Обсуждая революционные планы на сходках Союза спасения, Михаил Лунин со свойственной ему холодной дерзостью объявил, что для захвата в плен или убийства государя нужно составить боевой отряд из самых отчаянных соратников, готовых осуществить сие намерение ценою собственных жизней. Сегодня их назвали бы группой террористов-смертников; на лунинском же французском они именовались «la cohorte perdue» – дословно «потерянная когорта». А если обойтись без принятых у декабристов древнеримских аналогий и использовать язык кавалерии, получится «обречённый эскадрон». Если также вспомнить введённое Пестелем деление участников общества на три категории – бояр, мужей и братьев, – то участники лунинского проекта должны называться «пропащие бояре».

Идея была высказана Луниным в самом начале того исторического движения, которое для многих его участников завершилось в рудниках Забайкалья. Сам Лунин очень скоро разочаровался в террористических планах, другие участники и даже лидеры тайных обществ могли и вовсе о них не знать. Но кара постигла незнающих с той же неумолимостью, что знающих, и не очень виновные оказались в одной обречённой когорте с заведомо виновными. Тех, кто стоял у истоков движения, потом отошёл от него и всё же попал под карающий удар, действительно можно назвать пропащими боярами.

Дело без номера

Николай Тургенев не имел ни малейшего отношения к событиям декабря 1825 года. До самой смерти отрицал и принадлежность к Северному обществу. В этом случае, пожалуй, лукавил, чем вызвал на старости лет суровую отповедь прямолинейного князя Сергея Волконского. Но что верно – то верно: в самую деятельную – «рылеевскую» – пору общества пребывал в тысячах вёрст от Петербурга, в покойной Германии, в благословенной Италии, в прекрасной Франции. Тем не менее осуждён как опаснейший злодей по первому разряду. Показания, сделанные на него разными лицами, целиком и в виде выписок, занимают в следственном деле 30–40 листов, более половины бумажного объёма. Имена свидетелей – полный список лидеров тайных обществ: Пестель, Рылеев, оба Муравьёва-Апостола, Бестужев-Рюмин, князь Трубецкой, князь Оболенский, Никита Муравьёв, Пущин, Юшневский, Якушкин, Фонвизин, Митьков…

Николай Иванович Тургенев

Православный, но не без склонности к философскому деизму.

Родился 12 октября 1789 года в Симбирске.

Отец – Иван Петрович Тургенев, масон, приятель известного масона и просветителя Николая Новикова; в 1796–1803 годах – директор Московского университета; вышел в отставку в чине действительного тайного советника; умер в 1807 году. Мать – Екатерина Семёновна, урождённая Качалова, умерла в 1824 году. Братья: Андрей, Александр, Сергей.

Образование получил в Московском университетском пансионе, затем в Московском университете, затем в Гёттингенском университете в Саксонии.

Формулярный список в деле отсутствует, поэтому данные о службе неполны. В период обучения в университетах числился чиновником архива Коллегии иностранных дел в Москве. По возвращении из Гёттингена в начале 1812 года был принят на службу в Комиссию составления законов (директор Михаил Сперанский). Во время Наполеоновских войн, в 1813 году назначен состоять от российского правительства при Центральном административном департаменте союзных правительств (руководитель и вдохновитель – барон Генрих Фридрих фон Штейн). С 1816 года помощник статс-секретаря Государственного совета (начальник Алексей Оленин); с 1819 года управляющий отделением канцелярии Министерства финансов (министр – граф Дмитрий Гурьев). Весной 1824 года испросил отпуск и уехал за границу.

Владел имением в Симбирской губернии (700 душ крепостных).

Из-за перенесённой в детстве болезни («золотухи», в терминологии того времени) сильно хромал.

Масон (посвящён в 1811 году в Париже).

Предполагается, что в 1816–1817 годах участвовал в тайном кружке Матвея Дмитриева-Мамонова и Михаила Орлова, известном под названием «Союз русских рыцарей». Состоял членом литературного общества «Арзамас». В 1819 году вступил в Союз благоденствия. Участие в Северном обществе отрицал.

Призван к следствию и суду в апреле 1826 года. Возвратиться в Россию отказался. Осуждён заочно по I разряду, приговорён к вечной каторге.

С 1826 года жил в Англии, затем во Франции.

В 1833 году в Женеве вступил в брак с Кларой де Виарис, дочерью генерала французской армии. Их дети: Фанни, Альбер (Александр), Пьер-Николя (Пётр).

В 1856 году направил на имя Александра II прошение о помиловании. Манифестом об амнистии от 26 августа 1856 года ему даровано полное прощение и восстановление в прежних правах, кроме имущественных. Приезжал в Россию трижды, в 1857, 1859 и 1864 годах. Последние годы жил в Буживале, близ Парижа. Умер на своей вилле Вер-Буа 10 ноября (по новому стилю) 1871 года.

Из следственного дела Николая Тургенева.

Павел Пестель:

«Тургенев присутствовал в Коренной думе Союза благоденствия».

Матвей Муравьёв-Апостол:

«Тургенев был в числе тех членов Союза благоденствия, которые после объявленного в 1821 году в Москве уничтожения оного решились не прекращать своих действий».

Князь Сергей Трубецкой:

«Тургенев участвовал в собрании, когда учреждена управа и избраны были членами оной для переговоров с Пестелем: князь Трубецкой, Никита Муравьёв и князь Оболенский».

Князь Евгений Оболенский:

«Участвовал в совещаниях 1823 года и был выбран в члены Думы, но отказался».

Никита Муравьёв:

«При переговорах с Пестелем в 1824 году участвовали члены Думы и некоторые члены общества, в том числе и Тургенев».

Михаил Митьков:

«Читались правила, которые написаны были Тургеневым и всеми одобрены. В них заключалось следующее: стараться изыскивать средства к изменению в правительстве, о чём при принятии новых членов не объявлять».

Михаил Бестужев-Рюмин на вопрос, кто из членов общества наиболее стремился к достижению цели введения республики посредством революции советами, сочинениями и влиянием своим, ответствует:

«Директора общества Николай Тургенев и Никита Муравьёв на севере и Пестель на юге».

Из оправдательной записки Николая Тургенева, приобщённой к делу:

«…Устроенного общества, с определённою целью, с определёнными средствами действовать к достижению известной цели, не было. Всё, что могу сказать, есть то, что в России немощные люди толковали об обществах, пытались составлять общества, сочиняли уставы для обществ, сами никогда не зная, как это сделать, как действовать, к какой цели и какими средствами. б…с Собираясь вместе, сии люди в совещаниях своих говорили, что надобно помогать друг другу, что надобно распространять чтение книг, распространять известные, так называемые либеральные идеи, которые, впрочем, не были распространяемы».

«…Перед тем судьёю, который для меня был всегда самым строгим, – перед моею совестию, я… чувствую себя невинным».

Кто же прав – обвиняемый, свидетели или судьи?

Все правы по-своему.

В декабристском сонмище Николай Тургенев – одна из центральных фигур. При этом он не вдохновенный вития, не военный человек и, строго говоря, не заговорщик. Его зачастую пытаются представить идеологом движения, но это не так: его немногочисленные сочинения на общественные темы, написанные до декабрьских событий, выдержаны в верноподданном тоне и не содержат в себе ничего крамольного. Ни слова о революции, о перемене правительства, о конституции, лишь размышления об отмене крепостного права благодетельным попечением верховной власти.

Он – либеральный барин и просвещённый чиновник, подающий по начальству предложения об улучшении государственного быта, но также любящий потолковать о благодетельных реформах в избранном обществе. Настолько избранном, что именуется оно тайным. Там, в теоретических спорах, в словесных раскладах у него три козырные карты: образование, служебное положение, родство.

Четыре брата Тургеневы – Андрей, Александр, Николай, Сергей – происходят из не особенно знатного рода симбирских помещиков Тургеневых: их родословие прослеживается всего лет на полтораста, до времён царя Михаила Фёдоровича Романова. Дед их, Пётр Андреевич, дослужился лишь до секунд-майора, но смог прикупить несколько деревенек по соседству с родовым имением Тургенево, что на Волге[140], и оставил сыну Ивану приличное наследство. Иван Петрович служил более успешно, в частности побывал в адъютантах у фельдмаршала и богача Захара Григорьевича Чернышёва (чей внучатый племянник и полный тёзка – декабрист Захар Чернышёв). В отставку вышел бригадиром, поселился в Москве и дружески сошёлся с кружком вольномыслящих умов при Московском университете. Заправлял в этом кружке неутомимый просветитель в российско-французском духе, публицист и масон Николай Новиков. Несколько лет спустя новиковский кружок навлёк на себя гнев императрицы Екатерины Великой и был разгромлен. Иван Тургенев отделался ссылкой в деревню, но приобретённые связи впоследствии пригодились: при восшествии на престол императора Павла он был извлечён из ссылки и неожиданно для всех назначен директором Московского университета. К этому времени его старшему сыну Андрею исполнилось уже пятнадцать лет, младшему Сергею – четыре года. Понятно, что сыновья были отданы в Благородный пансион при университете. Затем служба в Коллегии иностранных дел. Все четверо успели послужить там, ни один не пошёл по военной линии – редчайший случай в семье, принадлежащей к высшему дворянству.

Андрей подавал большие надежды, но рано умер, в 1803 году. Рано уйдёт из жизни и Сергей – это случится в 1827 году, вскоре после заочного осуждения брата Николая. Более всех преуспел по службе Александр: в 1805 году он в качестве чиновника Комиссии составления законов сопровождал государя в военном походе в Европу; в 1810 году он уже директор департамента. Он сумел расположить к себе князя Александра Голицына, одного из ближайших доверенных лиц государя. В 1817 году образовано известное нам голицынское «сугубое министерство» духовных дел и народного просвещения. В нём всего два департамента. Александр Тургенев назначен возглавлять Департамент духовных дел. Он – правая рука Голицына, действительный статский советник, а вскоре и камергер Двора его императорского величества. Для брата Николая не может быть лучшей протекции.

(Кстати, и живут братья Тургеневы в доме князя Голицына, на Фонтанке, напротив Михайловского замка, по соседству с Аракчеевым. Сюда к ним то и дело забегает протеже Александра, бойкий юноша Пушкин, только что из Лицея. Очень многообещающий, но слишком непоседливый молодой человек.)

Николай идёт по стопам брата: служит хоть и не в голицынском министерстве, но в комиссии Сперанского, а затем в канцелярии Государственного совета, при обходительнейшем Алексее Оленине, который умудряется сохранять дружеские отношения и со Сперанским, и с Голицыным, и с их антиподом Аракчеевым. Да-с: это именно Оленин 27 ноября 1825 года вынесет из хранилища секретный пакет и зачитает Государственному совету манифест в Бозе почившего государя Александра I о передаче престола Николаю; это именно Сперанский составит текст приговора декабристам, в частности Николаю Тургеневу. А пока что протекция брата возводит Николая по служебным ступеням всё ближе к вершине государственной пирамиды.

Да, и ещё одно обстоятельство. Гёттингенский университет. Кузница политико-юридических кадров для всей Европы. Когда-то там учился Генрих фон Штейн, прусский министр, заклятый враг Наполеона, организатор и вдохновитель антифранцузской коалиции 1813 года, к тому же явный покровитель тайного немецкого общества Тугендбунд. Это общество – образец для российских романтиков-вольнодумцев. Николай Тургенев в их глазах окружён тройным сиянием: он, едва ли не единственный среди будущих декабристов, окончил настоящий европейский университет; он служил при Штейне и дружил с ним; он посвящён в прекрасные тайны Тугендбунда.

У него один недостаток: он никогда не состоял на военной службе, и неизвестно, держал ли когда-нибудь в руках оружие. Поэтому его нет среди участников Союза спасения и среди отцов-основателей Союза благоденствия. Но как только этот последний сложился, оказалось, что без хромого Тургенева не обойтись. С 1819 года он авторитетный участник Союза. Этому способствовал выход в свет годом раньше его книги «Опыт теории налогов». Вполне учёное сочинение, но с публицистическим уклоном: там затрагивается больной вопрос русской жизни – о крепостном праве. Гёттингенский выпускник утверждает, что крепостное право вредно и что его надо упразднить, исключительно сверху, правительственными мерами и, конечно, с соблюдением интересов помещиков. В подтверждение теории совершает практический шаг, казавшийся тогда очень смелым: Николай Тургенев переводит своих крепостных с барщины на денежный оброк. На ту же тему составлена и «Записка о крепостном праве» – она подана государю через петербургского генерал-губернатора Милорадовича и принята весьма благосклонно.

Как видим, до некоторых пор жизнь Николая Тургенева складывалась успешно. Роспуск Союза благоденствия (кстати, на собрании, где об этом было объявлено, председательствовал он, Тургенев) – первый тревожный сигнал: правительству известно, что словопрения участников общества переходят границы дозволенного. Тургенев на распутье: что выбрать – карьеру или заговор? Как уже было сказано выше, дальнейшее своё участие в тайных политических обществах Николай Иванович отрицал, свидетели же единодушно подтверждали. В 1824 году стараниями Аракчеева «сугубое министерство» было упразднено, и звезда князя Голицына закатилась. Для братьев Тургеневых, особенно для Александра, это ставило под сомнение дальнейшие карьерные перспективы. Примерно за два месяца до официального расформирования министерства Голицына Николай Тургенев подал по начальству прошение на имя государя о длительном отпуске. Государь не стал возражать. Произвёл Тургенева в действительные статские советники и даже пожаловал тысячу червонцев на дорогу.

8 апреля 1824 года Николай Тургенев выехал из Петербурга в направлении Риги. Оттуда на корабле в Любек. В Европу!

Его европейское турне затянется – как в сказке – на тридцать лет и три года.

О петербургских событиях декабря 1825 года он, как и брат Александр, узнает в одном из русских светских салонов в Париже.

Из письма Василия Жуковского Александру и Николаю Тургеневым, 16 декабря 1825 года, Петербург:

«Какой день был для нас 14-го числа! В этот день всё было на краю погибели…»

«…Толпа солдат на Исакиевской площади, и все кричат: ура, Константин! и около них бездна народа. Они прислонились спиною к Сенату, выстроились, зарядили ружья и решительно отреклись от присяги. В их толпе офицеры в разных мундирах и множество людей вооруженных во фраках…»

«Милорадович убит… Император повёл сам батальон гвардии (Преобр[аженский]). Послали за другими полками. Послали за артиллериею».

«Пушечные картечи всё решили! С нескольких выстрелов бунтовщики разбежались, и кавалерия их преследует…»

«Заговор точно существовал, волнение не было внезапным действием беспорядка минутного. Имена заговорщиков были известны не только новому, но и прежнему Императору, и убийцы сами все вместе и в одну минуту явились перед отечеством. Всех главных действователей в ту же ночь схватили».

«Имена заговорщиков известны». «Убийцы явились перед отечеством». Кто из братьев Тургеневых числится в списке? Николай-то уж точно.

В начале января Николай и Александр Тургеневы выезжают из Парижа в Лондон. Их отъезд похож на бегство: как известно, из Англии нет выдачи; во Франции же их могут схватить в любую минуту по требованию российских властей. В Лондоне их настигает ещё одна тревожная весть – о мятеже в Черниговском полку. Месяц спустя становится известно: братья Тургеневы привлечены к следствию. К Сергею, в Неаполе, уже приходили, опечатали бумаги; за Николаем отправлен фельдъегерь…

Впечатлительный Сергей от перенесённых волнений захворал; через год его жизнь оборвётся. Александр отправился в Петербург, в пасть льва. Он счастливо избежит ареста и суда, но вынужден будет выйти в отставку. Николай получит от брата подробные сведения о показаниях, данных против него, и раздумает ехать. Его обширная оправдательная записка будет получена в Петербурге, приобщена к делу, но на решение суда не повлияет. Заочный приговор – лишение прав и бессрочная каторга. Для него, вынужденного эмигранта, пункт первый существеннее пункта второго. Но и второй тяжек – как дамоклов меч вечно над головой.

Из письма Николая Тургенева брату Сергею, 20 июля 1826 года, Лондон:

«Что вперёд со мною случиться может – кто это знает? Но я знаю по крайней мере, что пребывание моё в Англии, на свободе, вне власти тех людей, которые меня называют преступником, и я не могу не благодарить судьбу, которая каким-то непонятным образом привела меня сюда в самое то время, как фельдъегери искали меня в Италии и в Париже. б…с Один упрек могу только себе сделать: это некоторая слабость, с которою я написал моё оправдание, слабость или неискусство, – может быть. б…с Я показывал в объяснении, что, будучи в обществе, я имел только одну цель: освобождение крестьян, и что эту цель почитал и почитаю важнейшею для меня в жизни».

Эмиграция стала для Николая Тургенева своего рода ссылкой на запад, несравненно более комфортной, но столь же безнадёжной, как для его сообщников ссылка на восток. Прощения не было, пути назад тоже. Никакого иного дела, кроме как писать – всё о том же. Объёмные сочинения, собранные в три тома и изданные в 1847 году под названием «La Russie et les Russes» («Россия и русские»), – не что иное, как продолжение тех прожектов в учёно-либеральном духе, которыми Тургенев и некоторые его товарищи занимали внимание Александра и Николая Павловичей.

Амнистия 1856 года открыла ему дорогу в Россию. Он приехал, но на родине не прижился. Там уже вовсю закипали страсти по великим реформам, готовилась отмена крепостного права, реальная, а не теоретическая. Идеи Тургенева, выглядевшие безумно смелыми 30–40 лет назад, теперь явно отдавали старорежимным барством. Освобождение крестьян без земли, освобождение с малыми наделами, соблюдение землевладельческих прав помещиков… Всё это звучало архаично, а для молодёжи – ретроградно. Его, конечно, уважали, ему кланялись, но не слушали.

Последние годы жизни он куда лучше чувствовал себя в цветущих окрестностях Парижа, нежели в своём многомятежном отечестве. В живописном Буживале, где вдохновляются на пленэре молодые художники в блузах, похожие на санкюлотов, на вилле Вер-Буа (по-русски – Зелёная Роща), приобретённой, между прочим, на деньги, вырученные когда-то братом Александром от продажи имения и крепостных, Николай Иванович скончался в окружении своего французского семейства в возрасте 82 лет.

Дело № 60

Пожалуй, это единственный из осуждённых Верховным уголовным судом, кому действительно была явлена государева милость: вместо каторги – ссылка в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Отчего так? Воистину воля Божья – по молитвам жены, Прасковьи Михайловны.

Александр Николаевич Муравьёв

Вероисповедание православное.

Родился 10 октября 1792 года.

Отец – Николай Николаевич Муравьёв[141], генерал-майор, педагог, основатель Московского учебного заведения для колонновожатых. Мать – Александра Михайловна, урождённая Мордвинова, умерла в 1809 году[142]. Братья: Николай, в будущем генерал от инфантерии Муравьёв-Карский; Михаил, в будущем генерал от инфантерии граф Муравьёв-Виленский; Андрей, в будущем церковно-общественный деятель; Сергей, помещик; сестра Софья, умерла в девичестве.

Получил домашнее образование, затем учился в Московском университете. Принят на службу в 1810 году колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части; в том же году произведён в подпоручики и назначен осуществлять картографическую съёмку в юго-западных губерниях. Участвовал в кампании 1812 года; за Бородинское сражение награждён орденом Святой Анны 4-й степени, за бой под Вязьмой – золотой шпагой «За храбрость». В Заграничном походе 1813–1814 годов заслужил ордена Владимира 4-й степени с бантом и Святой Анны 2-й степени, а также иностранные награды. В марте 1813 года произведён в поручики, в ноябре – в штабс-капитаны. В 1814 году причислен к Гвардейскому генеральному штабу и произведён в капитаны. В 1816 году полковник. В 1818 году за неисправность подчинённых унтер-офицеров на параде в праздник Крещения приказом Александра I подвергнут аресту, после чего подал в отставку. Уволен тем же чином.

Масон: в конце 1810 года принят в ложу «Елизавета к добродетели», позднее – наместный мастер ложи «Три добродетели».

Один из основателей ранних декабристских организаций.

В 1818 году женился на княжне Прасковье (Полине) Михайловне Шаховской; в этом браке родились семеро детей. В 1835 году овдовел.

Приказ об аресте подписан 5 января 1826 года. Арестован 8 января. Доставлен в Петербург, заключен в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VI разряду. В июле 1826 года отправлен из Петербурга в Якутск, осенью место ссылки изменено на Верхнеудинск.

В 1828 году был назначен городничим в Иркутск, в 1831 году – председатель Иркутского губернского правления, в 1832 году исполнял должность тобольского гражданского губернатора, в 1833 году переведён председателем уголовной палаты в Вятке, в 1835 году председателем Таврической уголовной палаты.

В 1841 году женился на свояченице, княжне Марфе Михайловне Шаховской.

В 1843 году вернулся на статскую службу, дослужился до чина действительного статского советника. В 1851 году зачислен на военную службу полковником; в 1855 году произведён в генерал-майоры, в 1861-м в генерал-лейтенанты, сенатор.

Умер в Москве 18 декабря 1863 года.

Молодость Александра Муравьёва – марш от успеха к успеху, и быть бы ему к тридцати годам генералом, но головокружительная карьера оборвалась внезапным и обидным арестом в праздник Крещения в 1818 году. Это был знак государевой немилости. Возможно, император прознал про вольнодумство молодого полковника, ибо тот уже не первый год состоял в масонских обществах с весьма либеральным уклоном. Но возможно, государю стало известно и другое: что Муравьёв – основатель опасных офицерских организаций, из которых неведомо что может вырасти. В 1814 году вместе с братом Николаем и прапорщиком Иваном Бурцевым образовал некую «Священную артель», которая за полтора года увеличилась до десятка человек и в 1816 году слилась с другими подобными кружками; так образовался Союз спасения, в котором Александр Муравьёв играл одну из ведущих ролей. На его квартире в Москве происходило то самое собрание, где во весь голос прозвучал призыв к цареубийству, и, если верить воспоминаниям Якушкина, прозвучал именно из уст полковника Муравьёва. В 1818 году он с энтузиазмом приступил к созданию Союза благоденствия.

Конечно, он был либерал и ненавидел царя, особенно после несправедливой, по его мнению, отставки. Из него – с его-то умом и образованием! – вышел бы неплохой борец против тирании; если не Риего, то Кирога, если не двигатель, то мозг заговора. Но любовь вывела его из среды заговорщиков, а женитьба спасла Александра Муравьёва от каторги, а может быть, и от виселицы.

Шаховские – соседи Муравьёвых по имению. Дата первой встречи с княжной Прасковьей (Полиной) Шаховской – «6 XII 1816» – была выгравирована на внутренней стороне обручального кольца Александра Николаевича. Через год состоялось обручение, 29 сентября 1818 года они обвенчались.

Из письма Александра Муравьёва брату Николаю, 27 октября 1818 года:

«Любезный брат, я счастлив – неописанно счастлив, я женат на княжне Прасковье Михайловне Шаховской – совершенство в виде жены, – что более могу тебе сказать, любезный Николай! Порадуйся со мною. Воистину, друг мой, состояние сие есть конечное предначертание всякого чувствующего и мыслящего человека».

Новобрачные поселились в Белой Колпи, родовом имении князей Шаховских, в 25 верстах от Волоколамска; позднее жили в Ботове того же Волоколамского уезда. После женитьбы связи Александра с собратьями по тайному обществу слабели. В 1819 году он уведомил их о выходе из Союза благоденствия.

Ни о каком его участии в событиях декабря 1825 года не могло быть и речи.

Но имя его прозвучало на допросах из уст самых отъявленных заговорщиков. Всплыла и московская история 1817 года – с разговорами о цареубийстве.

5 января 1826 года из Петербурга в Москву помчался фельдъегерь с приказом об аресте. Проститься с женой не дали.

По VI разряду Александру Муравьёву полагалось шесть лет каторги с лишением прав. Государева рука вычеркнула в приговоре каторгу и сохранила права. В июле 1826 года Муравьёв был отправлен из Петербурга в Якутск, но по пути вышло ещё одно послабление: по ходатайству тёщи, княгини Е. С. Шаховской, местом жительства определён вместо сурового Якутска относительно мягкий Верхнеудинск. Туда ссыльный прибыл в январе 1827 года; ещё раньше, в Иркутске, к нему присоединились родные: жена с дочерью Софьей и свояченица Варенька (невеста декабриста Муханова).

К началу следующего года получено дозволение вступить в статскую службу – городничим в Иркутске. Далее служебная череда с постепенным приближением к Европе: Иркутск – Тобольск – Вятка. Перевод в Вятку, правда, с понижением из-за конфликта с генерал-губернатором Западной Сибири Вельяминовым. Затем благословенная Таврида, должность председателя уголовной палаты в Симферополе. Из-за столкновения с графом Михаилом Воронцовым, генерал-губернатором Новороссии, он вскоре оставит Симферополь и получит назначение гражданским губернатором в Архангельск. Но и там прослужит недолго. В 1839 году в связи с крестьянскими беспорядками в Ижемской волости уволен от должности без прошения.

В Симферополь статский советник Муравьёв прибыл в глубоком трауре. Его милая Полина умерла в феврале 1835 года в Вятке. Из семерых детей остались в живых лишь двое: дочь Сонечка и рождённый в Иркутске сын Иван (только ему суждено пережить отца, и то всего на год).

Перерыв в службе, однако, позволил решить кое-какие семейные вопросы. Детей Муравьёвых после смерти Полины воспитывала её младшая сестра Марфа. В 1841 году Александр Николаевич вступил с ней в законный брак. Жениху было почти пятьдесят лет, невесте – за сорок. Общих детей у них не было.

Меж тем братья Николай и Михаил успешно продвигались по службе, да и многие друзья юности поднимались по карьерной лестнице всё выше и выше. Не без их протекции и он был возвращён в строй: в 1843 году причислен к Министерству внутренних дел, в 1846-м назначен членом Совета министров, ездил по губерниям с ревизиями, был произведён в действительные статские… На пороге шестидесятилетия Александр Николаевич стал проситься на военную стезю. В 1851 году его просьбы были уважены: в чине полковника причислен к Генеральному штабу. С началом Крымской войны состоял при штабе действующей армии. В должности начальника штаба 2-го пехотного корпуса получил известие о кончине государя императора Николая Павловича.

Наступала новая эпоха. Александр Николаевич Муравьёв надел-таки генеральский мундир: одним из первых при новом государе, своём полном тёзке, произведён в генерал-майоры. В 1856–1861 годах в должности нижегородского военного губернатора осуществлял великую реформу – ту самую отмену крепостного права, о которой так пылко и сбивчиво говорили когда-то товарищи его юности. В 1861 году назначен сенатором.

Дело № 61

Из письма девицы Sophie Салтыковой[143] подруге Alexandrine от 30 июля 1824 года (оригинал по-французски):

«…Он очарователен, прекрасно воспитан, умён… Все говорят (и я не нахожу в этом преувеличения), что этот молодой человек положительно совершенство; природа не отказала ему даже во внешних выгодах: у него лицо совершенно своеобразное, но очень приятное и полное

ума».

Из воспоминаний декабриста Николая Басаргина об Иване Якушкине:

«Он отличался замечательным прямодушием и был доверчив, как ребёнок».

Прямодушный, бесхитростный, добрый, порывистый. И ранние его портреты, и поздние стариковские фотографии подтверждают: хороший человек. Может быть, поэтому ему никогда не удавалось осуществить задуманное.

Иван Дмитриевич Якушкин

Православный[144].

Родился 28 декабря 1793 года.

Отец – Дмитрий Андреевич Якушкин, смоленский помещик, в отставку вышел в чине титулярного советника, умер до 1826 года. Мать – Прасковья Филагриевна, урождённая Станкевич, в 1826-м жила в Ливенском уезде Орловской губернии, в имении своего зятя, поручика В. В. Воронца (за которым была замужем сестра Ивана Дмитриевича Варвара).

Получил домашнее образование, затем числился своекоштным студентом на словесном факультете Московского университета (жил у профессора А. Ф. Мерзлякова). В 1811 году поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Участвовал в кампании 1812 года. За Бородинское сражение отмечен знаком военного ордена для нижних чинов (так как не был ещё офицером). Произведённый в прапорщики, отправился в Заграничный поход 1813–1814 годов. Награждён орденом Святой Анны 4-й степени и прусским Кульмским крестом. В 1816 году произведён в подпоручики и в том же году по прошению переведён в армию, в 37-й егерский полк, штабс-капитаном (полком командовал полковник Михаил Фонвизин, о котором речь впереди). В 1818 году уволен в отставку, также по прошению, с производством в капитаны, после чего поселился в имении Жуково Вяземского уезда Смоленской губернии (около 200 душ).

В 1822 году женился на Анастасии Васильевне Шереметевой; в этом браке родились сыновья Вячеслав и Евгений.

Приказ об аресте подписан 4 января 1826 года. Арестован 9 января. Доставлен в Петербург, заключен в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет. Отправлен в Роченсальмскую крепость, оттуда в Сибирь в октябре 1827 года. Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе.

Приметы: рост два аршина шесть и одна восьмая вершка[145], лицо смугловатое, круглое, глаза темно-карие, нос большой, продолговат, на правую сторону кривоват, волосы на голове и бровях чёрные с сединами.

С сентября 1836 года на поселении в Ялуторовске.

После амнистии 1856 года вернулся в Москву, жил у младшего сына; затем в Тверском уезде, в имении своего друга Н. Н. Толстого.

Умер 11 августа 1857 года в Москве.

Обратим внимание на две даты. Перевод в армию под начало Фонвизина датирован 5 июня 1816 года, – стало быть, прошение подано в марте–апреле. То есть через считаные недели после того, как на собрании у Муравьёвых-Апостолов при участии Якушкина, князя Сергея Трубецкого, Александра Николаевича и Никиты Михайловича Муравьёвых было принято решение о создании Союза спасения. Вторая дата – 1 февраля 1818 года, отставка – почти совпадает с арестом и крахом карьеры Александра Муравьёва. На Якушкина сильно воздействует закон товарищества.

Между этими событиями – ещё одно, сыгравшее в судьбе Якушкина, и не только его, роковую роль: «московский заговор» 1817 года на квартире Александра Муравьёва (об этом мы рассказывали в деле Сергея Трубецкого). Собственно, заговора никакого не было: поверили слухам об ужасных намерениях Александра I и возмутились. Но ненависть к царю прорвалась в высказанной во весь голос мысли о цареубийстве. Ответный удар в виде каторжного приговора получат не только говорившие, но и слушавшие: Михаил Фонвизин, князь Фёдор Шаховской, Никита Муравьёв… Якушкину же воздастся особо.

Из «Записок» Ивана Якушкина:

«Александр Муравьёв перечитал вслух ещё раз письмо Трубецкого, потом начались толки и сокрушения о бедственном положении, в котором находится Россия под управлением императора Александра. Меня проникла дрожь… Наконец Александр Муравьёв сказал, что для отвращения бедствий, угрожающих России, необходимо прекратить царствование императора Александра и что он предлагает бросить между нами жребий, чтобы узнать, кому достанется нанесть удар царю. На это я ему отвечал, что они опоздали, что я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести. Затем наступило опять молчание. Фонвизин подошёл ко мне и просил меня успокоиться…»

Полковник Фонвизин говорил дело: надо было успокоиться. Царь не перенёс столицу в Варшаву и не отдал Русь на растерзание ляхам. Якушкин к тому же, от природы человек пылкий, в то время переживал ещё и личную драму: пламенная влюблённость в сестру друга, князя Ивана Щербатова, Наталью Дмитриевну, была безжалостно отвергнута.

Ах, декабристы, какие же вы всё-таки романтики! История этой несчастной любви похожа на сентиментальный роман. Как и положено герою романа, Якушкин, получив бесповоротный отказ, опасно заболевает; выздоровев же, решается по-другому свести счёты с жизнью: убить царя и самому быть убитым… Всё это напрасно: «Вертер» уже написан. Княжна Наталья Щербатова через два года выйдет замуж за князя Фёдора Шаховского – выбор этот окажется ничуть не лучше (почему? скоро узнаем). Якушкин же, не осуществив своё жестокое намерение, с азартом ринулся претворять в жизнь туманные идеалы только что образованного Союза благоденствия. О главном его деянии в этом направлении – попытке освободить собственных крепостных крестьян – мы вкратце рассказывали в первой части («Знакомые незнакомцы»). Неудача в этом деле закономерна, но самоотверженная доброта Ивана Дмитриевича подкупает, так же как и его крайняя наивность…

Все его начинания терпят неудачу. Подготовленный им проект ультиматума государю от имени Союза благоденствия отвергнут друзьями, да и сам Союз, толком не оформившись, разваливается. Желание участвовать в греческом восстании не успевает осуществиться: движение Ипсиланти разгромлено. На этом безрадостном фоне единственный проблеск истинного счастья – женитьба.

Невесте Якушкина Анастасии Васильевне Шереметевой ко времени свадьбы ещё не исполнилось 16 лет. Вышла замуж она не по большой любви, а по желанию матери. Впрочем, жених ей, конечно же, нравился – Иван Дмитриевич не мог не нравиться. Свадьба состоялась в ноябре 1822 года. Настало время вполне счастливое для обоих супругов. Первенец родился у них, как положено, менее чем через год. Назвали его Вячеслав. К лету 1825 года Анастасия Васильевна вновь была на сносях. По всем расчётам родить ей предстояло в январе.

А в декабре до поместья Якушкиных донеслась весть о междуцарствии. Якушкин примчался из деревни в Москву и принял участие в известных нам собраниях 15–18 декабря у Митькова, да ещё и призывал действовать. Это обстоятельство не явилось главной причиной дальнейших его неприятностей, но усилило наказание разряда на три.

После допроса в Зимнем дворце отправлен в Петропавловскую крепость с собственноручным предписанием государя: «Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать как злодея». Был помещён в Секретном доме Алексеевского равелина. Кандалы повелено снять лишь в апреле.

И всё из-за безрассудно высказанного восемь лет назад намерения.

С женой ему было не суждено более прожить ни дня под одной крышей. И увидятся они только на кратких свиданиях в крепости да один раз при его этапировании в Сибирь, 15 октября 1827 года в Ярославле. Здесь он увидит и младшего сына Евгения, коему выпал жребий родиться через две недели после ареста отца. Намерение Анастасии Якушкиной отправиться в Сибирь не осуществилось.

Ответ генерал-адъютанта Дибича на письмо Василия Жуковского, которым тот сопровождал ходатайство о дозволении жене Якушкина последовать за мужем; 3 февраля 1828 года:

«Государь император отозваться соизволил, что исполнение Якушкиной сего желания на существующих для того правилах ей не возбраняется. Но при этом его величеству благоугодно, дабы ей поставлено было на вид, что в месте пребывания мужа своего не найдёт она никаких способов к воспитанию детей, устройству будущего состояния коих полагает она чрез то немалую преграду, а потому нужно ей предварительно размыслить о всех последствиях своего предприятия, дабы избегнуть позднего и бесполезного раскаяния».

Анастасия Васильевна «размыслила» – и выбрала будущность детей.

Одна из особенностей приговора декабристам заключалась в том, что у него не было срока действия. Одиночное заключение, кандалы, каторга, поселение, солдатчина могли закончиться, но наказание – никогда. Вернее, только тогда, когда государь пожелает. Государь не пожелал. Условия отбывания смягчались, но никому из осуждённых не было позволено вернуться к обычной жизни в царствование Николая Павловича. Этот закон распространялся и на тех, кто последовал за осуждёнными: на жён, сестёр и даже детей – обратного пути для них не было. Тем же, кто не последовал, не только ничто не грозило, но даровались различные милости. Сыновья Ивана Якушкина выросли, получили образование, поступили на службу и, кстати, оба с пользой для общества служили потом в Сибири. Младшему, Евгению, выпало стать одним из первых собирателей и исследователей материалов по истории декабристского движения.

Анастасия Васильевна умерла в 1846 году, не дожив до сорока лет. В память о ней Иван Дмитриевич основал в Ялуторовске школу для девочек. Училище для мальчиков там было официально открыто ещё в 1842 году, – в этом деле Якушкин участвовал вместе с другими ялуторовскими декабристами и протоиереем Стефаном Знаменским[146].

Из воспоминаний Александра Семёнова, почтового служащего в Ялуторовске:

«Якушкин вёл строгий образ жизни, занимаясь больше науками и чтением книг… Летом его можно было видеть каждый день на реке, где он подолгу купался. Купался он почти до заморозков, а с первым льдом купанье переменял на коньки».

Из публикации Капитона Голодникова «Декабристы в Тобольской губернии» (1899):

«…Между мещанами города распространился слух, что Якушкин, занимаясь чёрною магией, устроил у себя машину, которая посредством нечистой силы с визгом и скрипом разгоняет над городом тучи[147], что фармазон Якушкин давно уже продал дьяволу свою душу…»

Из заметок Августы Созонович (воспитанницы М. И. Муравьёва-Апостола) по поводу воспоминаний Голодникова:

«Иван Дмитриевич в самом деле подозревался в чернокнижии за собрание растений (он составлял гербарий растений Тобольской губ.), постоянную письменную работу, за клейку различной величины глобусов из картона, чтение книг, сначала даже и за катанье на коньках в отдаленной от города местности по р. Имбирею, так как он позднею порой при лунном свете неожиданно вылетал стрелой из развалин водяной мельницы и исчезал из вида случайных наблюдателей. При подобной обстановке в высокой, почти остроконечной шапке, в коротенькой шубейке, перетянутой кожаным ремешком, весь в чёрной одежде, при его худобе он должен был казаться народу колдуном, стремительно летевшим на пир или на совет к нечистой силе».

После амнистии, в 1856 году, Якушкин приехал в Москву и поначалу поселился у сына Евгения, инженер-полковника. Однако постоянно жить в столицах ему дозволено не было. Последний год жизни он провёл в имении своего старого друга Николая Толстого, деревне Новинки под Тверью, временами наезжая в Москву.

Дело № 62

Роковая любовь многих достойных юношей, княжна Наталья Щербатова, предпочла впечатлительному Якушкину более уравновешенного, практичного князя Фёдора Шаховского, своего дальнего родственника. Прожить в браке им суждено было девять с половиной лет, из них три года и четыре месяца в вынужденной разлуке, а последние недели – в монастыре, в доме умалишённых.

Князь Фёдор Петрович Шаховской

Вероисповедание православное.

Родился 12 марта 1796 года в селе Заостровье Холмского уезда Псковской губернии.

Отец – князь Пётр Иванович Шаховской[148], тайный советник, умер через год после осуждения сына. Мать – Анна Фёдоровна, урождённая княжна Щербатова, умерла незадолго до ареста сына, в ноябре 1825 года. Сёстры: Прасковья, Екатерина. Князю Фёдору родителями были выделены имения в подмосковном Серпуховском уезде (село Верзилово, 146 душ крепостных) и в Козельском уезде Калужской губернии (село Фроловское, 116 душ крепостных, заложено).

Получил домашнее образование, год проучился в пансионе Жакино́; сверх того, уже будучи офицером, слушал курс политических наук профессора Xристиана Шлёцера. В 1813 году зачислен в резервную команду лейб-гвардии Семёновского полка. В январе 1814-го определён подпрапорщиком в Семёновский полк, находившийся в походе во Франции; в мае произведён в прапорщики. В 1817 году подпоручик; в 1818-м переведён в 38-й егерский полк штабс-капитаном. В 1819 году откомандирован адъютантом к генерал-лейтенанту И. Ф. Паскевичу, состоявшему тогда при великом князе Михаиле Павловиче. В 1820 году произведён в капитаны, в 1821-м возвращён в полк. В 1822 году вышел в отставку майором.

12 ноября 1819 года женился на княжне Наталье Дмитриевне Щербатовой. После выхода в отставку поселился в селе Ореховце Ардатовского уезда Нижегородской губернии, которое было получено в приданое за женой (420 душ крепостных). В браке родились двое сыновей: в 1821 году Дмитрий и в октябре 1826 года, уже после осуждения отца, Иван.

Был членом масонских лож «Соединенные друзья», «Три добродетели» и «Сфинкс».

28 февраля 1826 года был вызван в Нижний Новгород, оттуда доставлен в Петербург, содержался под арестом в Главном штабе, затем заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VIII разряду, приговорён к лишению дворянства и ссылке на поселение в Сибирь вечно.

Приметы: рост два аршина восемь с половиною вершков[149], волосы на голове и бровях светло-русые, глаза темно-голубые, лицом бел и худощав, нос прямой, подбородок выдается вперёд, на верхней губе с левой стороны небольшая бородавка.

Определён на поселение в городе Туруханске Енисейской губернии; через год переведён в Енисейск. В 1829 году в связи с психическим заболеванием помещён в Суздальский Спасо-Евфимиевский монастырь.

Умер 22 мая 1829 года.

В юности князь Фёдор Шаховской вступил в офицерскую «Священную артель» в Семёновском полку, затем в Союз спасения, успел отметиться также и в Союзе благоденствия, побывал и в масонах. Женившись, отошёл от тайных обществ, а после отставки не имел регулярных контактов с их членами, поскольку жил в деревне. Однако, на свою беду, оказался у Александра Муравьёва на том злосчастном собрании, где Якушкин проявил цареубийственный энтузиазм. А может, и не побывал. Кто-то запомнил его там, кто-то не запомнил. Разумеется, имя Шаховского рано или поздно должно было прозвучать в ходе следствия.

2 марта 1826 года по вызову губернатора он прибыл из деревни в Нижний Новгород, оттуда отправлен в Петербург в сопровождении полицейского чиновника.

На следствии не сознался ни в чём противозаконном. Следует отметить, что из 120 осуждённых Верховным уголовным судом не признали вину и не покаялись перед лицом карающей власти трое: Цебриков, Тургенев, Шаховской. При этом Николай Тургенев находился за границей, он был осуждён заочно и не испытывал давления следствия, которое в первую очередь стремилось добиться именно признания вины.

Да, он был принят в общество, но определённо знал лишь о планах «способствовать правительству к утверждению благосостояния России», а вскоре и вовсе уехал в деревню. О присутствии его на собрании 1817 года утвердительно высказались только двое, причём один из них, Михаил Фонвизин, заявил, что намерение цареубийства было князем Шаховским решительно осуждено и отвергнуто. По сути, единственным свидетельством против князя явились показания Матвея Муравьёва-Апостола, утверждавшего, что на той самой сходке в ответ на призыв к свержению царя Шаховским была высказана идея привлечь к делу Семёновский полк. Сам князь это показание решительно отверг, прочие же свидетели подтвердить отказались.

Но суд над декабристами был не судом права, а судом высочайшей воли. Воля же сия формировалась на основе личного впечатления. Осуждён тот, в ком проницательный глаз государя обнаружил неискоренимую крамолу.

Поначалу у ссыльного Шаховского всё складывалось не так уж плохо. Конечно, Туруханск не Париж, и живут там не парижане, а тунгусы, но всё-таки не рудник и не одиночная камера. С женой переписывались; Наталья Дмитриевна исправно присылала деньги и книги. Ехать в Сибирь с грудным дитятей она, конечно, не решалась, да ей бы и не дозволили. Что ж, надо переждать. Из писем мужа видно, что он в ссылке обустроился, разводит картофель и овощи, много читает, по учёным книгам лечит местных жителей и учит их детей. Составляет описание Туруханского края. Его уважают, ценят. Даже власти, от местного казачьего сотника до енисейского губернатора, настроены к нему благосклонно. В 1827 году потратил часть присланных денег на вспомоществование голодающим от неурожая, и гражданскому губернатору А. П. Степанову было велено перевести поселенца в иное место. Шаховского перевели в Енисейск – это ещё и лучше: больше похоже на город и гораздо южнее.

В мае 1828 года Наталья Дмитриевна получила от мужа странное, больное письмо. В июне губернатор Степанов сообщил Бенкендорфу о явном расстройстве рассудка у ссыльнопоселенца Шаховского.

Из письма вышедшего на поселение Сергея Кривцова к Александре Муравьёвой, жене осуждённого Никиты Муравьёва, 24 июля 1828 года (оригинал по-французски):

«Проезжая через Енисейск, я нашёл бедного Шаховского в жалком положении: худой, тусклые и блуждающие глаза, сотрясается непрестанно конвульсиями… Он говорил мне о своих беседах с Богом, о непрекращающихся искушениях от дьявола, об его Конституции, по которой уже управляют Сибирью, и т. п., и всё это выпаливается с такой скоростью и так перемешано, что можно подумать, будто говорят сразу нескольких человек… Уже много месяцев он не пишет своей жене и не получает никаких известий».

От Александры Муравьёвой Наталья Дмитриевна и узнала о случившемся. На её ходатайство о дозволении перевезти больного в дальнее имение, где она могла бы ухаживать за ним, высочайшего согласия не последовало. Приняв в соображение тяжёлое и непрестанно ухудшающееся состояние осуждённого, государь повелел отправить его в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, где с екатерининских времён существовало «заведение для безумствующих колодников» (в переводе на современный язык тюремная психбольница). Супруге было дозволено проживать рядом с монастырём, дабы иметь попечение о муже. Дозволено было также крепостному человеку ухаживать за ним.

Бывшего князя доставили под конвоем в Спасо-Евфимиев монастырь в феврале 1829 года. Зимняя дорога добавила к душевному недугу телесные повреждения: при осмотре оказались отмороженными «три пальца левой ноги, нос, ухо и два мизинных на руках с лишением на одном из них ногтя». Жена со старшим сыном приехала в Суздаль, но было уже поздно. С 6 мая больной совершенно отказывался принимать пищу и умер от истощения 22 мая.

Дело № 63

Михаил Александрович Фонвизин

Православный.

По данным метрической книги, родился 20 августа 1787 года; сам же считал, что в 1788 году.

Отец – Александр Иванович Фонвизин, подполковник, брат драматурга Дениса Фонвизина, умер в 1819 году. Мать – Екатерина Михайловна (девичья фамилия неизвестна), умерла в 1823 году. Брат Иван, привлекался к следствию по делу о событиях 14 декабря 1825 года, но был освобождён от суда. К началу 1826 года за братьями Михаилом и Иваном в совместном владении до 1200 душ крепостных в Костромской губернии; кроме того, за Михаилом – около 500 душ в Московской, Тверской и Рязанской губерниях.

Получил домашнее образование, затем учился в школе при лютеранской церкви Святого Петра (Петришуле) в Петербурге и в Московском университетском пансионе; слушал лекции в Московском университете. В 1803 году поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк, в 1804-м произведён в прапорщики, в 1806-м в подпоручики, в 1808-м в поручики. Участвовал в кампании 1805 года против Наполеона (был под Аустерлицем), в войне со Швецией 1809–1810 годов. В кампанию 1812 года под Смоленском ранен, награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом; за Бородинское сражение – орденом Святой Анны 2-й степени, за сражение при Малоярославце – золотой шпагой. Был отряжен действовать с партизанами. В январе 1813 года произведён в штабс-капитаны, в июле в капитаны, в декабре в полковники. В 1814 году под Бар-сюр-Об во Франции раненым попал в плен; отправлен в Бретань, был одним из организаторов восстания военнопленных. За участие в Заграничном походе награждён алмазными знаками ордена Святой Анны и прусскими наградами. С июня 1815 года командир 37-го егерского полка, с которым вернулся из Заграничного похода в начале 1816 года. В 1817 году назначен командиром Перновского гренадерского полка, в 1818 году командиром 38-го егерского полка (в следующем году полк включён во 2-ю армию Витгенштейна). В 1820 году произведён в генерал-майоры и назначен командиром бригады. С осени того же года фактически в отпуску в связи с женитьбой – «назначен состоять по армии». В 1822 году вышел в отставку.

Масон ложи «Александра Тройственного спасения».

В 1822 году женился на Наталье Дмитриевне Апухтиной; в этом браке родились и до взрослых лет дожили двое сыновей (Дмитрий и Михаил).

Приказ об аресте подписан 3 января 1826 года. Арестован в своем подмосковном имении Крюково 9 января, доставлен в Петербург, заключён в Петропавловской крепости.

Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжные работы на 12 лет, срок сокращён до 8 лет.

Приметы: рост два аршина семь вершков и три четверти[150], лицо белое, круглое, глаза серые, нос средний, немного широковат, волосы на голове и бровях темно-русые и по верхней части головы волос не имеет, а при разговоре на правую сторону рта делается косоватость[151].

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе.

В 1834 году отправлен на поселение в Енисейск. В 1835 году переведён в Красноярск, в 1838 году в Тобольск. В 1853 году ему было разрешено проживать в имении брата Марьино Бронницкого уезда Московской губернии, с воспрещением въезда в Москву и Петербург, под строжайшим надзором.

Умер в Марьине 30 апреля 1854 года.

В тайное общество Михаила Фонвизина вовлек, по-видимому, Якушкин, который был переведён в его полк вскоре после образования Союза спасения. Тогда же или чуть позже Фонвизин вступил в масонскую ложу «Александра Тройственного спасения». Как он сам писал в ответах на вопросы следственной комиссии, «великие события Отечественной войны, оставя в душе глубокие впечатления, произвели во мне какое-то беспокойное желание деятельности».

Это желание привело его в 1817 году на осенние собрания других беспокойных участников тайного общества. О его присутствии при чтении письма Трубецкого и о том, как он успокаивал Якушкина, мы уже знаем. Придёт время, и всем, кто там был, напомнят о «московском заговоре».

Фонвизину напомнят и о Союзе благоденствия, и о Московской управе, в которой он состоял, и о шумном собрании в январе 1821 года, проходившем в его доме. Тогда было принято решение о роспуске Союза, но на самом деле готовились сплотить круг и создать новую конспирацию…

В 1821 году генерал Фонвизин посватался. Согласие последовало не сразу. В сентябре 1822 года Михаил Фонвизин обвенчался с Натальей Дмитриевной Апухтиной, своей дальней родственницей. Новобрачные поселились в подмосковном имении Крюково (сейчас на этом месте микрорайон Зеленограда). Первенец Дмитрий родился у них в 1824 году. Ко времени декабрьской катастрофы Наталья Дмитриевна была на сносях, сын Михаил появится на свет в феврале 1826 года.

Жена последовала за мужем в Сибирь, оставив сыновей на попечение родных. В марте 1828 года прибыла в Читу. В 1830 году состоялся перевод заключённых государственных преступников в специально выстроенную тюрьму Петровского завода.

Из «Записок декабриста» Андрея Розена:

«…Назначено было идти двумя отрядами… б…с Для вещей были наняты подводы; ехать было дозволено только больным и раненым, как то: Фонвизину, Трубецкому, Лунину, Волконскому, Якубовичу, Швейковскому, Митькову, Давыдову и Абрамову. Через каждые два дня перехода имели днёвки; поход наш, слишком в 700 вёрст, продолжался 48 дней».

Из «Записок» Ивана Якушкина:

«Нарышкина, Фонвизина и княгиня Волконская, не имевшие детей, следовали за нами в собственных экипажах и видались с своими мужьями, когда мы останавливались ночевать, а во время днёвок были с нами целые дни вместе».

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«…Наше комическое шествие… открывалось почти всегда Завалишиным в круглой шляпе с величайшими полями и в каком-то платье чёрного цвета своего собственного изобретения, похожем на квакерский кафтан. Будучи маленького роста, он держал в одной руке палку гораздо выше себя, а в другой книгу, которую читал. За ним Якушкин в курточке à l'enfant[152], Волконский в женской кацавейке; некоторые в долгополых пономарских сюртуках, другие в испанских мантиях, иные в блузах; одним словом, такое разнообразие комического, что, если б мы встретили какого-нибудь европейца… то он непременно подумал бы, что тут есть большое заведение для сумасшедших и их вывели гулять».

В Петровском заводе у Фонвизиных родились двое сыновей; оба умерли во младенчестве.

Из воспоминаний Марии Дмитриевны Францевой, воспитанницы Фонвизиных, о жизни на поселении в Енисейске:

«Фонвизины жили… уединенно, хотя в средствах не нуждались. Они занимали прекрасный каменный дом с садом; обстановка у них была очень приличная и комфортабельная. Наталья Дмитриевна Фонвизина была весьма красивая молодая женщина и большая любительница цветов. Небольшой её садик был настоящая оранжерея, наполненная редкими растениями; она по целым дням иногда возилась в нём».

Прошение бывшего генерала об определении рядовым на Кавказ, поданное в 1839 году, оставлено без ответа.

В самом начале 1851 года из Одессы в Тобольск пришло известие о смерти старшего сына Дмитрия от чахотки. Летом того же года скончался и сын Михаил.

В 1853 году по ходатайству главного начальника Третьего отделения князя Алексея Орлова Фонвизину разрешено выехать из Сибири и безвыездно проживать под строжайшим полицейским надзором в подмосковном имении Марьино, где он и умер.

Наталья Дмитриевна через три года выйдет замуж за возвратившегося из Сибири Ивана Ивановича Пущина. О ней, вдове двух декабристов, пережившей четверых своих детей, требуется отдельное повествование. Здесь отметим только, что в январе 1850 года она посещала в тобольской темнице направляемых в каторгу государственных преступников, одного из которых звали Фёдор Достоевский. Однако наибольшее сострадание у Натальи Дмитриевны вызвал другой осуждённый – глава кружка вольнодумцев Михаил Петрашевский. Вряд ли жена декабриста знала, что это сын того доктора, который извлёк пулю из груди смертельно раненного Милорадовича. А может быть, и знала. Круг-то тесен.

Дело № 64

Михаил Фонвизин уже две недели дышал сырым воздухом Трубецкого бастиона, когда в его московский дом на Рождественском бульваре нагрянули незваные гости. Среди друзей отставного генерала был подполковник Норов, тоже в отставке. Той зимой он приехал в Москву и поселился у Фонвизина. Вот его-то и искали.

Из «Записок» Александра Кошелева, троюродного брата Василия Норова:

«Сидим мы у Норова и беседуем. Вдруг около полуночи без доклада входит полицеймейстер и спрашивает, кто из нас Вас. Серг. Норов. Когда хозяин встал и спросил, что ему нужно, тогда полицеймейстер объявил, что имеет надобность переговорить с ним наедине. б…с Опечатали все бумаги Норова, позволили ему только в сопровождении полицеймейстера взойти к старухе-матери, чтобы с нею проститься, и повезли его в Петербург».

Василий Сергеевич Норов

Вероисповедание православное.

Родился 5 апреля 1793 года в селе Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии.

Отец – Сергей Александрович Норов, отставной майор, саратовский губернский предводитель дворянства. Мать – Татьяна Михайловна, урождённая Кошелева. Братья: Авраам, в будущем министр народного просвещения; Александр, литератор; Дмитрий. Сёстры: Евдокия, Екатерина. Семья владела имениями в разных губерниях (до 1500 душ крепостных).

Воспитывался в Пажеском корпусе, из коего выпущен досрочно 27 августа 1812 года (на следующий день после Бородинского сражения) прапорщиком в лейб-гвардии Егерский полк; участвовал в кампании 1812 года с сентября, награждён орденом Святой Анны 4-й степени. Участвовал также в заграничном походе 1813 года; в июле произведён в подпоручики; в августе при Кульме ранен, отправлен на излечение. За участие в походе награждён орденами Святого Владимира 4-й степени с бантом и Анны 2-й степени. В 1816 году произведён в поручики, в 1818-м в штабс-капитаны, в 1821-м в капитаны. Весной 1822 года за «непозволительный поступок против начальства» по высочайшему повелению подвергся шестимесячному аресту, после чего прощён государем и переведён в армию подполковником в пехотный принца Вильгельма Прусского полк. Подал в отставку и уволен от службы в марте 1825 года «за раною».

В 1818 году был принят в Союз благоденствия Александром Муравьёвым. Активного участия в деятельности общества не принимал.

Приказ об аресте подписан 22 января. Арестован в Москве, в доме Фонвизиных, 27 января, доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по II разряду, приговорён в каторжные работы на 15 лет, срок сокращён до 9 лет.

Приметы: рост два аршина пять с четвертью вершков[153], лицо смуглое, круглое, рябоватое, глаза чёрные, нос небольшой, остр, волосы на голове и на бровях чёрные, на левой ляжке имеет рану от пули. Пышная мелкокурчавая шевелюра свидетельствует о том, что среди предков Василия Норова были выходцы с Ближнего Востока или из Африки.

Отправлен в Свеаборг, оттуда в феврале 1827 года переведён в Выборгскую крепость, а в октябре через Шлиссельбургскую крепость в Бобруйск, в крепостные арестанты без означения срока. С 1829 года содержался отдельно от прочих арестантов. В 1835 году определён рядовым в линейный батальон на Кавказ. В 1837 году произведён в унтер-офицеры. В январе 1838-го уволен от службы «за ранами» с дозволением жить в отцовском имении Надеждино в Дмитровском уезде Московской губернии под секретным надзором. В 1841 году последовало высочайшее дозволение приезжать в Ревель для пользования морскими ваннами. Здесь Норов прожил 12 лет, временами отлучаясь к брату Александру, в село Ключи Саратовской губернии.

Умер в Ревеле 10 декабря 1853 года.

«Непозволительный поступок против начальства», за который Норов в 1822 году был арестован, – это ни много ни мало вызов на дуэль великого князя Николая Павловича. Того, который в конце 1825 года стал государем.

Если суммировать разные версии, эта история такова. Гвардия возвращалась из западных губерний после несостоявшегося похода в Европу. На одном из смотров шеф полка цесаревич Константин за какой-то непорядок обругал нескольких офицеров и попытался, в свойственной ему манере, ущипнуть подвернувшегося под руку Норова. Тот непочтительно отстранился. Николай Павлович присутствовал при этой сцене. Через несколько дней на разводе, следуя верхом вдоль строя и поравнявшись с Норовым, Николай Павлович дал шпоры коню; конь взбрыкнул, и капитана окатило грязью. В тот же день Норов отправил начальству прошение об отставке, а великому князю вызов на дуэль. Николай Павлович, конечно, вызов не принял – поединки запрещены законом. Тогда ещё несколько офицеров полка подали в отставку. Дело дошло до государя, который, наказав Норова арестом, заставил всё же брата принести капитану извинения.

Из письма великого князя Николая Павловича дивизионному командиру Ивану Паскевичу:

«Вы посудите, сколь я терплю от сего несчастного приключения; одно меня утешает, что я не виноват ни в чем».

У Норова с Николаем Павловичем давняя неприязнь. Ещё в бытность пажом Василий Норов, умный, хорошо воспитанный мальчик, бывал приглашаем ко двору товарищем игр великого князя. Как-то раз у них во время игры в солдатики вышла ссора, чуть ли не до драки. Видно, с тех пор оба затаили друг на друга обиду. «Но с иным накладно вздорить», – эти слова Пушкин напишет много позже; ни в 1822-м, ни в 1826 году Норов принять их во внимание не мог.

Был признан виновным в принадлежности к Союзу благоденствия и в том, что разделял намерения ввести конституционное правление, но главное – знал о планах Южного общества захватить в плен Александра I во время манёвров.

Находясь в заключении, написал «Записки о походах 1812 и 1813 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя», опубликованные анонимно в 1834 году.

Эта книга интересна тем, что она поразительно малоинтересна. Автор её, сорокалетний узник, юным прапорщиком оказался в гуще великих событий, прошёл с боями от подмосковного Тарутина до чешского Лютцена. Сейчас он расскажет нам о событиях, коих был участником, повествование его будет насыщено бесценными деталями и наблюдениями… Ничего подобного! Прежде всего, в «Записках» Норова нет самого Норова. Нет его взвода, роты, батальона, полка. Нет людей, с которыми он делил полевой ночлег и кусок размоченного сухаря у зимнего костра. Нет солдат, унтер-офицеров, обозных, лекарей, раненых; не слышны их голоса, крики, стоны, шутки, ругательства. Вообще никаких «записок» нет – есть изложение событий в историческом масштабе, откуда-то сверху и издали. Главные герои – Наполеон и Кутузов, герои помельче – Милорадович и Дохтуров, Ней и Даву… Всех их автор вряд ли мог видеть даже издали. Однако только великое достойно его внимания и передачи потомкам.

Как это характерно для декабристов, предпочитающих серьёзного поэта Рылеева пустому шалуну Пушкину! Взирать на мир с высоты своего предназначения и не замечать под ногами мелких камушков – даже после того, как грохнулся, об них споткнувшись!

Дело № 65

Михаил Михайлович Нарышкин

Православного вероисповедания.

Родился 4 февраля 1798 года.

Отец – Михаил Петрович Нарышкин, подполковник, богатый помещик (более 8000 душ крепостных), умер в августе 1825 года, за четыре месяца до ареста сына. Мать – Варвара Алексеевна, урождённая княжна Волконская (умерла 1 марта 1827 года). Старший брат Кирилл, генерал-майор, женат на Анне Николаевне, сестре декабриста Александра Сутгофа; младший брат Александр. Сёстры: Маргарита[154], Варвара, Софья, Евдокия, Мария, Наталья.

Получил домашнее образование, кроме того, уже вступив в службу, посещал занятия в Московском учебном заведении для колонновожатых, а затем в Петербурге слушал частные лекции профессоров Куницына, Германа и Соловьева. В 1815 году поступил подпрапорщиком в Псковский пехотный полк и в том же году произведён в прапорщики; в 1817-м в подпоручики и переведён в лейб-гвардии Московский полк. В 1818 году поручик, в 1819-м штабс-капитан, в 1822-м капитан. В конце 1823 года произведён в полковники и переведён в лейб-гвардии Измайловский полк, в 1824 году в пехотный Бородинской полк. Весной следующего года он, без официального перевода, командует батальоном в Тарутинском полку (стоял в Подмосковье).

В 1824 году женился на графине Елизавете Петровне Коновницыной.

Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года. Арестован в Москве, по-видимому 6 января, доставлен в Петербург 8 января, заключён в Петропавловскую крепость[155].

Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжные работы на 12 лет, срок сокращён до 7 лет.

Приметы: рост два аршина восемь с половиною вершков[156], лицо белое, круглое, глаза карие, нос широкий, остр, волосы на голове и бровях темно-русые, на бороде на левой стороне небольшая природная бородавка, и глазами близорук.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1833 году переведён на поселение в Курган Тобольской губернии. По высочайшему повелению в 1837 году отправлен рядовым в Кавказский корпус. В 1838 году произведён в унтер-офицеры, в 1840-м переименован в юнкера, в 1841-м в подпрапорщики; в 1843-м произведён за отличие в прапорщики. В 1844 году уволен от службы с обязательством безвыездно жить в селе Высокое Тульского уезда. В ноябре 1855 года освобождён от надзора, после амнистии 1856 года от всех ограничений.

Умер в Москве 2 января 1863 года.

По всему судя, в 1825 году готовилось назначение Михаила Нарышкина командиром Тарутинского полка – нечто вроде свадебного подарка.

В сентябре 1824 года Михаил Нарышкин вступил в брак с графиней Елизаветой Петровной Коновницыной, дочерью военного министра и сестрой известного нам подпоручика графа Петра Коновницына. Венчались в церкви села Кярова Гдовского уезда, в имении Коновницыных. Невеста была скромна, образованна, благочестива и вообще милейшее создание. Новобрачным предстояла, казалось, счастливая жизнь в достатке и взаимной любви.

Однако в 1818 году Михаил Нарышкин имел неосторожность вступить в Союз благоденствия. Дальнейшее его участие в тайных обществах заключалось в чтении Конституции Никиты Муравьёва, да ещё он принял в ряды заговорщиков своего однополчанина, графа Владимира Мусина-Пушкина. Последний, впрочем, вольнодумством увлекался куда меньше, чем карточной игрой, что и спасло его от Сибири.

Тем не менее имя Нарышкина прозвучало на допросах вскоре после 14 декабря 1825 года.

Жена его Елизавета Петровна приехала в Читу летом 1827 года.

Из письма Елизаветы Нарышкиной сёстрам, сентябрь 1830 года (оригинал по-французски):

«Мы приехали сюда 23-го и уже третьего дня я с Михаилом в его тюрьме… Что мне рассказать вам о комнате, которую мы с ним занимаем? Она тёмная, сырая и её никак нельзя проветривать, что делает её не слишком подходящей для моего здоровья. Истинное чудо, что я ещё не совсем расхворалась и что до сих пор у меня только сильный кашель. Но Господь милостив, и я всецело на Него уповаю».

Александр Беляев, из воспоминаний о Петровском заводе:

«…Мы часто наслаждались пением дуэтов Марьи Николаевны Волконской с Елизаветой Петровной Нарышкиной, а иногда и скрипка Вадковского к ним присоединялась».

Из письма Петра Свистунова брату, Петровский завод, 1832 год (оригинал по-французски, писан рукою Екатерины Трубецкой):

«С особенным удовольствием я слушаю пение госпожи Нарышкиной. У неё контральто, напоминающее голос нашей Алины. Полагаю, что и ты испытывал на себе власть музыки, особенно когда музыка пробуждает в нашей душе дорогие нам воспоминания».

В Кургане, куда Нарышкин был определён на поселение, на имя Елизаветы Петровны был куплен дом над берегом Тобола, ставший местом встреч и своего рода клубом курганских ссыльнопоселенцев.

В 1837 году Нарышкин определен рядовым на Кавказ, через семь лет, дослужившись до прапорщика, он выйдет в отставку и будет обязан жить в селе Высокое Тульского уезда, испрашивая разрешение для каждой отлучки.

Всё же выезжать изредка разрешалось. Навестили супруги Нарышкины своих старинных друзей Фонвизиных в подмосковном Марьине. Это было уже незадолго до смерти Фонвизина.

Мария Францева о Михаиле и Елизавете Нарышкиных в 1853 году:

«В его благообразной старческой фигуре (он был в молодости очень красив собой) сияло что-то детское, мягкое. Приветливо-ласковое его обращение привлекало к нему невольно всех. Жена его, Елизавета Петровна, имела самостоятельный характер: она хотя была и некрасива собой, но удивительно умное выражение лица заставляло не замечать этого; ум у неё был в высшей степени острый, игривый и восторженный; она всё подметит и ничего не пропустит без замечания».

В августе 1856-го по амнистии Михаил Нарышкин был освобождён от всех ограничений. В 1859 году ездил в Париж и на Юг Франции.

Жена пережила его на пять лет. Своих детей у супругов не было, но ещё в 1830 году, в Петровском заводе, Елизавета Петровна взяла на воспитание девочку Ульяну Чупятову, незаконно прижитую одной местной обывательницей. Они называли её Улинькой, а она их – бабушкой и дедушкой.

Из письма Михаила Нарышкина Елизавете Нарышкиной, 1837 год, Кавказ:

«Всех вас и Улиньку, моего друга, с Анисьюшкой[157] целую. Христос с вами. Лиза, друг мой, будь здорова и присылай портрет. Твой верный и благодарный друг М. Нарышкин».

Дело № 66

Никита Муравьёв – один из ключевых участников декабристской драмы. Он везде: в масонских ложах и вольнодумных союзах, в заговоре с северянами, в дружбе с южанами. Никита и его младший брат, кавалергард Александр, всегда вместе и совершенно не похожи друг на друга. Александр – милый мальчик, маменькин сынок; Никита – непоседа, беспокойная личность. Александр слушает, Никита увлекает за собой, вечно что-то придумывает. Главная придумка, решившая его собственную судьбу и судьбы близких, – Конституция. Как только называют его имя, тут же вспоминают Конституцию. Образ автора теряется, расплывается в её либеральном благолепии.

Никита Михайлович Муравьёв

Родился 9 сентября 1795 года в Петербурге.

Отец – Михаил Никитич Муравьёв, литератор[158], сенатор, последние пять лет жизни был попечителем Московского университета, умер в 1807 году. Мать – Екатерина Фёдоровна, урождённая Колокольцова, дочь сенатора, наследница миллионного состояния[159]. Брат Александр, декабрист (см. дело № 41).

Получил домашнее образование, затем учился в Московском университете. В 1812 году в чине коллежского регистратора определён в департамент Министерства юстиции. Летом 1813 года зачислен прапорщиком свиты по квартирмейстерской части и командирован в армию. Участвовал в сражениях при Дрездене, Лейпциге, Гамбурге, за что награждён орденами Святой Анны 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени. В 1814 году после завершения военных действий переведён в Гвардейский генеральный штаб, состоял при дежурном генерале Главного штаба в Вене, затем в Париже. По возвращении в Россию в 1816 году произведён в подпоручики, в 1818-м в поручики. В январе 1820 года уволен в отставку по прошению; через полтора года вновь вступил в службу в Гвардейский генеральный штаб. В 1823 году произведён в штабс-капитаны. Некоторое время служил в должности квартирмейстера 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии (командир бригады – великий князь Николай Павлович). В 1825 году произведён в капитаны.

Масон ложи «Трёх добродетелей».

В 1823 году женился на Александре Григорьевне Чернышёвой; в браке родились шестеро детей.

Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия и Северного общества; автор проекта конституции.

Арестован 20 декабря 1825 года в селе Тагино Орловской губернии, доставлен к московскому генерал-губернатору, затем в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина шесть вершков и три четверти[160], лицо смугловатое, глаза карие, нос большой, продолговатый, волосы на голове и бровях чёрные с сединами, на шее подле подбородка от золотухи несколько шрамов.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1836 году прибыл на поселение в Урик близ Иркутска, где умер 28 апреля 1843 года.

Особняк в Петербурге на Фонтанке близ Аничкова моста, приобретённый Екатериной Фёдоровной Муравьёвой в 1814 году, – мемориальное место. Имена знаменитостей, живших или регулярно бывавших тут, составляют длинный список. Наездами квартировал племянник покойного Михаила Никитича поэт Константин Батюшков до своего прискорбнейшего сумасшествия, пять лет жил великий Карамзин с семейством. Художники Орест Кипренский и Николай Уткин (сын барина, Михаила Никитича, и крепостной девушки) обитали и работали где-то там, в дальних закоулках дома… Когда повзрослеет Никита, он станет проводить здесь тайные собрания: двоюродный брат Мишель Лунин, Николай Тургенев, Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы, Александр Николаевич Муравьёв – цвет вольнодумной знати. Пройдёт немного времени, оба сына Екатерины Фёдоровны угодят в Сибирь, невестка последует за мужем туда же; дом на Фонтанке опустеет и будет продан, хозяйка уедет в Москву…

До приобретения усадьбы на Фонтанке семья жила в Москве.

В июне 1812 года войско Бонапарта вторглось в пределы России.

Рассказывает Пётр Свистунов, видимо со слов самого Никиты Муравьёва:

«17-летний студент Московского университета неотступно просил у матушки своей Екатерины Фёдоровны позволения вступить в ряды защитников отечества. Нежно его любившая мать не могла решиться на такое пожертвование. Однажды докладывают ей, что сын её, отлучившись из дому на рассвете, не возвращался. Посылают всюду его искать и не находят. б…с Он в лёгком платье, с топографической картой в кармане, отправился пешком по Смоленской дороге в надежде добраться до какого-либо отряда нашего войска. Усталость и голод заставили его зайти в деревню отдохнуть. Он попросил хлеба и молока, за которые по неопытности вздумал расплатиться золотою монетою, что возбудило подозрения крестьян. Найденная у него карта как бы обличала его. Признали его за шпиона, связали ему руки и привезли в Москву. б…с Когда его привезли к графу Растопчину, тот с первых его слов признал в нём восторженного юношу и, радуясь такому порыву любви к отечеству, отослал его в родительский дом…»

И все-таки восторженный юноша настоял на своём: летом следующего года направлен в действующую армию.

В Никите Муравьёве как будто жили два совершенно разных человека. Первый был хорошо известен родным и друзьям: нежнейший сын, бесконечно любящий супруг, образцовый отец, мягкий в общении, добрейшая душа… Словом, сокровищница человеческих добродетелей.

Николай Греч:

«…Благородный, образованный, добрый человек, несколько серьёзный и дикий… Он был мечтателем, фанатиком либерализма».

Другого увидел император Николай I на допросе в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 декабря 1825 года: действительно фанатика, заговорщика с младых ногтей, вовлекшего в омут тайных обществ множество неустойчивых душ.

Мы, глядя на портрет молодого штабного офицера, доверчиво воспринимаем первое его лицо, обращённое к нам вполоборота. Проникновенный, с искрою, взор, цыганский разлёт бровей, нежный овал лица, припухлые губы…

В феврале 1823 года сей чернобровый красавец-умница вступил в брак с Александрой Григорьевной Чернышёвой (сестрой будущего декабриста Захара Чернышёва). Молодая жена – очаровательное создание, тепличный цветок восемнадцати лет от роду. Никитушка нежно любит свою Бабасиньку[161], любовь приносит плод один за другим: весной 1824 года на свет появилась дочь Екатерина (Тото), через год сын Михаил (Коко). В конце 1825 года Александра Григорьевна снова на сносях, ждёт третьего ребёнка. В сентябре Никита берёт четырёхмесячный отпуск и вместе с женой уезжает в имение тестя Тагино, в Орловскую губернию. По дороге разлучается с ней на несколько недель, чтобы заехать по хозяйственным нуждам в нижегородское имение. Разлука, даже кратковременная, невыносима!

Из письма Никиты Муравьёва жене, 2 октября 1825 года:

«…Я сижу один в маленькой комнате за 800 вёрст от козочки-зайчика. Я хожу по комнате, а потом ложусь спать. Как только начинаю засыпать, я ищу мою Бабасиньку и не нахожу её… Я целую тебе, Бабасинька, ручки, ножки, губки, носик, ротик… Мне не терпится соединиться с тобой… Обнимаю детей. Я хочу вам привезти пряники из деревни графа Орлова…»

К семье в Тагино он приехал в начале ноября. Еще месяца полтора длилось счастье…

А 29 декабря он пишет жене, уже из Петербурга (оригинал по-французски):

«Мой добрый друг, помнишь ли ты, как в момент нашего расставания ты говорила мне: „Чего тебе бояться, ведь ты не сделал ничего дурного?“ Этот вопрос пронзил тогда моё сердце, и я не ответил на него. Увы! Да, мой ангел, я виновен – я один из вождей этого только что раскрытого общества. Я виновен перед тобой, так часто просившей меня не иметь от тебя никаких секретов, мне следовало бы быть добродетельным. Сколько раз за время нашего супружества я хотел раскрыть тебе роковую тайну. Данный мною обет молчания, а прежде всего ложный стыд скрыли от моих глаз всю жестокость и беспечность того, что я сделал, связав твою судьбу с судьбой преступника. Я являюсь причиной твоего несчастия и несчастия всей твоей семьи. Мне кажется, что я слышу, как все твои близкие проклинают меня. Мой ангел, припав к твоим ногам, умоляю тебя о прощении».

Это пишет другой Никита: масон с 1817 года, член ложи «Трёх добродетелей», главное же – один из основателей и деятельнейший участник всех антиправительственных обществ, возникших в России за десятилетие после Наполеоновских войн.

В Союзе спасения он если не основатель, то один из первых присоединившихся. И сразу – пропагандист представительного правления, певец конституционной монархии. Его увлекает именно схема власти, другие вопросы на втором плане: отмена крепостного права, верховенство закона, неприкосновенность личности и собственности – это потом, это приложится, а первое и главное – Конституция при образцовом монархе, если же такового не случится – то при республике. Эту идею он проводит и в Союзе благоденствия. Там он опять на первых ролях: участвует в написании устава общества – «Зелёной книги», у него дома собираются наиболее рьяные мечтатели о всеобщем благе. Что уж говорить про Северное общество: он в числе его инициаторов. Он не сомневается в возможности и благотворности военного переворота. Образованная аристократия, гвардейское офицерство не только право имеет, но и обязано взять судьбу России в свои руки.

Он участвует в переговорах с южанами, с Пестелем. Взаимопонимания, правда, не получается. Пестель силён своей таинственной, до конца не разглашаемой «Русской правдой». В противовес ему Никита составляет и редактирует собственное священное писание под названием Конституция.

Конституция Никиты Муравьёва традиционно считается программным документом Северного общества. Отчасти это так: её читали и обсуждали идеологи заговора. Однако она, во-первых, от слова до слова списана с иностранных книг; а во-вторых, неприложима к российской действительности. Соперничая с Пестелем, «беспокойный Никита», пожалуй, перещеголял его если не в политическом радикализме, то в абстрактном схематизме своих либеральных мечтаний. Но, как и южный лидер, сумел заворожить соратников многозначительностью риторики; о его Конституции в кругах, близких к Северному обществу, говорили, таинственно понижая голос…

Сумрачным вечером 20 декабря 1825 года в селе Тагино на дороге, ведущей к барской усадьбе, послышался тревожный звон колокольчика. Тройка подбежала к крыльцу, из саней вышел осанистый офицер…

Не будем описывать последовавшую сцену. Гром грянул. 23 декабря Никита был препровождён в Москву, в дом генерал-губернатора. Оттуда доставлен в Петербург в ночь с 25 на 26 декабря.

«Бабасинька» поехала за мужем в Сибирь. Она стала второй из жен декабристов, после Екатерины Трубецкой, решившихся на этот шаг. Троих детей[162], мал мала меньше, ей пришлось оставить на попечение родственников. Вряд ли, уезжая, она думала, что не увидит их никогда… А может быть, знала – прозорливость приходит в беде. Насколько безоблачной была её жизнь до того мига, когда в декабрьской мгле скрылся фельдъегерский возок, увозивший мужа, настолько мрачным оказалось всё, что последовало далее.

Жёны декабристов, отправившиеся в Сибирь, попали в иную реальность, о существовании которой дотоле даже не подозревали. Проще других было француженкам, Ивашевой и особенно Анненковой: они привыкли самостоятельно прокладывать себе путь в суровом мире, и Сибирь была для них всего лишь дальним углом той же непростой, но пригодной для жизни России. Катерину Трубецкую в Сибири спасало вожделенное материнство, Фонвизиной помогал выживать неукротимый темперамент. Бедная Александрин Муравьёва, хрупкое создание, оказалась один на один со всеми мыслимыми бедами. Забайкальские морозы, отсутствие привычной прислуги, приставания пьяного надзирателя – с этим можно справиться терпением и молитвой. Рождение дочери Софьи (по-домашнему прозванной Нонушкою) в 1829 году – последний луч света в её жизни. Одно за другим доходят из дому чёрные вести: о смерти двухлетнего сына, о смерти отца, о состоянии старшей дочери, у которой всё заметнее признаки умственного расстройства. Родившиеся после Нонушки две девочки похоронены одна за другой. В 1832 году, бегая на октябрьском ветру из дома в тюрьму, от дочери к мужу и обратно, Александрин простудилась, слегла и через неделю скончалась.

Друзья по каторге рассказывали, что Никита, когда это случилось, поседел за одну ночь. Впрочем, декабристы, как нам известно, большие мастера описывать жизнь романными красками.

В 1836 году Никита Михайлович был переведён на поселение и обосновался вместе с Нонушкой, братом Александром и доктором Вольфом в селе Урик близ Иркутска. В деньгах они не нуждались, выстроили неплохой дом, занялись хозяйством.

Из воспоминаний местных жителей:

«Никита Михайлович всегда ходил по полевым работам пешком, с тросточкой. Оба брата были чрезвычайно набожны, церковь посещали неупустительно. На местной церкви вместо деревянной кровли сделали железную… Обсадили церковную ограду тополями… б…с Сад развели большой, в который крестьяне возили всякие сибирские деревья, а тополи из-за Ангары и Иркута за хорошую цену. б…с На Пасхе собирались к ним все деревенские молодые люди качаться на качелях и играть в разные игры…»

Родственники отправили Нонушке из Петербурга гувернантку, Каролину Карловну Кузьмину. Надо сказать, впоследствии Нонушка, Софья Никитична Бибикова, не вспомнит свою мадам добрым словом. Ходили слухи, что Каролина была влюблена в Никиту и мечтала женить его на себе. Это у неё, однако, не получилось; больше повезло её племяннице Жозефине, которая, как мы знаем, вышла-таки замуж за покладистого Александра Михайловича.

Каролине Карловне пришлось покинуть дом Муравьёвых и уехать в Петербург, но она не сложила оружие.

Из письма декабриста Михаила Спиридова Ивану Пущину, 4 апреля 1841 года:

«Муравьёвы, узнав, что mad.[163] Кузьмина приехала с купцом Кузнецовым в Иркутск, дали ей знать, что они не хотят ни под каким предлогом видеть её. Однако Каролина Карловна… приезжает в Урик прямо к дому Муравьёва – входит в комнаты: Александр начинает ругаться самыми неприличными выражениями, а жена его, не взглянув на тётку, уходит в другую комнату, между тем Каролина Карловна следует к Никите, который по обыкновению начинает жаться к стене, Александр продолжает ругаться, приказывает не распрягать лошадей, приказывает выбросить вынутые вещи из повозки, словом, он в полном ходу неистовства! б…с Наконец, Каролина Карловна должна была, обруганная, выгнанная… отправиться обратно… Зачем Кузьмина без приглашения Муравьёва… приехала обратно из Петербурга? Некоторые, зная её знакомство и доступ до двора, подозревают, не имеет ли она шпионских поручений».

Никита Муравьёв умер в Урике 28 апреля 1843 года в том же возрасте, что и Александр I: не дожив до 48 лет. Незадолго до смерти он сжёг свои бумаги, среди которых были, вероятно, черновики воспоминаний и письма милой Бабасиньки. Каролина Карловна куда-то сгинула: по версии из поздних рассказов Нонушки, отравилась; в действительности в 1845 году была назначена начальницей Иркутского института благородных девиц (правда, второе не исключает первое). Тринадцатилетней Нонушке наконец дозволили отправиться к бабушке в столицу; её определили в императорский Екатерининский институт под фамилией Никитина. Ей суждено было прожить не слишком долгую и не особенно счастливую жизнь, похоронить мужа и детей… Но это уже другие времена, другие судьбы.

Post scriptum

Предписание коменданта Нерчинских рудников генерал-лейтенанта Лепарского от 20 июня 1836 года управляющему Петровским заводом горному инженеру штабс-капитану Арсеньеву:

«Государственный преступник Никита Муравьёв при отъезде его отсель объявил мне, что он ставил над гробом покойной жены его образ Христа Спасителя, писанный на кипарисе в сребренной ризе покрытой золотом, ценою в триста рублей; почему дабы оный не мог утеряться, я прошу вашего благородия приказать записать его в церковную опись, и меня о последующем уведомить. Генерал лейтенант Лепарский 1-й».

Дело № 67

Никита Муравьёв, возможно, не покинул бы так рано свою горячо любимую дочь, если бы ещё одна печальная история не ускорила его кончину. 27 марта 1841 года в Урике был арестован его двоюродный брат и товарищ по ссылке Михаил Лунин. Из всех осуждённых Верховным уголовным судом он единственный, кто угодил в тюрьму вторично, после выхода на поселение. Там, в Акатуйской тюрьме, Лунин и погибнет, – правда, Никита уже не узнает об этом.

Тут особенно удивляться нечему: не такой Лунин человек, чтобы умереть в своей постели.

Из записок Николая Николаевича Муравьёва (Муравьёва-Карского):

«Лунин умён, но нрава сварливого (bretteur)[164]. В Петербурге не было поединка, в котором бы он не участвовал, и сам несколько раз стрелялся».

Пётр Свистунов о Лунине:

«В нём проявлялась та особенность, что ощущение опасности было для него наслаждением».

«В Сибири… один отправлялся в лес на волков то с ружьём, то с одним кинжалом и с утра до поздней ночи наслаждался ощущением опасности, заключающейся в недоброй встрече или с медведем, или с беглыми каторжниками».

Михаил Сергеевич Лунин

Из православного вероисповедания перешёл в римско-католическое.

Родился в 1787 году в Петербурге; по семейному преданию – 18 декабря, по данным метрической книги – 29 декабря.

Отец – Сергей Михайлович Лунин, действительный статский советник, умер в 1817 году, оставив сыну в наследство около 1000 душ в Тамбовской и Саратовской губерниях. Мать – Феодосия Никитична Муравьёва, родная тётка декабристов Никиты и Александра Муравьёвых, скончалась в 1792 году. Младший брат Никита, погиб в 1805 году; сестра Екатерина, в замужестве Уварова.

Получил домашнее образование. В 1803 году вступил в службу юнкером в лейб-гвардии Егерский полк. В 1805 году переведён в лейб-гвардии Кавалергардский полк, произведён в корнеты. Участник войны 1805–1807 годов. В 1807 году за сражение при Гейльсберге награждён орденом Святой Анны 3-й степени[165]; в конце того же года произведён в поручики, в 1810 году в штабс-ротмистры. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов. В 1813 году произведён в ротмистры, в 1815 году вышел в отставку. В 1822 году вернулся на службу ротмистром Польского уланского полка, в 1824 году переведён в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, с назначением состоять при великом князе Константине Павловиче, в декабре 1825 года состоял в чине подполковника.

Масон ложи «Трёх добродетелей».

Арестован 9 апреля 1826 года в Варшаве; доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина 8⁵/₈ вершка[166], лицо белое, продолговатое, глаза карие, нос средний, волосы на голове и бровях темно-русые.

Был заключён в Свеаборгскую крепость, оттуда в 1827 году переведён в Выборгскую крепость, в 1828 году отправлен в Читинский острог, в 1830 году в Петровский завод. С 1836 года жил на поселении в Урике Иркутской губернии. Арестован 27 марта 1841 года за публицистическое сочинение, отправлен в Акатуйский тюремный замок при Нерчинских горных заводах.

Умер 3 декабря 1845 года.

Может быть, раннее сиротство причиной тому, что Мишель вырос настоящим enfant terrible?[167]

Воспитание и образование Лунина – наглядный пример того, как в тогдашней «передовой» дворянской среде «все учились понемногу», а также и того, что учили все понемногу. Учителя Михаила Лунина – англичанин Форстер, три француза (Бюте, Картье и аббат Вовилье), франко-швейцарец Малерб и швед Кирулф – словом, «интернационал». Кто они и по какой части специалисты – неизвестно, известно только, что один из французов – иезуит. Но степень учёности не важна, ведь для дворянского мальчика ученье – ступень на пути к военной карьере.

Лунин принят юнкером в лейб-гвардии Егерский полк, когда ему не исполнилось ещё и шестнадцати. В 1805 году он уже корнет лейб-гвардии Кавалергардского полка. Как раз в это время русская императорская гвардия во главе с самим государем бодро маршировала по дорогам Чехии навстречу аустерлицкой катастрофе. Марш кавалергардов завершился на поле битвы при Аустерлице знаменитой атакой у Раусницкого ручья, прославившей полк, но не спасшей армию и государя от тяжкого поражения. Как именно корнет Лунин участвовал в этой атаке, мы не знаем, во всяком случае, остался в живых, – а вот его брат Никита погиб, не дожив до 17 лет.

Мишель же продолжал странствия по военным дорогам. В кампанию 1805–1807 годов его шпагу украсил крест ордена Святой Анны. В 1812 году он участвует во всех сражениях, где действуют кавалергарды: в Смоленском, Бородинском, Тарутинском, Малоярославецком, Красненском… Но наградами не отмечен. Видимо, слишком непокорен, bretteur, с начальством не ладил. Смелости-то ему было не занимать, как и авантюрного духа.

Николай Муравьёв:

«Он… просил, чтобы его послали парламентёром к Наполеону с тем, чтобы, подавая бумаги императору французов, всадить ему в бок кинжал. Он даже показывал мне кривой кинжал, который у него на этот предмет хранился под изголовьем».

В январе 1813 года произведён в ротмистры. Русская армия уже продвигалась по Европе. С нею дошёл до Парижа. Кавалергардский полк вернулся в Петербург одним из первых, в октябре 1814 года, и Лунин с ним. Но в мирное время служба не клеится: через год, в конце 1815-го уволен в отставку.

Вообще-то, надёжных сведений о жизни и службе Лунина мало. То ли был награждён золотым оружием, то ли не был. То ли по своей воле вышел в отставку, то ли вынужденно, за дуэль. Зато колоритных историй сколько угодно, хоть поэму пиши в байроническом духе.

Вот некоторые из тех, что составляют неподражаемую «Луниниану».

Лунин в Петербурге, на пари, ночью, меняет вывески модных петербургских лавок. Утром почтенный господин заходит к табачнику за сигарой и оказывается в магазине дамского белья, а модница – в овощной лавке.

Лунин с Волконским (тоже кавалергардом) квартируют на окраине Петербурга, на Чёрной речке. Там любит прогуливаться приличная публика. Как не подшутить над ней? Вот они и завели пару медведей, да свору злющих собак, и пугают обывателей (а наипаче обывательниц).

Как раз перед тем был заключён Тильзитский мир. Наполеон из врага и узурпатора превратился в друга-союзника, дворянство возмущено, армия ропщет. Лунин выбирает самого страхолюдного пса из той своры, обучает его по команде «Бонапарт!» кинуться на прохожего и стащить с него шляпу. «Мы этим часто забавлялись, к крайнему неудовольствию прохожих», – напишет потом Волконский в воспоминаниях.

Однажды офицеры целой ватагой залезли на дерево под окнами какой-то красотки и ну вопить при всём честном народе шутовскую серенаду. Один из них, конечно, Лунин.

Похожая сцена – у Каменноостровского дворца, где живёт нелюбимая супругом императрица Елизавета Алексеевна. На сей раз кавалергарды, средь коих заводила Лунин, подплывают к дворцу белой ночью на лодке и поют во всё горло песнь любви императрице. Дворцовая охрана на большом катере пускается за ними в погоню, но смельчаки благополучно удирают по мелководью.

Лунин на балконе третьего этажа беседует с красавицей Валевской (той самой, к которой безуспешно сватался Пестель). Она сетует, что нет нынче рыцарей, никто не бросится в пропасть по велению прекрасной дамы. Лунин тут же перемахивает через перила и прыгает вниз. К счастью, улица была не мощена (дело происходило в Одессе), и Лунин, угодив в грязь, не расшибся.

Лето, жарко. Кавалергарды в лагерях близ Петергофа. Полковой командир запретил офицерам купаться в пруду близ дороги, дабы не смущать проезжающих дам. Тогда Лунин, на глазах у начальства, лезет в воду в полном обмундировании.

Лунин едва-едва не вызывает на дуэль наследника престола цесаревича Константина Павловича после неосторожных слов последнего о готовности дать сатисфакцию любому недовольному им офицеру. «Не могу не воспользоваться такой честью», – говорит Лунин. Наследнику приходится выкручиваться из неловкой ситуации.

Следующую историю рассказал бывший кавалергард Пётр Свистунов, на правдивость которого, как мы знаем, можно положиться:

«Кто-то из молодёжи заметил шуткой Михаилу Сергеевичу, что А. Ф. Орлов ни с кем ещё не дрался на дуэли. Лунин тотчас же предложил Орлову доставить ему случай испытать новое для него ощущение. б…с От вызова, хотя и шутливой формой прикрытого, нельзя было отказаться. Орлов досадовал. Лунин сохранял свою беспечную весёлость и как испытанный в поединках наставлял своего противника и проповедовал ему хладнокровие. А. Ф. Орлов дал промах. М. С. выстрелил на воздух, предлагая А. Ф. попытаться другой раз… Вторая пуля прострелила М. С. шляпу; он опять выстрелил на воздух, продолжая шутить… Тут Михаил Фёдорович, секундант своего брата, уговорил его прекратить неравный бой».

В этой новелле примечательно то, что Михаил Орлов в будущем один из главных участников Южного общества, а Алексей, его брат, также в будущем – начальник Третьего отделения и шеф жандармов.

К сказанному о Лунине Свистунов добавляет две характеристические детали:

«Раз в Петербурге… к нему подошёл человек, прилично одетый, прося у него на бедность. Он тотчас ему отдал свой бумажник».

«Он не выказывал ни печали, ни гнева, ни любви и даже осмеивал заявление нежных чувств, признавая их малодушием или притворством».

Герой романа! Сильвио, Печорин и Ставрогин в одном лице.

Выйдя в отставку, Лунин уехал в Париж. О его жизни за границей тоже слагались легенды.

Якобы он, не получая от отца ни копейки, живёт в крайней бедности, снимает мансарду у молодой, но прижимистой вдовы; его соседи – нищие художники и вечно голодные студенты. Он зарабатывает себе на хлеб, трудясь писарем на рынке, обучая бедняцких детей арифметике и французской грамоте. Ночами сочиняет роман о Лжедмитрии, а в свободное время общается с карбонариями, сводит знакомство с социалистом Сен-Симоном, строит планы отъезда в Южную Америку, в армию Боливара. Вдруг – известие о смерти отца; прямо в мансарду к Лунину является банкир Лафитт и вручает бумаги на наследство в сто тысяч франков. Хозяйка тут же влюбляется в «князя Мишеля», а он, закатив пир на весь мир, щедро одарив хозяйку и соседей, уезжает в Россию.

Что тут правда, что вымысел – разбирайся кто хочет. Но наследником солидного состояния после смерти отца он действительно сделался в 1817 году и тогда же вернулся на родину. Примерно в это время Лунин вступает в тайные общества. Он – масон, член ложи «Трёх добродетелей». Союз спасения и Союз благоденствия не могут обойтись без его участия. И вот, на одной из сходок Лунин высказал идею, которая обеспечила ему каторжный приговор.

Государь часто ездит из Петербурга в Царское Село. Нетрудно, устроив засаду в придорожных кустах, напасть на него и прикончить. Для этого нужны только маски, плащи, кинжалы и отряд отважных – их-то Лунин и назвал «la cohorte perdue», пропащая когорта.

Нелепость? Чепуха? А с точки зрения декабристов – героический план действий. Не то важно, что он не осуществился и не мог осуществиться, как и идея заколоть Наполеона. Важно, что это высказано. «Думы» Рылеева тоже о том, что неосуществимо, чего не бывает в реальности.

Лунин, как и многие декабристы, как будто существует в двух измерениях: презренная низкая реальность, о которой и говорить-то не стоит, и героическое высокое, куда устремлены все его помыслы.

Но высоты достигаются на государевой службе. Цесаревич, сам не чуждый рыцарского бретёрства, помнит отчаянного шутника Мишеля и приглашает в недавно созданный Литовский корпус. В январе 1822 года Лунин зачислен ротмистром в Польский уланский полк, квартирующий близ Слуцка. В 1824 году он уже в Варшаве, назначен состоять при его высочестве Константине Павловиче, в чине подполковника Гродненского гусарского полка.

Декабрьские вихри захватили его не сразу, хотя имя Лунина звучало на допросах. Утверждают, что его аресту долго противился цесаревич Константин Павлович, он даже уговаривал Лунина бежать за границу, пока есть время, но услышал в ответ спокойный отказ. Первые свои показания Лунин дал 24 марта 1826 года в виде ответов на вопросные пункты, присланные в Варшаву. И после этого высокое покровительство сдерживало удар. Лишь 9 апреля по настоятельному требованию из Петербурга подполковник Лунин был арестован и через неделю доставлен в Петропавловскую крепость.

Следственное дело Лунина короткое: всего 27 листов. Ответы на вопросы лапидарны и порой вызывающе решительны. «Я никем не был принят в число членов тайного общества; но сам присоединился к оному»; «Основателей же оного я не могу назвать, ибо это против моей совести и правил». И наконец: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить».

Суровый приговор был неизбежен.

Через десять лет тюрем и каторги обращён на поселение в Урике – там же, где и братья Муравьёвы. В деньгах не нуждался, сестра присылала достаточно. Построил дом. Написал «Письма из Сибири» и ещё ряд сочинений. С «Писем» началась для него вторая волна неприятностей.

«Письма из Сибири» – по форме как бы к сестре, Екатерине Сергеевне Уваровой, а на самом деле это политическая публицистика. К эпистолярному жанру они имеют такое же отношение, как и несколько ранее появившиеся «Философические письма» отставного ротмистра лейб-гвардии Гусарского полка Петра Чаадаева. Там и там речь идёт о России, о её прошлом, настоящем и будущем. Там и там много плодотворных наблюдений и дельных мыслей. Лейб-гусар более возвышен, теоретичен; кавалергард практичнее. Лейб-гусар взирает с западных высот, кавалергард выглядывает с востока, из недр Сибири. Оба выдающихся творения написаны по-французски. Беда в том, что их авторы умели по-русски командовать эскадронами и разговаривать с крепостными, но мыслили по-французски. Не то чтобы они не знали Россию – знали по служебным и хозяйственным делам неплохо. Но правды сказать о ней не могли, потому что русское «ничего» и «давай» не переводится на французский. В отличие от Чаадаева, Лунин сам себя пересказал по-русски. Получилось не совсем плохо, но сразу видно – перевод: «Судьба моя, возмущенная бурями, обратилась в постоянную борьбу с людьми и вещами», «Народное мнение движется быстро, когда его следят, но не управляют им», «Освобождение крестьян не представляет затруднений и опасностей, которые робкие или корыстолюбивые умы усиливаются выставлять», «Единственное оружие моё – мысль, то в ладу, то в несогласии с движением правительственным…». Тяжёлая русская речь тянет ко дну изящную французскую мысль.

Трудно сказать, каким способом предполагал Лунин публиковать свои сочинения. Как государственному преступнику ему была запрещена любого рода публичная деятельность, в том числе выступления в печати. Рассчитывал на распространение в списках? на печатание за границей? Разумеется, очень скоро «Письма» оказались на столе Бенкендорфа. Реакция сверху не заставила себя долго ждать. В октябре 1838-го Лунину запретили вести всякую переписку. Через год, правда, разрешили. Ещё через год генерал-губернатору Восточной Сибири Руперту поступил донос от иркутского чиновника Успенского: к доносу прилагалось сочинение Лунина «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1826 год».

«Власть, на всё дерзавшая, всего страшится. Общее движение её не что иное, как постепенное отступление под прикрытием корпуса жандармов перед духом т[айного] о[бщества], который охватывает её со всех сторон. Отделались от людей, но не от их идей».

Тут Лунин прав, хотя выяснится это не сразу. Отступление власти продолжится ещё лет семьдесят, идеи тайных обществ будут реализованы в череде реформ разной степени либеральности, и всё закончится революционной катастрофой, которая уничтожит потомство декабристов как класс.

Руперт, естественно, доложил по начальству. В ответ высочайше повелено сделать в доме Лунина обыск, всё, им написанное, отправить в Третье отделение, а самого автора – в строгое заключение.

Арестован 27 марта 1841-го в Урике, отвезён в Иркутск, оттуда в Акатуй, в тюрьму при Нерчинских горных заводах. Четыре с половиной года его пребывания в Акатуйской тюрьме покрыты мраком неизвестности. Умер в Акатуе в ночь на 3 декабря 1845 года при невыясненных обстоятельствах.

Пётр Свистунов о Лунине:

«Он был того мнения, что настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили».

Николай Басаргин:

«Он, по своему оригинальному характеру, уму, образованию и некоторой опытности, приобретённой в высшем обществе, был человек очень замечательный и очень приятный… Мы с любопытством слушали его рассказы о закулисных событиях прошедшего царствования…»

Дело № 68

Николай Васильевич Басаргин

Вероисповедание православное.

Родился в 1799 или 1800 году в деревне Липна (Липня, Липки) Владимирской губернии.

Отец – Василий Иванович Басаргин, майор, за ним числились 56 душ крепостных в Покровском уезде Владимирской губернии и небольшое имение в Венёвском уезде Тульской губернии, умер в 1822 году. Мать – Екатерина Карловна, урождённая Бланк, дочь известного московского архитектора, умерла в 1815 году. Братья Александр и Иван.

Получил домашнее образование, затем поступил в Московское учебное заведение для колонновожатых, из которого выпущен прапорщиком квартирмейстерской части в 1819 году (вместе с Николаем Крюковым, братьями Бобрищевыми-Пушкиными, Иваном Аврамовым – будущими членами Южного общества). Оставлен при училище на год для преподавания математики. В 1820 году откомандирован в главную квартиру 2-й армии в Тульчин. В 1821 году за отличие по службе произведен в подпоручики. В том же году причислен к 31-му егерскому полку в чине поручика и назначен адъютантом начальника штаба 2-й армии генерал-майора П. Д. Киселёва. В 1822 году зачислен в лейб-гвардии Егерский полк с оставлением в прежней должности. В 1825 году – старший адъютант штаба 2-й армии.

Состоял в Союзе благоденствия и Южном обществе.

В сентябре 1824 года женился на княжне Марии Михайловне Мещерской (умерла в августе 1825 года).

Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года, арестован в Тульчине. Доставлен в Петербург, заключен в Петропавловскую крепость.

Осуждён по II разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина восемь вершков[168], лицо белое, рябоватое, глаза карие, нос небольшой, продолговат, волосы на голове и бровях темно-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1836 году прибыл на поселение в Туринск Тобольской губернии.

В 1839 году женился на Марии Елисеевне Мавриной (умерла в 1846 году).

В 1842 году переведён в Курган; в 1846 году вступил в гражданскую службу, дослужился до коллежского регистратора.

В 1847 году женился на Ольге Ивановне Медведевой (урождённой Менделеевой).

После амнистии 1856 года вернулся в Европейскую Россию, приобрел имение Вареево в Покровском уезде Владимирской губернии.

Умер в Москве 3 февраля 1861 года.

Николай Басаргин женился по любви на бесприданнице княжне Марии Мещерской. Дочь Софья родилась у них в июле 1825 года, а через месяц, в августе, от некой скоротечной болезни молодая мать умерла, и Николай Васильевич остался вдовцом.

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«Весь сентябрь я был болен: у меня отнялись ноги. В октябре же взял отпуск… По окончании отпуска, в декабре месяце… на дороге к Москве, в Богородске, остановясь на несколько минут у одного родственника своего, я узнал, совсем неожиданно, о кончине императора Александра».

Известия о декабрьских событиях в Петербурге настигли Басаргина в Могилёве, по дороге в Тульчин.

Из воспоминаний Басаргина:

«Это было в самое Рождество Христово… Старики-генералы ужасались, бранили мятежников, превозносили нового государя. Молодёжь молчала и значительно переглядывалась между собою. Я заметил в некоторых симпатию к побеждённым. Впоследствии оказалось, что между ними было несколько членов нашего общества».

Перед женитьбой Басаргин поведал своей невесте тайну. Уже несколько лет он состоял членом антиправительственных обществ: Союза благоденствия и Южного общества.

Прибыл к Киселёву в Тульчин 28 декабря. В это самое время в 250 верстах к северо-востоку от Тульчина, близ Василькова, разгорался огонь мятежа Черниговского полка. Приказ об аресте Басаргина последовал 30 декабря. 6 января отправлен с жандармским унтер-офицером в Петербург, куда доставлен 14 января.

Из показаний Николая Басаргина, январь–март 1826 года:

«Я никакому тайному обществу не принадлежал, но в 1819 году или 1820 в Москве дал согласие быть в масонской ложе, о коей мне говорил чиновник, живший в Москве, Бруннер. С тех пор я об оной не слыхал и ничего не знал».

Из заключения по делу Басаргина:

«Полковник Пестель показывает: 1) что Басаргин знал о положении Коренной думы в 1820 году ввести в России республиканское правление и не противоречил; 2) что в 1821 году был на совещании в Тульчине при возобновлении общества, причём единодушно подтверждено продолжение вышеозначенной цели; 3) что в то же время одобрен решительный революционный способ действия с упразднением престола и в случае крайности с изведением тех лиц, кои представят в себе непреодолимые препоны; 4) что Басаргин вместе с прочими разделял цель сию и способы достижения оной. Басаргин, не допуская до очной ставки с Пестелем, согласился с вышеприведённым его показанием. Бездействие Басаргина по обществу с 1822 года подтверждают князь Волконский и Ивашев».

Итак, не противоречил республиканским планам, одобрял революцию и «изведение» противников, и хотя в последнее время бездействовал и раскаялся, был осужден по II разряду и приговорен к каторге. Его дочь Софья воспитывалась бабушкой, княгиней Мещерской; в Чите Басаргин получит известие о смерти дочери.

Декабрист Александр Беляев о небольшом происшествии, бывшем во время перехода государственных преступников из Читы в Петровский завод:

«Буряты имеют страсть к шахматной игре, и на днёвках, около юрт, всегда составлялись шахматные партии… Некоторые из зайсанов играли с нами, и играли так хорошо, что один из наших лучших игроков, Николай Васильевич Басаргин, первую партию проиграл. Нужно было видеть общий восторг, когда буряты увидели своего победителем. Впрочем, торжество их продолжалось недолго. Басаргин… когда увидал силу своего противника, то защипал свой ус – это была его привычка – и, конечно, сделал ему мат».

С 1836 года жил на поселении в Туринске. Получил 30 десятин земли – завёл хозяйство, а через три года женился.

Из писем Ивана Пущина Евгению Оболенскому, 23 октября 1839 года:

«Басаргин с августа месяца семьянин: женился на девушке 18 лет – Марье Алексеевне[169] Мавриной, дочери служившего здесь офицера инвалидной команды. б…с Она его любит, уважает, а он надеется сделать счастие молодой своей жены…»

1 декабря 1839 года:

«Басаргин в полном смысле хозяин. Завёлся маленьким домиком и дела ведёт порядком: всё есть и всё как должно».

И вновь счастливый брак омрачён горем: сыновья-погодки, родившиеся в 1840 и 1841 годах, умерли один за другим. В 1842 году Басаргин с супругой перебрался в Курган. Семейная драма получила там продолжение: скорбя о детях, Марья Елисеевна пыталась было уйти в монастырь; правда, вскоре вернулась к мужу, но стала хворать. В 1846 году Басаргин овдовел вторично. В том же году ему было разрешено вступить в гражданскую службу канцелярским служителем в Омске, куда по воле генерал-губернатора князя Петра Горчакова были переведены из Тобольска губернские учреждения.

В Омске, на пороге пятидесятилетия, вновь поманило его семейное счастье. Говорят, несчастливцы притягиваются друг к другу. Басаргин познакомился с тридцатитрёхлетней вдовой Ольгой Ивановной Медведевой, и вскоре они поженились. Читателю небезынтересно узнать, что девичья фамилия Ольги Ивановны – Менделеева: да-да, родная сестра того самого Дмитрия Менделеева. (Басаргин не узнает о грядущей славе своего шурина: тот младше сестры на 20 лет и не скоро ещё станет светилом науки.) Супруги взяли на воспитание дочь недавно умершего декабриста Николая Мозгалевского Полиньку; впоследствии она выйдет замуж за другого брата приёмной матери, Павла Менделеева.

После амнистии, в 1857 году, Басаргин с семейством выехал в Европейскую Россию. На пороге старости посетил дорогие сердцу места.

Из «Журнала» (дневниковых записей) Басаргина, о поездке в Тульчин в 1857 году:

«Хотя на старом кладбище осталось только несколько холмиков и два-три разрушившихся памятника, но я сейчас же отыскал могилу жены и дочери… Памятник её был разрушен, тополи, которые были тогда посажены, не существовали. Скот ходил свободно по обросшему травою лугу… Могилы жены моей и младенца-дочери я на другой же день приказал поправить и уложить дёрном, чтобы защитить, сколько можно, от бродящего скота».

Первое время по возвращении жил в Смоленской губернии у родственника, полковника Андрея Барышникова, потом на родине, во Владимирской губернии, где приобрёл именьице Вареево. Писал статьи и мемуары. Частенько бывал в Москве, где и умер – за две недели до подписания императорского манифеста об освобождении крестьян.

Дело № 69

Список декабристов, которые в ходе следствия или после приговора повредились рассудком, прискорбно длинен: Булатов, Пётр Бестужев, Горожанский, князь Шаховской, Николай Бобрищев-Пушкин, Андрей Борисов, Ентальцев, возможно Батеньков, вероятно Враницкий… Но, похоже, среди участников движения был ещё один, чьё безумие начало развиваться задолго до декабрьских событий и кого при этом никто не почитал за сумасшедшего. Просто удивлялись странному его характеру. Между тем чтение многочисленных сочинений Дмитрия Завалишина (преимущественно мемуарного содержания) не оставляет сомнений в том, что он с юных лет страдал манией величия.

Странный вообще человек. Маленького роста, сероглазый, с детским личиком, которое за время каторги дополнилось длинной, как будто приклеенной бородой, и главное – страшно неуживчивый. Трудно назвать того, с кем он не поссорился и кого не обвинил во всех смертных грехах в своих сочинениях.

В эпопее декабристов он занимает особенное место. Кое-кто из товарищей по каторге вовсе не признавал за ним право именоваться декабристом – например, Пётр Свистунов. Трудно сказать, был ли Завалишин участником какого-либо тайного общества и заговора, – вернее всего, он был основателем и единственным членом собственного тайного общества, вождём и единственным участником собственного – всемирного – заговора.

Дмитрий Иринархович Завалишин

Православный.

Родился 13 июня 1804 года в Астрахани.

Отец – Иринарх Иванович Завалишин, генерал-майор, умер в 1821 году. Мать – Мария Никитична, урождённая Черняева, умерла в 1810 году[170]. Мачеха – Надежда Львовна, урождённая Толстая[171]. Братья: Николай (мореплаватель), Александр, Ипполит. Сёстры: Екатерина, Надежда.

Воспитывался в Морском кадетском корпусе, куда определён в 1816 году гардемарином. В 1819 году выпущен мичманом и после четырёхмесячного крейсирования по Финскому заливу оставлен при Кадетском корпусе[172]. В 1822–1824 годах находился в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер». Предпринял попытку создать организацию «Орден восстановления», о чем в 1822 году написал Александру I. В декабре 1824 года произведён в лейтенанты, в начале 1825 года поступил в 8-й флотский экипаж.

В событиях 14 декабря 1825 года участия не принимал: находился в отпуске в Симбирске.

Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года. Арестован в Симбирске, доставлен в Петербург, после допроса освобождён. Вновь арестован 2 марта 1826 года, содержался в Главном штабе, затем заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина четыре и одна восьмая вершка[173], лицо смугловатое, глаза серые, нос посредственный, туповат[174], волосы на голове и бровях темно-русые.

Каторгу отбывал в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1839 году обращен на поселение в Читу. В том же году женился на Аполлинарии Семёновне Смольяниновой (умерла в 1847 году).

После амнистии 1856 года оставался в Чите, в 1863 году был выслан в Казань, затем жил в Москве. В 1871 году вторично женился – на Зинаиде Павловне Сергеевой.

Умер в Москве 5 февраля 1892 года.

Александр Беляев, из «Воспоминаний»:

«Это был молодой человек с необыкновенными способностями. Он отлично учился в Корпусе, отлично знал математику, а когда приехал в Петербург, он уже знал многие языки, изучив их во время плавания».

Об успешном начале службы говорит и назначение летом 1822 года на фрегат «Крейсер»: судно готовилось к далёкому и весьма ответственному плаванию, и отбор офицеров в команду был строгим. На «Крейсере» Завалишин принял участие в кругосветной экспедиции под командованием капитана 2-го ранга Михаила Лазарева (в этом же предприятии участвовал лейтенант Вишневский, в будущем декабрист), однако плавания не закончил: в мае 1824 года был отозван из Новоархангельска (ныне Ситка, США). Прибыл в Петербург в ноябре того же года. Что было причиной отзыва? Конечно, не обошлось без конфликта с командой, но главное не это. По версии Завалишина, его призвал государь для личной встречи и обсуждения некоего важнейшего проекта. Всё дело в том, что ещё в начале плавания, в Англии, Завалишин составил некую секретную записку и отправил её императору Александру I. Речь в ней шла об учреждении всемирного сообщества под названием «Орден восстановления», цель которого – распространять всё хорошее и противостоять всему плохому.

Из «Записок» Завалишина:

«Свободное обсуждение дел в печати свободной страны (Англии. – А. И.-Г.) открыло мне несомненно, что государь опять склонился в сторону ошибочной политики, поэтому я решился не медлить более… и написать ему на Веронский конгресс, требуя личного свидания и желая объяснить, что он не туда идёт и не туда ведёт Россию, куда следует. Я знал, что этот поступок мог стоить мне потери всей карьеры, может быть, и вечного заточения, если бы меня сочли за сумасшедшего, но в моём убеждении это была последняя минута, когда можно было остановить государя. К сожалению, письмо моё не застало уже государя на конгрессе, и мне пришлось отправиться из Англии в поход далее. Тогда я решился воспользоваться по крайней мере этим случаем, чтобы устроить дело о присоединении Калифорнии».

Цитируемый фрагмент не оставляет сомнений в диагнозе. Восемнадцатилетний мичман, начитавшийся английских газет, точно знает, куда следует вести Россию, и пишет об этом сорокапятилетнему императору, заседающему на международном конгрессе, требуя немедленно призвать его в советники. В ожидании ответа он готов мимоходом разрешить второстепенный вопрос – о присоединении Калифорнии к российской короне. Мы не знаем, что именно подумал Александр I (сам, кстати, в прежние годы не чуждый глобальному прожектёрству), когда ознакомился с посланием, но принятое им решение вполне понятно: отозвать бойкого офицерика из экспедиции, пока не натворил чего, и держать под присмотром в Петербурге, наградив чином за усердие.

По прибытии в Петербург Завалишин около месяца ждал высочайшей аудиенции, но вместо неё получил два известия, одно радостное, другое не очень: он произведён в лейтенанты, но проект «Ордена восстановления» государем расценен как неудобоисполнимый. В январе 1825 года лейтенант Завалишин получил назначение в 8-й флотский экипаж с предписанием «находиться при береге».

Не имея возможности реализовать проект во всемирном масштабе или хотя бы в масштабе Русской Калифорнии, Завалишин принялся искать сподвижников в Петербурге и вербовать их в свою секту. Имея прямое отношение к Русско-американской компании (экспедиция Лазарева финансировалась отчасти ею), беспокойный лейтенант не мог не вступить в контакт с Рылеевым. Последнего, как мы знаем, очень интересовали вольнодумные флотские офицеры. Независимо от того, был Завалишин принят Рылеевым в Северное общество или нет, он оказался дополнительным связующим звеном между заговорщиками и флотом.

Из следственного заключения:

«Показания на него по роду своему разделяются на 4 разряда: 1) действия Завалишина на Беляевых, Арбузова и Дивова и приуготовление их ко введению в России федеративного республиканского правления; 2) убеждение в необходимости истребления императорской фамилии; 3) известность Завалишина о тайных обществах, их главнейших намерениях и предприятиях и времени исполнения оных; 4) Орден восстановления как средство к ниспровержению в России самодержавия…»

Не предвидя от судьбы подвоха, лейтенант испросил отпуск и в конце 1825 года отправился в родовое имение, в Симбирскую губернию. Там находился во время междуцарствия и декабрьских событий. Имя его было названо на допросах Дивовым, а затем и другими моряками.

В дальнейших действиях власти по отношению к Завалишину наблюдаются неуверенность и колебание. 30 декабря подписан приказ о его аресте; фельдъегерь мчится за ним в симбирскую глушь. 18 января он допрошен в Петербурге – и тут же освобождён. Два месяца спокойно служит начальником Модель-каморы – Морского музея, главою которого совсем недавно был Николай Бестужев. 3 марта вызван в Главный штаб и снова арестован. Месяц содержался там же, в Главном штабе, и лишь 4 апреля переведён в Петропавловскую крепость.

Немедленно пишет прошение на высочайшее имя, дабы «лично быть представленным его величеству для открытия всей истины и доказать неприкосновенность свою к какому-либо преступлению». Николай I, как и покойный брат его, уклонился от встречи с настойчивым преобразователем мира. Через председателя Следственного комитета Татищева и коменданта Сукина Завалишину было предписано, «если он действительно невинен… тем более желать, чтобы законным и подробным образом исследованы были все имеющиеся против него показания». От арестанта последовало новое прошение – сослать его в монастырь. В оном также отказано.

Следственное дело Завалишина – одно из самых объёмных среди дел декабристов. За три месяца оно распухло почти до двухсот листов – в семь раз больше, чем дело Лунина. Вопросные пункты, очные ставки, сличение показаний, два письма покойному императору, приобщённые к делу… Возникает впечатление, что сами следователи не могут понять, всерьёз ли это и надобно ли арестанта покарать или же, пожалев, отпустить на поруки доктора. Свидетельства о республиканском правлении и намерении истребить августейшую фамилию, независимо от степени их достоверности, перетянули чашу весов.

Свою роль в судьбе Дмитрия Завалишина сыграл и его младший брат, восемнадцатилетний юнкер Ипполит. Это вообще потрясающая личность – патологический доносчик. Много лет спустя один из его начальников, западно-сибирский генерал-губернатор Густав Гасфорт, подсчитает, что только за семь лет пребывания в Кургане ссыльнопоселенец Ипполит Завалишин подал по инстанциям 183 доноса и кляузы. Интересно, что доносил он не только на врагов, но и на друзей, благодетелей и даже на родных. Вероятно, первой пробой пера стал его донос на брата Дмитрия – развёрнутый опус, который он не затруднился лично вручить Николаю I, когда тот прогуливался в Елагином парке. В бумаге было написано, что брат Дмитрий – государственный изменник и получает огромные деньги от иностранных держав для осуществления переворота в России[175].

В результате Дмитрий Завалишин оказался в Сибири.

С товарищами по каторге отношения у Завалишина по понятным причинам не сложились. Отзывы о нём делятся на две группы: отчуждённо-удивлённые и откровенно неприязненные.

Александр Бестужев, из показаний на следствии:

«Флота лейтенант Завалишин – бойкая особа, но чересчур с заносчивым воображением».

Александр Фролов, Пётр Свистунов, из статьи «Воспоминания по поводу статей Завалишина»:

«Д. И. Завалишин с нами не обедал (пищу его составляли кедровые орехи по преимуществу), а гулял на том же дворе с отпущенной бородой, что было тогда диковинкой, в шляпе с широкими полями и с Библией в руках, чем и обратил на себя внимание горного унтер-офицера, приносившего нам обед, который, передавая о жизни заключённых жене горного чиновника Смольяниновой, сообщил ей, что в числе узников есть святой человек, который не ест никогда скоромного и всегда читает душеспасительные божественные книги. Г-жа Смольянинова, будучи сама женщиной религиозной, познакомилась с Д. И. Завалишиным и тут же предложила ему невесту – свою младшую любимую дочь (свадьба состоялась через 12 лет)».

С 1839 года жил на поселении в Чите. Женился на Аполлинарии Семёновне Смольяниновой, дочери горного чиновника. В 1847 году овдовел. После амнистии 1856 года остался в Чите. Занимался писанием мемуаров, публицистикой и разоблачительной деятельностью, направленной, в частности, против губернатора Восточной Сибири Николая Муравьёва (с 1858 года – графа Муравьёва-Амурского), инициатора присоединения к России Приамурья и Дальневосточного Приморья. Дело кончилось тем, что в 1863 году по высочайшему повелению Завалишин был выслан из Читы под надзор в Казань – редчайший случай высылки из Сибири на запад, в Европу. Вскоре получил разрешение на жительство в Москве. В 1871 году женился вторично на девятнадцатилетней Зинаиде Павловне Сергеевой, дочери титулярного советника. В этом браке родились шестеро детей, из которых до взрослых лет дожили дочери Мария, Вера, Зинаида и Екатерина. В последние десятилетия жизни яростно полемизировал в печати с другими остававшимися в живых декабристами. Пережил их всех, а также и свою вторую жену.