами.

Конечно, нет уверенности в том, что Фролов на следствии, а затем и в письме шефу жандармов сказал одну только правду. Но роль его в лещинском заговоре, по-видимому, была в самом деле невелика и определялась скромным служебным положением. Подручный ротного Тютчева, не более.

На следствии ему не повезло. Трудно сказать почему. Постановили, что участвовал в умысле на цареубийство, хотя это и не было толком доказано. Но торопились поспеть к коронации, было не до тонкостей…

На каторге столярничал, выучился портняжничать, шил одёжу товарищам. Потом Вольф взял его к себе помощником по аптекарской части. Как видим, действительно, хороший подручный.

С 1836 года жил на поселении в селе Шушенском Минусинского округа, там же, где Фаленберг, и куда через 60 с лишним лет прибудет ссыльный Владимир Ульянов. Поначалу надеялся вырваться из Сибири: подавал прошение о переводе рядовым на Кавказ – безуспешно. Но Шушенское – хорошее место: и земля там плодородна, и тайга богата, и река рыбна. Постепенно обжился, занялся земледелием, выращивал арбузы и дыни, разводил лошадей, построил мельницу. Среди местных крестьян обрёл авторитет. В 1846 году женился. Жена – казачка, дочь атамана Саянской станицы Авдотья Николаевна Макарова – красавица, умница, ученица минусинских декабристов. В неё был влюблён Александр Беляев и едва не женился, но не успел – получил вожделенное направление на Кавказ. Фролову не посчастливилось с солдатской службой, зато повезло с женой. У них родились дети: Николай, Надежда и Пётр; последний дослужится до чина генерала от инфантерии и доживёт до революции; судьба его после 1918 года неизвестна. Ещё в семье Фроловых воспитывалась дочь одного ссыльного поляка; имя её нигде не указано.

После амнистии 1856 года Фролова потянуло в родной Крым. С 1858 года он с семейством обосновался в Керчи. Там тоже хозяйствовал, растил хлеб, разводил овец. Но на сухой, скалистой крымской земле дело шло хуже, чем в Шушенском.

Из письма Фролова князю Долгорукову:

«…В прошлом 1864-м году хлеб весь выгорел, 1865-м с 22-го Августа сделался падеж на овец, и по настоящие время продолжается, так что я лешился всех средств к существованию. Сего 5-го Апреля подал прошение к Керчь-Еникальскому Градоначальнику, изложил все мое бетственное положение (которое ему и без того извесно) просил его войти с представлением. Теперь осмеливаюсь утруждать Ваше Сиятельство моей покорнейшей просьбой из ходатайствовать для меня милость у Всемилостивейшего Государя Императора прибавления казенного пособия».

Так и не получив просимого, в 1872 году перебрался в Сергиев Посад, а через семь лет в Москву. Он был ещё бодрый старик. Во всяком случае, энергии у него хватало на писание мемуаров и полемику с ядовитым Завалишиным. Правда, вспоминая его письмо Долгорукову, мы догадываемся, что писал Фролов не один, а в соавторстве с грамотеем Свистуновым.

Дело № 114

Павел Дмитриевич Мазган (Мозган, Мазгана)

Православный.

Родился в 1802 году (по другим данным, в 1800 или 1801-м).

Происхождение, согласно формулярному списку, «из дворян греческой нации Таврической губернии города Феодосии». Об отце известно, что умер до 1826 года, будучи в чине коллежского советника – возможно, получил дворянство по выслуге. Мать вторым браком за неким Рымаренковым, коллежским асессором, судя по фамилии, малороссом; в Феодосии у них каменный дом с семью лавками, находящимися под залогом. Брат Константин, служит в 44-м егерском полку.

Воспитывался в Феодосийском уездном училище, по окончании которого в 1819 году поступил подпрапорщиком в Пензенский полк. Произведён в прапорщики в 1823 году, а в 1825-м, одновременно с Фроловым, в подпоручики.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 5 февраля 1826 года. Доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжную работу на 12 лет, срок сокращён до 6 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с четвертью вершков[283], лицо белое, чистое, продолговатое, глаза серые, нос большой, волосы на голове и бровях светло-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1832 года жил на поселении. В 1838 году отправлен рядовым на Кавказ. Погиб 8 ноября 1843 года.

В апреле 1825 года был вовлечён в Славянское общество капитаном Тютчевым и чиновником Ивановым.

Из показаний Павла Мазгана:

«…Пошли прогуливаться в сад, где Иванов с капитаном Тютчевым, долгое время говоривши от меня секретно, спросили у меня, какого я мнения о начальстве, которое поступает с нами жестоко и как с рабами… Потом, через несколько дней, пригласил Тютчев Иванова и меня к себе на обед, где мне и открыли Общество соединённых славян…»

О деятельности Мазгана в обществе нам уже кое-что известно из следственных показаний и из позднего письма Фролова. Добавим пару штрихов.

Из показаний Александра Фролова:

«…При сборе полка в городе Старом Константинове прошлого 1825 года, в последних числах июня месяца, сего ж полка подпоручик Мазгана в один вечер, бывши не в трезвом виде, отозвавши меня в сторону, стал говорить: „Если ты любишь меня, Тютчева и Громницкого, то ты не должен отказаться моей просьбы; мы хотим сделать равенство и это зависит от одного человека. Если мы умертвим государя, и в то время легко будет сделать сие, я надеюсь, что и ты на это согласишься, подпишешь Клятвенное письмо, которое я тебе покажу, и дашь пятьдесят рублей“».

50 рублей не на поправку Мазганова здоровья, а в общую кассу «соединённых славян», для благих дел: покупки книг и выкупа крепостных у жестоких помещиков. Надо отдать должное этим молодым офицерам: сами едва концы с концами сводят, но готовы наскрести денег, чтобы помочь ещё более бедствующим.

Как видим, Фролов настойчиво указывает на «нетрезвый вид» своего сослуживца. Похоже, «дворянин греческой нации» Мазган и родовитый русак Тютчев нашли общий язык именно на этой почве. Не тут ли причина задержки производства Мазгана в офицеры? Но может быть, Фролов фантазирует. Кто знает.

Арестован одновременно с Фроловым. Помещён в Петропавловскую крепость 19 февраля.

На следствии взывал о справедливости со страстью истинного грека, писал покаянно-оправдательные письма. Возможно, поэтому получил IV разряд. Повезло. Но к добру ли?

После каторги жил на поселении в селе Балахте Ачинского округа Енисейской губернии. В 1838 году достигла до него государева милость: по высочайшему повелению отправлен рядовым на Кавказ, в Тифлисский егерский полк.

В 1843 году две роты этого полка занимали укрепление в ауле Гергебиль в Дагестане. В начале ноября к Гергебилю подступило войско Шамиля, численно в тридцать раз превосходящее гарнизон. Помощь подойти не успела. Все защитники крепости погибли, среди них – рядовой Мазган.

Дело № 115

Николай Фёдорович Лисовский

Православный.

Родился, по его показаниям, в мае 1802 года, согласно же формулярному списку, ему 26 лет в начале 1826 года. Вторая версия более правдоподобна.

Отец – Фёдор Лисовский, из дворян Полтавской губернии, умер в 1820 году; за ним числились три души крепостных. Информация о других родственниках содержится в справке об имущественном положении семьи Лисовского, 1826 год: «Родная мать его Авдотья Фёдорова дочь, вдова, жена умершего коллежского регистратора Фёдора Лисовского, жительствует в городе Кременчуге и, кроме маленького деревянного домика, по мужу её оставленного, ничего не имеет, а пропитает себя и дочь свою незамужнюю 25-летнюю, при ней находящуюся, собственными своими и дочери её трудами, шитьём разным людям женского одеяния, белья и другим приличным их полу рукоделием. Поведения они обе весьма хорошего и честного. Другой же её, вдовы Авдотьи Лисовской, сын Аркадий находится на службе в Пензенском пехотном полку в унтер-офицерском чине»[284].

Воспитывался в Кременчугском народном училище, в 1815 году вступил подпрапорщиком в Пензенский пехотный полк, в 1816 году портупей-прапорщик, в 1819 году прапорщик, в 1820-м подпоручик, в 1823-м поручик.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 26 января 1826 года, доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VII разряду, приговорён в каторжную работу на два года, срок сокращён до года.

Приметы: рост два аршина шесть вершков[285], лицо белое, продолговатое, глаза карие, нос небольшой, остр, волосы на голове и бровях светло-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге. С 1828 года жил на поселении.

Скончался 6 января 1844 года.

Образование Николая Лисовского – три класса Кременчугского уездного народного училища (на класс больше, чем у Шпоньки), пройденные за пять лет, с 1811 по 1815 год. Завершив образование, поступил подпрапорщиком в Пензенский полк в марте 1815 года. Вот этот факт и заставляет усомниться в правильности даты рождения, записанной со слов Лисовского: получается, что его зачислили на службу в двенадцатилетнем возрасте! Формулярные списки могут содержать биографические неточности, но редко ошибаются в датах чинопроизводства. Согласно тому же документу, в прапорщики он произведён в январе 1819 года, что тоже плохо согласуется с поздней датой рождения: в мирное время шестнадцатилетних юнцов в офицеры, как правило, не производили. Так или иначе, в 1820 году он подпоручик, в 1823-м – поручик. Быстро! Видно, умел ладить с начальством.

В Общество соединённых славян был принят в Лещинском лагере. Заметной роли в заговоре не играл. В бурные святочные дни, так же как и Громницкий, отказался поднимать солдат по призыву Андрея Борисова.

На следствии всеми силами старался доказать, что был втянут в общество обманом и вообще ни в чём не виновен. На этом пути зашёл довольно далеко.

Из показания Лисовского о бумагах Спиридова:

«Осмелеваюсь открить Высочайше учрежденному комитету, что за несколько дней пред арестом майора Сперидова, он мне Сказывал что у него есть бумаги, а именно: государственный Завет, (или как он называл конституция.) Переписка з Бестужевым, переводи Его из не Позволительних французких книг, и Собственныи Вольнодумчискыи Сочененя, которыи он Сложил в ящик, и закапал в землю; в местечке Красилов на той Самой Квартири откуда он был въвзят. Люди Его оставшыеся тамъ должни знать где бумаги сии зарити. Я Сим желая доставить Случай, Кометету Височайше учрежденному откритъ даже корень Сиго гнусного общиства, и тем въ предь Спасти отъ нещастя, жертвъ: Подобних мне увлечоних не вино, Слепо, иничево не знавше».

Бумаги майора Спиридова были-таки уничтожены его верными крепостными слугами. Кроме «государственного Завета», там имелись переводы Вейсса, Стерна, Саллюстия и кое-какие сочинения самого Михайлы Матвеевича (смотри следующее дело).

Из этого документа видим, что Лисовский безграмотен, но хитёр. И даже безграмотность его с хитрецой: я, мол, человечек простой, не книжный, «Вольнодумчискыи Сочененя» не читал, а только видел их в руках невинно увлекшего мя Спиридова.

После острога, в апреле 1828-го обращён на поселение в злополучный Туруханск. Ему, как и Ивану Аврамову (дело № 84), было высочайше дозволено заниматься торговлею в пределах Туруханского округа и путешествовать для закупок в Енисейск. Лисовский, как казалось, неплохо устроился: в 1833 году весьма удачно женился на Платониде, дочери туруханского протоиерея Алексея Петрова (настоятель соборной церкви – большой человек в Туруханском округе). А через несколько лет его взял в поверенные агенты местный магнат, винный откупщик Мясоедов. Но питейные сборы – дело тёмное, да и Туруханск не мог не проявить свой гнусный характер. Как мы знаем, Иван Аврамов скончался при невыясненных обстоятельствах по пути в Енисейск в 1840 году. Подобная участь была уготована и Лисовскому.

Под новый 1844 год он отправился по питейным или иным торговым делам в низовья Енисея. 6 января внезапно скончался близ селения Толстый Нос на одноименном мысу. Обстоятельства его смерти неизвестны; подозревали убийство. Худо ещё и то, что на нём остался огромный долг за казённое вино – десять тысяч рублей, целое состояние для ссыльного государственного преступника из бедных. Высказывалось мнение, что это всё – и внезапная смерть, и долговые обязательства – происки хищного Мясоедова, но доказать ничего не удалось. На имущество покойного был наложен арест, и вдова с ребятишками едва не пошла по миру. Детей же у Лисовских было трое. Дочь Надежда по хлопотам матери и при помощи семейства Волконских была пристроена в сиротское заведение в Иркутске, сын Алексей – в пансион иркутской губернской гимназии; Владимир остался при матери. В 1855 году Платонида Лисовская с разрешения властей выехала к родственникам мужа в Киев.

Дело № 116

Майор Спиридов среди «соединённых славян» белая ворона. Или, лучше сказать, павлин среди воробьёв. Сын сенатора, внук знаменитого адмирала, из старинного дворянского рода по отцу, из князей по матери, состоятельный человек, да к тому же майор, носитель штаб-офицерских «толстых эполет». Он, конечно, не компания Шпоньке, он в обществе «славян» – посланник из тех высоких заговорщицких сфер, где обитают Муравьёвы-Апостолы, князь Трубецкой, Давыдовы, Пестель…

Однако у воробьёв есть одно преимущество перед павлинами: они умеют летать. События того декабря и того января для большинства «славян» стали всё-таки полётом – бестолковым, трагически оборвавшимся, но всё же ввысь, над убогой землёй, над миргородскими лужами и соломенными кровлями обывательских хат. Для майора Спиридова, как и для большинства участников Южного общества, это просто провал, крах надежд, падение в глубокую яму.

Михаил Матвеевич Спиридов

Православный.

Родился в 1796 году.

Отец – Матвей Григорьевич Спиридов, сенатор, богатый владимирский помещик. Мать – Ирина Михайловна, урождённая княжна Щербатова. Братья: Александр, Андрей и Алексей.

Получил домашнее образование. В августе 1812 года, за две недели до вступления наполеоновских войск в Москву, зачислен урядником (унтер-офицером) во 2-й полк Владимирского ополчения. Участвовал в Заграничном походе; в мае 1813 года произведён в прапорщики и вскоре переведён в лейб-гвардии Гренадерский полк; награждён орденами Святой Анны 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени с бантом. Начало карьеры прекрасное. Но гвардейская служба не сложилась. В 1816 году переведён подпоручиком в Саратовский пехотный полк. (Это выглядит если не как наказание, то как неудача.) Через год, в 1817-м, правда, произведён в поручики со старшинством с августа 1816-го. Вероятно, была какая-то неприятность по службе, но прощение получено. В 1817–1819 годах прикомандирован старшим адъютантом к командиру 6-го пехотного корпуса Сабанееву[286]. В 1819 году произведён в штабс-капитаны и возвращён в полк, командиром роты. В 1823 году капитан. В июне 1825 года получил чин майора и переведён в Пензенский пехотный полк батальонным командиром.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 19 января 1826 года. Доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжную работу вечно, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина шесть вершков[287], лицом бел, чист, волосом чёрн, глаза чёрные, нос посредственный.

Содержался в Кексгольмской и Шлиссельбургской крепостях; в октябре 1827 года отправлен в Сибирь. Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1839 года жил на поселении.

Умер 20 декабря 1854 года.

Михаил Спиридов происходил из семьи сенатора, историка, зачинателя русской генеалогии Матвея Григорьевича Спиридова. После его смерти в 1829 году сыновья Александр, Андрей и Алексей поделят отцовское имение, почти 900 душ крепостных в разных губерниях. Но ещё ценнее наследство невещественное – слава рода. Дед майора Спиридова Григорий Андреевич Спиридов, адмирал и многих орденов кавалер, прославился уничтожением турецкого флота в Чесменском сражении. Не менее славен и род матери, Ирины Михайловны, урождённой княжны Щербатовой: её отец князь Михаил Михайлович Щербатов – генерал, сенатор, один из первых русских историков, автор семитомной «Истории российской от древнейших времён»; и он же – острейший критик современного ему российского государственного устройства, предшественник декабристской публицистики. Не лишне добавить, что тётка Михаила Спиридова, Наталья Михайловна, была замужем за подполковником Яковом Чаадаевым; её сын Пётр – друг многих декабристов и будущий автор «Философических писем». И ещё есть один примечательный родственник, правда очень дальний, – князь Алексей Григорьевич Щербатов, в 1824 году он назначен командовать 2-м пехотным корпусом; в тайных обществах весьма надеются на него…

Со вступлением Спиридова в тайное общество не всё ясно. Он, конечно, куда более подходит для Южного общества, чем для славянского. Возможно, Спиридов и был связан с первым, когда обнаружилось существование второго. К «славянам» присоединился в Лещинском лагере и сразу был избран представителем от них при Васильковской управе – вероятно, по причине знатности и старшинства в чине. Бестужев-Рюмин, ревностно стремившийся сохранить «славян» под своим влиянием, воспротивился этому. В итоге было решено избрать трёх представителей, по одному от каждой из двух артиллерийских бригад и одного от пехоты. Артиллеристы, как мы уже знаем, выбрали Пестова и Горбачевского, пехотинцы же, к досаде Мишеля Бестужева, всё того же Спиридова. Разумеется, он не мог остаться в стороне от выработанных в Лещинском лагере планов. Бестужевский крестик поставлен и против его фамилии.

Для ареста и приговора этого вполне достаточно.

К тому же Спиридов ещё и с нижними чинами на дружеской ноге.

Из рапорта главнокомандующему 1-й армией:

«[Рядовые Саратовского полка] Анойченко, а равно Янтарь и Андреев, спрашиванные порознь, согласно показали, что Спиридов… подчивая их всегда водкою и испивая сам с ними целыми стаканами, внушал им, что служба ныне чрезвычайно тяжела, что не только солдатам, но и офицерам нет возможности служить… [что] Государь не наблюдает справедливости, увещевал потерпеть немного… только бы они держались его Спиридова стороны, когда что начнётся… но всего говоренного им теперь хорошо не могут припомнить, ибо, бывая у Спиридова, они почти всегда напивались у него пьяными и многих речей не разбирали».

Из показаний Андрея Фурмана:

«Майор Спиридов побуждал всех членов к деятельному возмущению нижних чинов… Ещё должен я присовокупить, он говорил: „Когда быть стойку в своём предприятии, и хотя бы я и сотни моих сообщников попались в руки правительства, я не открою ничего, меня никакие угрозы, ни самые пытки не вынудят сказать правды и открыть своих товарищей, я давно пожертвовал собою, пусть корень уничтожат наших предприятий, останутся отростки, которые совершат наше намерение, и кто бы осмелился иначе думать и чувствовать, того надо уничтожить!..“».

Решительные слова (если Фурман не выдумал). Но в дни декабрьско-январской заварухи позиция Спиридова невнятна. Он вроде бы и готов поднять войска на помощь черниговцам, но в решающий момент то ли его не могут отыскать, то ли он не может достучаться до своих офицеров… Свидетельства противоречивы.

Арестован в местечке Красилове, где квартировал, 25 января. Доставлен в Петербург 1 февраля. Удостоился чести быть допрошенным императором. Со 2 февраля в Петропавловской крепости. На следствии вёл себя достойно, лишнего не болтал. Но государю всё-таки направил письмо, не столь покаянное, сколь жалобное.

Пример слога и образа мыслей Спиридова, поклонника Вейсса и Стерна. Из письма государю, писанного в крепости:

«Великая дерзость несчастного преступника из глубины тюрьмы беспокоить столь священную особу, как Ваше Императорское Величество. Но, ах! Несчастие превозмогает все препоны, чтобы превратится в счастие. Оно разными способами тщится достигнуть своей цели; к вам же, Государь, оно смело приносит просьбы, зная, как истинные теплые молитвы, к Создателю миров воссылаемые, не имеют никаких препятствий на пути, так в простоте сердца и разума произносимые прошения несутся к Вашему Императорскому Величеству…»

Всегда и всюду пользовался уважением и доверием товарищей. В Сибири, в Большой артели, был облечён важной должностью общественного огородника.

В 1839 году обращён на поселение. По ходатайству братьев ему было разрешено поселиться в Красноярске. Он, однако, предпочёл городской жизни сельскую. Получил дозволение приобрести землю, а позднее добился возможности переехать в деревню Дрокино, что в 15 верстах от Красноярска. В его отлаженном как часы хозяйстве выращивались пшеница, рожь, гречиха, лён, а наипаче картофель, коего он вывел новый сорт, пригодный для условий Средней Сибири и известный под названием «спиридовка». Вёл хлебные закупки для золотых приисков.

Женат не был.

Умер в деревне Дрокино.

Из писем Василия Давыдова Ивану Пущину, декабрь 1854 – февраль 1855 года:

«Наш превосходный Спиридов умер по возвращении из поездки по уезду… Несмотря на то что он был довольно тяжело болен, он строжайшим образом запретил нас извещать об этом, не желая нас беспокоить».

«Я узнал о его болезни только тогда, когда он был почти без сознания и только изредка приходил в себя… Врач был вызван слишком поздно, и Бог не пожелал сохранить мне дорогого друга для моей старости».

Дело № 117

Иван Фёдорович Шимков

Православный. Но во весь 1825 год не бывал на исповеди и у причастия – как он сам скажет следствию, «по нерадению, которого плоды теперь вкусил».

Родился в селе Михновка Кобелякского уезда Полтавской губернии, между 1801 и 1804 годами. Дату рождения установить трудно: данные формулярного списка на два года расходятся с его собственными показаниями.

Сведения о родных и близких содержатся в справке об имущественном положении семьи, 1826 год: «Родный отец его статский советник и кавалер Фёдор Шимков в престарелых уже летах, жительствует в Кобеляцком повете, владея недвижимым имением и крестьянами, по ревизии за ним и за умершею женою его Мариею всего 413 душ числящиеся. Кроме означенного преступника сына его, имеет сыновей Павла, Петра, Андрея и Александра, да дочерей девиц Настасию и Марию, из коих сыновья находятся на службе, Павел в Кременчугском пехотном подпрапорщиком, Петр лейб-гвардии в Драгунском полках прапорщиком, Андрей в Харьковском университете, а Александр в Санкт-Петербурге в Императорском горном кадетском корпусе, дочери же находятся в доме».

Учился, по его словам, в Харьковском университете, но окончил ли курс – неизвестно. В июле 1820 года зачислен подпрапорщиком в Алексопольский пехотный полк. В 1824 году произведён в прапорщики с переводом в Саратовский пехотный полк.

Член Общества соединённых славян.

Арестован 14 февраля 1826 года. С 22 февраля в Петропавловской крепости.

Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжную работу на 12 лет, срок сокращён до 8 лет.

Приметы: рост два аршина семь вершков и три четверти[288], лицо белое, продолговатое, глаза голубые, нос прямой, остр, волосы на голове и бровях светло-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1833 года жил на поселении.

Умер 23 августа 1836 года.

Имущественное положение семьи Шимкова, как видим, гораздо лучше, чем у большинства «славян». Если разделить имение престарелого отца между пятью братьями и выделить приданое сёстрам, то на долю Ивана пришлось бы душ шестьдесят. Но он их не получит, отправится в Сибирь.

Какие пути привели Шимкова в тайное общество? Если верить его показаниям, это случилось всё в том же злополучном лагере под Лещином, а виновны Иванов, Громницкий, Борисов, Тютчев. Однако не совсем ясно, когда он, новоиспечённый прапорщик, успел так сблизиться с офицерами других полков, с которыми не был связан ни по службе, ни по месту квартирования. Неужто они открыли бы тайну малоизвестному юноше? Там, в Лещине, Шимков завлёк в славянские сети подпоручика Мозгалевского, – значит, уже пользовался определённым доверием и авторитетом в обществе. Вспомним, однако, что в Саратовском полку служил капитан Спиридов – как раз в то время, когда туда поступил Шимков. Командиром же Алексопольского полка, как мы знаем, был полковник Повало-Швейковский, деятельный член Южного общества. Весьма вероятно, что Шимков в той или иной мере был вовлечён в круг заговорщиков задолго до Лещина, скорее всего Спиридовым, от которого получил полный список «Государственного завета», обнаруженный при аресте.

Из следственных диалогов.

Вопрос следствия. В бумагах ваших оказались стихи, наполненные мерзостным ругательством. Отвечайте откровенно и без малейшей утайки: вашею ли рукою писаны и вашего ли сочинения стихи?

Ш и м к о в. Стихи найдены мною в местечке Белой Церкви 1824 года в августе месяце, у моей квартиры, вечером, на испачканной уже бумаге, и которой часть была оторвана. Кем были составлены стихи, мне неизвестно, с умыслом ли они брошены или же потеряны, не могу доложить, а только на 1-м и 2-м номере было написано П…ш…н, сие я почёл за «Пушкин». Оставив их у себя, действительно, я сделал необдуманно.

К сожалению, стихи в следственном деле не сохранились. Каким ругательством наполнил их таинственный П…ш…н, осталось тайной следствия.

В 1833 году поселён в Батуринской слободе Верхнеудинского округа Иркутской губернии. Ходатайства о переводе в Минусинск отклонены. В 1836 году подал прошение о разрешении вступить в брак с крестьянкой Фёклой Батуриной, которая уже три года как оказывает ему помощь по хозяйству. Разрешение было получено, но брак не состоялся. 23 августа 1836 года Иван Шимков скончался. Причина смерти неизвестна; говорят, до этого болел. Всё своё имущество завещал невесте.

Дело № 118

Николай Осипович Мозгалевский

Православный.

Родился в мае 1801 года.

Отец – Осип Фёдорович Мозгалевский, из дворян Черниговской губернии. Сведения о других родственниках узнаём из рапорта Малороссийского военного губернатора (1826 год): «Родная мать, вдова коллежского асессора Елена[289], живёт в Нежинском повете и имеет у себя сыновей, родных братьев преступника, отставных штаб-ротмистра Кирилу – 48 и коллежского асессора Алексея – 46 лет, и дочерей, тоже родных сестер преступника, Марью – 35 лет, находящуюся в замужестве за титулярным советником Каблуковым, Авдотью – 30 за титулярным советником Володковским; Елену – 28 за обер-аудитором 4-й драгунской дивизии Симанским, Прасковью – 26 за коллежским асессором Солоницким и Варвару – 24 лет, за отставным штабс-капитаном Гржимайлою; сама же вдова Мозгалевская и сыновья её не имеют у себя никакого имения и крестьян, а потому она с сыном Алексеем живут в доме зятя их Каблукова на всём его содержании, единственно по его к ним расположению, а Кирило Мозгалевский нанимает для себя квартиру в городе Нежине и поддерживает свое существование из маленького у него имеющегося капитала» (рапорт подписан князем Репниным – родным братом осуждённого Сергея Волконского). Был также родной брат Пётр – в Белгородской почтовой конторе почтмейстерский помощник, титулярный советник.

Обучался дома, в разных пансионах и в уездном училище в Нежине. В 1814 году поступил в 1-й Кадетский корпус, откуда выпущен в 1821 году прапорщиком в Саратовский пехотный полк. В 1823 году произведён в подпоручики.

Член Общества соединённых славян.

Приказ об аресте подписан 5 февраля 1826 года. Доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке на поселение вечно, срок сокращён до 20 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[290], телосложения стройного, лицом бел, круглолиц, глаза серые, большие, навыкате, брови чёрные, нос прямой, волосы на голове весьма темно-русые и таковые же малые бакенбарды, бороду бреет, на подбородке с правой стороны и на левой руке повыше кисти родимые пятна величиною с малое гороховое зерно.

Был отправлен в Нарым Тобольской губернии, затем переведён в Енисейскую губернию. Умер в Минусинске 14 июня 1844 года.

Согласно показаниям самого Николая Мозгалевского, он был принят в Общество соединённых славян в 1825 году в лагере под Лещином прапорщиком Шимковым. Впоследствии возникнет версия, что он вовсе случайно попал в компанию заговорщиков.

Из дневника Владимира Философова, Минусинск, 1843 год:

«Быв в одной компании молодых людей, он лег на диван и заснул. Его толкают и приказывают присягать. Напрасно бедный уверял всех, что он ничего не слыхал. Нет, ты притворялся, говорят ему. Присягай, или живой не выйдешь из этой комнаты».

Это, конечно, легенда; возможно, шутка минусинских ссыльных, которую Философов принял за чистую монету. Деятельного участия в заговоре Мозгалевский действительно не принимал. Но был упомянут Петром Борисовым, Шимковым и другими как участник лещинских совещаний.

В феврале 1826 года вызван в Житомир, арестован 13-го, доставлен в Петербург 21-го и без промедления отправлен в крепость. Следствие пришло к выводу, что вина его заключается в знании целей общества относительно конституции, в том, что участвовал в совещаниях, и в недонесении об этом. Про цареубийство «при нём не было рассуждаемо».

В Нарыме Тобольской губернии прожил почти десять лет. Согласно жандармскому донесению, жизнь вёл «совершенно крестьянскую, занимаясь хозяйством»; кое-какие гроши зарабатывал обучением местной детворы грамоте. В 1836 году переведён в более благоприятные места: в село Курагино Енисейской губернии, через год в Теснинское рядом с Минусинском и, наконец, в 1839 году в Минусинск.

Из дневника Владимира Философова, Минусинск, 1843 год:

«Видел в церкви государственных преступников, Крюковых и Мозгалевского. Очень порядочные лица… Мозгалевский небольшого роста, в усах, почти совсем седой, обременён огромным семейством и нищ как Ир».

Семейство это образовалось ещё в Нарыме: там в 1829 году Николай Осипович обвенчался с мещанской дочерью Евдокией Ларионовной Агеевой. В Минусинске у них было уже восемь детей, избушка в четыре окошечка, государственное пособие 200 рублей в год да скудный доход от сдачи жилья внаём, так что Философов имел все основания сравнить бывшего подпоручика с нищим в доме Одиссея.

Умер Мозгалевский скоропостижно в 1844 году.

Положение его семейства, и до того незавидное, сделалось после его смерти вовсе бедственным. Дело, заведённое по этому поводу в канцелярии окружного начальника, называется красноречиво: «О призрении семейства умершего государственного преступника Н. Мозгалевского и о дозволении Авдотье Мозгалевской отдать детей своих на пропитание людям, желающим их взять себе».

Дозволение было получено, и желающие нашлись. Дочь Пелагея, как мы уже знаем, воспитывалась в семье декабриста Басаргина и вышла замуж за Павла Ивановича Менделеева, брата знаменитого химика. Другая дочь, Елена, взята на воспитание в дом минусинского окружного начальника князя Кострова, дружественно расположенного к декабристам. Младший сын Виктор принят в 1-й Кадетский корпус. (Он дослужится до генеральского чина, но с роднёй общаться не будет.) Судьбы остальных детей – Павла, Валентина, Александра, Варвары, Прасковьи – сложатся по-разному. С некоторыми из них связаны прямо-таки приключенческие сюжеты. Но рассказ о многочисленном и весьма примечательном потомстве декабриста Мозгалевского никак не уместится в рамки этой книги.

Дело № 119

Об Андрее Шахиреве известно, пожалуй, меньше, чем о ком-либо из декабристов, осуждённых Верховным уголовным судом. Основной источник информации – следственное дело. Оно, кстати, совсем коротенькое – всего 16 листов. Из него узнаём следующее.

Андрей Иванович Шахирев

Православный.

Родился в конце 1799 или в начале 1800 года[291].

Отец – Иван Кононович Шахирев, майор, умер в 1819 году в Одессе.

Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе, выпущен 22 декабря 1816 года прапорщиком в Московский гренадерский полк. 9 мая 1817 года произведён в подпоручики. В апреле 1819 года переведён в Черниговский пехотный полк. Ровно через год произведён в поручики. С 11 декабря 1823 года состоит адъютантом при командире 1-й бригады 9-й пехотной дивизии генерал-майоре Тихановском.

Член Общества соединённых славян.

С октября 1825-го по 21 января 1826 года находился в отпуске в Херсоне и Тирасполе для разрешения судебной тяжбы. В событиях декабря 1825 года – января 1826 года участия не принимал.

Арестован 10 февраля 1826 года, 22 февраля доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке в Сибирь на поселение вечно, срок сокращён до 20 лет.

Приметы: рост два аршина четыре с половиною вершка[292], волосы темно-русые, брови те же, глаза серые, нос горбоват, рот прямой, подбородок обыкновенный, лицо смуглое, на котором на левой щеке два чёрные небольшие пятна.

Отправлен в Сургут Тобольской губернии. Умер 17 мая 1828 года.

Недвижимого имения ни за отцом, ни за сыном Шахиревыми не было. Тяжба, ради которой поручик отпросился в отпуск, заключалась во взыскании пяти тысяч рублей по долгу некоего штабс-капитана Шостака покойному отцу; деньги сии были взысканы, но догнали владельца уже в Сибири. Сведений о матери, родных братьях и сёстрах нет. Похоже, Андрей Шахирев после смерти отца остался круглым сиротой: когда он сам умрёт, оставшееся после него имущество (в том числе и отсуженные деньги) будет передано двоюродному брату, Михаилу Григорьевичу Шахиреву, бухгалтеру Кронштадтского порта, и двоюродной сестре, по мужу Остолоповой.

В тайное общество был принят 8 или 9 сентября 1825 года в лагере при Лещине. Вся вина неприметного Шахирева в том, что один раз был на встрече «славян» с Бестужевым и слушал там крамольные речи. Можно было бы и отпустить восвояси под строжайший надзор. Но он на следствии не каялся и не оправдывался.

В Сургуте, куда он был сослан, прожить ему было суждено всего полтора года.

Из донесения исправляющего должность тобольского гражданского губернатора:

«Государственный преступник Шахирев, находившийся в Сургуте, 16-го числа мая [1828 года], отлучась от оного в седьмом часу вечера без дозволения сургутского отдельного заседателя с мещанином Силиным версты за четыре для промысла птицы, на другой день 17-го числа, обращаясь в Сургут, умер скоропостижно. б…с Смерть Шахирева последовала от апоплексического удара… Хотя не было произведено мёртвому телу медицинского свидетельства по неимению там лекаря, но свидетельством находившихся в Сургуте соляного пристава, сотника казачьей команды, мещанского старосты и священника удостоверено, что по наружности на теле Шахирева нет никаких знаков, могущих причинить насильственную смерть, кроме багровых пятен на шее и всём теле».

Дело № 120

Выгодовский – самый нетипичный декабрист. Не офицер, не дворянин; даже не чиновник – так, канцелярист, не имеющий классного чина. Происхождение и вовсе неподходящее: крестьянский сын. Правда, в коротеньком формуляре, подшитом к следственному делу, указано: «из дворян». Но это невинный обман, благодаря которому он, собственно, и удостоился чести быть судимым Верховным уголовным судом, а не то – пошёл бы под шпицрутены наравне с солдатами. Так что он ещё и обманщик!

Павел Фомич Выгодовский. Так он сам назвал себя, представ перед Следственным комитетом, и под этим именем был осуждён. Лишь позднее, когда стали собирать сведения об имущественном положении семей государственных преступников, выяснилось, что отец его – Подольской губернии крестьянин Тимофей Дунцов.

Павел Выгодовский (как предполагается, настоящая фамилия Дунцов).

Возраст. По его собственному заявлению, во время следствия ему 24 года, то есть родился в 1801 или 1802 году.

Вероисповедание: католик…

В 1819 году покинул родительский дом. В 1823 году поступил на службу канцеляристом в Ровенский нижний земский суд, в 1824 году переведён в канцелярию волынского гражданского губернатора.

Член Общества соединённых славян.

Арестован 19 февраля 1826 года, доставлен в Петербург вместе с Люблинским 26-го. Несколько дней содержался на главной гауптвахте, 2 марта переведён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VII разряду, приговорён в каторжную работу на два года, срок сокращён до года.

Приметы: рост два аршина пять вершков и три четверти[293], лицо белое, мало рябоватое, глаза серые, нос прямой, туповат, волосы на голове и бровях светло-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге. Затем определён в Нарым Томской губернии.

В 1855 году вновь осуждён и приговорён к ссылке; направлен в Вилюйск Якутской области. В последние годы жил в Иркутске.

Умер в 1881 (?) году.

Данные о семье и об образовании содержатся в вышеупомянутой справке об имущественном положении семьи: «Отец его крестьянин Тимофей Дунцов, уроженец Подольской губернии Проскуровского повета селения Ружичной, обучал означенного сына своего сперва у церковного дьячка селения Ружичной, а после отдал его для того Ушицкого повета в селение Приворотье в духовное училище… Родители осуждённого – поведения хорошего, состояние их заключается из 3 лошадей, 2 коров, 16 ульев пчел и 10 овец, а тётка Выгодовского Мария находится в замужестве за крестьянином селения Ружичной Григорием Шведовым, имеющим также своё состояние».

Этот документ вызывает больше вопросов, чем содержит ответов. Начальное образование получил у церковного дьячка, то есть у служителя православной церкви. Похоже, что воспитан был в православии. Но почему сын Тимофея называет себя Фомичом? Откуда взялось прозвание Выгодовский? Что за фамилия такая – Дунцов, не очень характерная для крестьян Подолии? И фамилия ли это или именование по отцу? – ведь крестьянам в те времена фамилий не полагалось… Некоторая неуверенность составителей документа проявляется в заключительных словах: «Об означенном канцеляристе Выгодовском забираются подольским гражданским губернатором от волынского дальнейшие сведения». То есть установление личности требует целого расследования в пределах двух губерний. Это уже несколько заинтриговывает. Но самое интересное читаем выше, после слов об отдаче в духовное училище: «…Откуда по достижении 17-летнего возраста бежал, и назвавшись Выгодовским, служил в канцелярии Ровенского городничего. О месте же нахождения своего никогда не уведомлял родителей, известно только было родителям его, что он служил в местечке Тофиполе[294] при детях профессора Мацея Хенцинского».

Согласно показаниям Выгодовского на следствии, он вовсе не прислуживал в профессорском семействе, а был у профессора секретарём, в Теофиполе же обучался «у римско-католических ксёндзов тринитарского закона», то есть у монахов Ордена тринитариев. Так или иначе, примерно с 1819 года загадочный юноша полностью разрывает отношения с семейством (родным или приёмным?) и отныне именует себя дворянином Выгодовским. Что с ним происходило в следующие четыре года – тайна, покрытая мраком.

В 1823 году он принят канцеляристом в нижний земский суд в городе Ровно – соответствующей записью от 8 ноября открывается его послужной список. Вторая, и последняя, запись от 16 июня 1824 года: «Переведён по способностям к делам [в канцелярию] волынского гражданского губернатора», в Новоград-Волынский. Был «командирован к делам», связанным с рекрутскими наборами.

Вот по этим-то делам, надо полагать, поехал в Житомир, в штаб 3-го корпуса. Там познакомился с чиновником Ивановым, «а чрез оного с некоторыми офицерами того же корпуса» – Борисовым, Бечасным и другими. (Это с его слов; мы не исключаем, что и ранее, в Новограде, мог быть знаком по католическому обществу с Люблинским, а через него с Петром Борисовым.) И так оказался в Славянском обществе. Что он там делал, кроме того, что мечтал вместе с прочими о Великом Преобразовании Вселенной, мы не знаем. Но именно у него при аресте будет изъят каллиграфически написанный текст «Правил соединённых славян», датированный 3 мая 1825 года, и обрывок текста присяги этого превыспреннего общества.

Фрагмент присяги, подшитый к делу Выгодовского:

«…Сей меч, настигая виновного, пускай покроет его ранами и бесславием и, собравши на главу того все тягости физических и нравственных зол, и напечатлеют на сем челе печать отвержения от целой природы».

Из «Правил», заключительный 17-й пункт (без «ё»):

«Желаешь иметь сие, соединись с твоими братьями, от которых невежество отцов твоих тебя отлучило, желаешь все сие иметь, будешь жертвовать десятою частью годовых твоих доходов и будешь обитать в сердцах друзей твоих. Дух рабства показывается натурально надменным, подобно как дух вольности бодрым, а дух истинной великости простым. Вот что вы наблюдать должны».

Чем бы ни вдохновлялся интеллигент-разночинец в Обществе соединённых славян, всё это утратило значение в сентябре 1825 года. Братство мечтателей превратилось в военный заговор, которому не нужны штатские философы. Но имя Выгодовского прозвучало в показаниях Андрея Борисова и Горбачевского.

После каторги, с лета 1828 года жил на поселении в Нарыме Томской губернии. От этого времени сохранилась небезынтересная канцелярская переписка. Ссыльный Выгодовский в связи с отсутствием средств к существованию просит вернуть ему отобранные при аресте 250 рублей, причём прошение написано на французском языке, однако оные средства годом ранее были возвращены отцу его Тимофею Дунцову. После некоторых проволочек Выгодовскому назначено пособие: 132 рубля 50 копеек ассигнациями в год.

О жизни его в Нарыме практически ничего не известно. Он вообще как бы пропал. О нём забыли надолго: на четверть века.

В 1854 году имя Выгодовского вновь замелькало на листах надзорных и судебных дел. Что именно случилось – не совсем ясно. Очевидно, сохранил Павел Фомич (или Тимофеевич) волю к борьбе за всеобщее счастье. Согласно рапорту генерал-губернатора Западной Сибири Гасфорда от 24 февраля 1855 года, указанный ссыльный «за ослушание и дерзость против местного начальства» и за «употребление им в официальной жалобе оскорбительных насчёт некоторых должностных лиц выражений» предан суду и заключен в тюрьму в Томске. В III Отделение отправились 3588 листов его рукописей, написанных всё тем же писарским каллиграфическим почерком и «наполненных самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратными толкованиями некоторых мест Св. Писания». Там листы сии сгинули.

Приговор Томского суда был утверждён в июне 1855 года, чуть более чем за год до амнистии декабристам. В отличие от прочих, Дунцов-Выгодовский отправился не на запад, а на восток: местом новой ссылки ему был определён Вилюйск. Там следы его, возможно, затерялись бы, если бы не одно неожиданное обстоятельство. В 1871 году туда же, в Вилюйск, был направлен политический ссыльный новой волны – литератор Николай Чернышевский. Дабы избежать пагубного контакта поколений, семидесятилетнего Выгодовского переселили из Вилюйска в Урик, где когда-то жила бурной жизнью большая колония декабристов, а теперь только память о них вспыхивала искрами в рассказах местных жителей.

Но в Урике старик не прижился. Последние годы жизни провёл в Иркутске, где добрый поляк, ксёндз Швермицкий, приютил его при костёле Девы Марии.

Там он и умер – последний декабрист в Сибири – по одним данным, 12 декабря 1881 года, по другим – в 1886 году.