На курьерских скакать от Петербурга до Москвы двое суток. Первые приказы об арестах московской братии были подписаны в ночь с 18 на 19 декабря и поспели к месту назначения поздним вечером 20-го. В них значились фамилии непосредственных участников заговорщицких ячеек в полках гвардии, лишь по случайности оказавшихся в решительный момент вдали от Петербурга. Но круг обречённых стремительно расширялся. Вскоре и те, кто намеренно пытался избежать участия в выступлении, и те, кто давным-давно покинул тайные общества, оказались захвачены карательным водоворотом. И не только на улицах Москвы и губернских городов, но и на просёлочных дорогах, ведущих в затерянные средь лесов и полей помещичьи усадьбы, зазвенели фельдъегерские колокольцы.
Пётр Николаевич Свистунов
Православный. Однако, по некоторым данным, до выхода на поселение испытывал глубокие сомнения в вере.
Родился 12 августа (ранее считалось 27 июля) 1803 года в Петербурге.
Отец – действительный камергер Николай Петрович Свистунов, масон, умер в 1815 году. Мать – Мария Алексеевна, урождённая Ржевская, перешла из православия в католичество. Брат Алексей, в 1826 году юнкер лейб-гвардии Конного полка, впоследствии тайный советник, директор департамента Министерства иностранных дел. Сёстры: Александра, Глафира, Варвара. В 1825 году за семьей числится до 5000 душ крепостных в разных губерниях, а также каменный дом в Петербурге, на Большой Морской улице.
Воспитывался в иезуитском пансионе, в пансионе барона Шабо, затем в Пажеском корпусе, в 1823 году выпущен корнетом в лейб-гвардии Кавалергардский полк.
В том же году или в начале следующего принят в Южное общество корнетом Кавалергардского полка Фёдором Вадковским; в 1824 году по указанию Пестеля вместе с Вадковским возглавил Петербургскую управу общества; участвовал также и в Северном. Вовлёк в общество других офицеров-кавалергардов. Обсуждал планы цареубийства.
Музыкален: великолепный виолончелист.
13 декабря 1825 года выехал из Петербурга в Москву вместе с прапорщиком Ипполитом Муравьёвым-Апостолом (последний направлялся далее в Киев и Васильков, к брату).
Приказ об аресте подписан в Петербурге 19 декабря; в ночь на 21 декабря арестован в Москве, 23-го доставлен в Петербург. Находясь под арестом в Петропавловской крепости, в июне 1826 года намеревался покончить жизнь самоубийством: ел битое стекло, а перед тем совершил попытку утопиться.
Осуждён по II разряду, приговорён к каторжным работам на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: рост два аршина шесть вершков[109], лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос большой с маленькою горбинкою, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне шеи родимое небольшое пятнышко.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении в Идинском остроге (село Каменка) Иркутской губернии; в 1837 году переведён в Курган. В 1841-м разрешено поступить канцелярским служителем в Тобольское губернское правление. В 1849-м за отличие произведён в коллежские регистраторы, затем по выслуге – в губернские секретари.
В 1842 году женился на приёмной дочери курганского земского исправника Татьяне Александровне Дурановой (по отцу Неугодниковой)[110]. Из их детей до взрослых лет дожили Магдалина, Иван, Екатерина, Варвара.
После амнистии 1856 года жил в Калуге, с 1863 года – в Москве. От своего брата, тайного советника, получил часть отцовского наследства: имения в Калужской губернии (более 700 душ крепостных). При начале крестьянской реформы в 1859 году был избран в состав Калужского губернского комитета по устройству быта помещичьих крестьян. Впоследствии служил в Калужском по крестьянским делам присутствии, в губернском статистическом комитете, преподавал французскую словесность в калужской женской гимназии. В 1875 году овдовел.
Опубликовал несколько мемуарно-публицистических статей, в которых резко полемизировал с Дмитрием Завалишиным (из всех декабристов-мемуаристов они оставались в живых последними).
Умер 15 февраля 1889 года в Москве.
Ещё в отрочестве, бродя по залам Русского музея, мы замирали перед портретом смольнянки Глафиры Алымовой кисти Дмитрия Левицкого. Румяная насмешница, перебирая перстами по струнам арфы, парит в кружевах и шелках, в каскадах света.
Это – юная бабушка декабриста Свистунова.
Не диво, что в сию осьмнадцатилетнюю барышню влюбился семидесятилетний вельможа Иван Иванович Бецкой, попечитель всех благородных девиц России, и даже не прочь был на ней жениться. Но она, пожив годик у него во дворце, предпочла всё-таки выйти замуж за другого вельможу – сорокалетнего Алексея Ржевского, поэта и масона. Потом, овдовев, она изберёт себе в мужья француза-учителя моложе её на 20 лет. Внук-заговорщик навестит её в Москве за день до своего ареста.
Дочь Глафиры и Алексея Ржевских Мария тоже не искала простых путей в жизни: её брак с камергером Николаем Свистуновым вызвал немилость императора Павла I, а наступившее через 15 лет вдовство привело её в лоно римско-католической церкви. Поэтому старшего сына своего отдала она в обучение иезуитам.
В характере Петра Свистунова неукротимый бабушкин темперамент стянут корсетом иезуитского воспитания и одет в сюртук масонской таинственности.
Наверное, потому он и вступил в тайное общество – не по политическим мотивам, а по велению натуры.
И на фотографии, сделанной вскоре после возвращения из ссылки, он – в чёрной тройке, при галстуке, с усами и бакенбардами – сгусток нерастраченной энергии, пластичен и бодр в свои 54 года.
Из воспоминаний Марии Владимировны Брызгаловой, внучки Ивана Анненкова, о встрече со Свистуновым в 1885 году:
«…Послышались лёгкие, быстрые шаги, и мы увидели перед собой маленького сухого старика с белой бородой, одетого в чёрный костюм… Меня поразила элегантность: и изящество его манер, и изысканная вежливость».
Скрытая энергия ищет выхода, но, когда находит, разрушает и всё вокруг, и свою оболочку. Конфликт внутреннего пламени и внешнего холода определил противоречивое поведение Свистунова-заговорщика. Более года он деятелен: вовлекает в конспирацию офицеров-однополчан одного за другим, готовит их к решительному бою. Он радикален: единомышленник Пестеля, республиканец, ярый сторонник цареубийства… И вдруг словно теряет интерес к заговору. Вероятно, причиной тому – неприятие северянами Пестеля, окончательно выявившееся к осени 1825 года, и всё же поворот Свистунова слишком резок. Созданная им боевая кавалергардская дружина замирает на всём скаку, причём именно тогда, когда её выступление могло бы стать решающим. В сумятице междуцарствия его как бы нет, а в день восстания нет и в прямом смысле: он намеренно уезжает накануне в Москву, и единственное, в чём соглашается содействовать товарищам по заговору, – вместе с Ипполитом Муравьёвым-Апостолом доставить письмо Трубецкого московскому союзнику Михаилу Орлову.
В Москве его настигает известие о петербургских событиях. Он сжигает письмо Орлову, прощается с Ипполитом, спешащим навстречу судьбе, а сам преспокойно делает визиты (к дяде Ржевскому, бабушке Глафире, госпоже Полине Гёбль с весточкой от Анненкова) и дожидается ареста.
Результат разрушителен: он сам и все, кто был с ним, – в казематах, юный Ипполит – мёртвый на заснеженном поле близ Устимовки: застрелился, не желая сдаваться.
Нет, Свистунов не мямля и не трус. Его взор ясен и рука тверда; его показания на следствии практически не меняются от первого допроса к последнему и подтверждаются показаниями других. Он не запирается, не откровенничает, не маневрирует, не выбирает тактику, не исписывает листы признаний, а всё излагает кратко, ёмко, как есть. Будто бы он спокоен и ему всё равно. Вдруг попытка самоубийства, глотание стекла…
Из рапорта коменданта Сукина от 17 июня 1826 года:
«…Подпоручик Фролов для освежения воздухом арестанта Кавалергардского полка корнета Свистунова вёл по берму[111] вдоль стены от бастиона императрицы Екатерины 1-й к Трубецкого[112]. Свистунов, подходя к тому бастиону, побежал в реку; но как в сем месте на довольное расстояние от берега весьма мелко, то Фролов с фейерверкером Федотовым удобно могли его поймать и отвели в каземат».
Не удалось. И снова ледяное спокойствие. Выслушивает приговор, едет в Сибирь, живёт девять лет в каторжных тюрьмах.
Только через полвека выяснится, каково ему было там, в тюрьме, под непрестанный говор и бряцание цепей.
Из статьи Александра Фролова, написанной при участии Свистунова, «Воспоминания по поводу статей Д. И. Завалишина» (1881 год):
«Первое время пребывания в Читинском остроге помещение наше поистине было ужасно: в небольшой сравнительно комнате с нарами помещалось 16 человек, так что, когда ложились спать, то на каждого не приходилось и аршина. Нельзя было перевернуться с одного бока на другой, не разбудив товарища».
После каторги жизненный путь Свистунова бесхитростен, прям и долог. И не омрачён материальными проблемами. Его семейство не только богатое, но и дружное: сначала мать, а после её смерти брат и сёстры помогают ему насколько возможно, так что уже в 1838 году в Кургане он обзаводится собственным домом за три с лишним тысячи рублей (вспомним: именно этой суммы недоставало Краснокутскому для целебной поездки на кавказские воды). Прочно обустроившись, вступает в брак, весьма удачный и, главное, бесконфликтный, о чём мы можем судить по отсутствию пересудов вокруг женитьбы.
Пожалуй, последняя вспышка сокрытого в этом человеке пламени – полемика, а лучше сказать, смертельная публицистическая дуэль с бывшим соузником по каторжной темнице Дмитрием Завалишиным. Вдаваться в её подробности мы не будем, но не упомянуть не можем по той причине, что отсюда тянется шлейф обвинений Свистунова в разврате и прочих смертных грехах. Это не что иное, как месть одержимого манией величия Завалишина тому, кто гением его не признал. Доверять россказням осьмидесятилетнего старца о девицах и мальчиках, совращённых в незапамятные времена его конкурентом-критиком, не стоит, хотя и опровергнуть невозможно. Не утверждая, что корнет, а затем каторжник Свистунов всегда был морально безупречен, мы лучше приведём другое, более нейтральное свидетельство.
Из письма Евгения Якушкина (сына декабриста) жене, 1855 год:
«Свистунов рассказывал мне, как он обратился. По окончании срока каторжной работы он был сослан на поселение, где должен был жить совершенно один… Жизнь ему стала чрезвычайно тяжела, не с кем было перемолвить слова, читать было нечего, делать тоже нечего. Он делался всё мрачнее и мрачнее; не имея никакой веры в будущее, он завидовал тем, у которых есть религиозная вера, и, как говорил сам, старался даже поверить, наконец поверил, стал молиться, и ему сделалось очень легко.
Он, разумеется, уверяет, что на него сошла благодать Божия».
Фёдор Фёдорович Вадковский
Православный.
Родился в 1800 году в имении родителей, селе Пятницком Елецкого уезда.
Отец – Фёдор Фёдорович Вадковский, друг юности императора Павла I, сенатор, умер в 1806 году. Мать – Екатерина Ивановна, урождённая графиня Чернышёва, тётка Захара Чернышёва (декабриста, см. дело № 53), помещица (в 1826 году за ней числилось более 800 душ крепостных, из них почти 200 были в залоге). Старшие братья: Иван и Павел; младший Александр, подпоручик, участник Южного общества[113]. Сёстры: Екатерина, Софья.
Воспитывался в Московском университетском пансионе, затем в Петербурге, в частных пансионах. В 1818 году вступил в службу подпрапорщиком лейб-гвардии Семёновского полка; в 1820 году (до «семёновской истории») переведён юнкером в Кавалергардский полк; в 1822-м корнет. В 1824 году отправлен с переименованием в прапорщики в Нежинский конно-егерский полк, в Ахтырку Харьковской губернии, «за неприличное поведение» (за шутки в адрес венценосных особ).
Участник тайных обществ, вероятно с 1823 года. Впоследствии по указанию Пестеля вместе со Свистуновым организовал в Петербурге отделение Южного общества. Имел умыслы на цареубийство[114].
Арестован в Курске 11 декабря 1825 года (за три дня до восстания)[115] и доставлен в Шлиссельбург, оттуда 21 декабря в Петропавловскую крепость.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; срок сокращён до 13 лет. Был заключён в Кексгольмской, затем Шлиссельбургской крепостях, каторгу отбывал в Читинском остроге и Петровском заводе.
Замечательный скрипач. В тюремном квартете играл первую скрипку (вторая скрипка – Николай Крюков, альт – Юшневский, виолончель – Свистунов).
Приметы: рост два аршина десять вершков[116], лицом бел, чист, волосом светло-рус, глаза карие, нос продолговат.
В 1839 году был определён на поселение в селе Манзурка Иркутской губернии, куда из-за чахотки не смог ехать. С высочайшего дозволения отправился для излечения на Туркинские воды, затем в Иркутск, после чего получил разрешение на жительство в селе Оёк Иркутской губернии. Там жил, занимаясь хлебною торговлей, с марта 1841 года до смерти, последовавшей 8 января 1844 года после мучительной болезни.
Записка Николая I коменданту Сукину, 21 декабря:
«Надо держать Ватковского совершенно втайне, но дать ему писать, что хочет, на мое[117] лицо или кому хочет».
Почему же он арестован за три дня до восстания? И почему надо «держать его совершенно втайне»?
Дело в том, что 3 декабря 1825 года, будучи в Курске, Вадковский написал письмо Пестелю. И не нашёл для доставки лучшей оказии, чем с военно-поселенческим унтер-офицером Иваном Шервудом, коего знал уже около года как надёжного человека, сочувствующего планам заговорщиков. В тот же день Шервуд передал письмо казачьему полковнику Николаеву, командированному в Курск с секретной миссией. Тот же, не медля ни минуты, помчался в Таганрог, и утром 8 декабря конверт был уже в руках начальника Главного штаба генерал-адъютанта И. И. Дибича. Содержание письма – на полутора десятках страниц убористым почерком – не оставляло ни малейшего сомнения: и автора, и адресата надобно схватить немедленно. Что и было сделано.
Из письма Вадковского Пестелю (оригинал по-французски):
«Полк, в котором я служил и в котором нас было, как вы помните, только четверо, обладает теперь уже десятью членами. Так же хорошо идёт дело и в других полках. В Измайловском, например, по заявлению Свистунова, он надеется в скором времени принять пятерых или шестерых. б…с Я принял также здесь при их проезде трёх членов, один из них служит в конной гвардии, другой в кирасирах императрицы, третий в корпусе Щербатова, своего собственного дяди. б…с
Я думаю, что смерть Александра есть одно из тех событий, которое должно сколь возможно ускорить наши действия. По моему мнению, если бы можно было её предвидеть, принять соответствующие меры, это был бы подходящий момент для открытого выступления…»
Как видим, раскрыто всё, что можно раскрыть.
И вдобавок о Шервуде:
«Я принял его в общество, и приём этот, хотя и поспешный, всё же самый прекрасный и самый замечательный из всех, которые я когда-либо делал. б…с По складу характера он англичанин, непреклонной воли, проникнутый чувством чести, верный своему слову и устремленный к одной цели».
В этих словах правда только то, что Шервуд англичанин. По меньшей мере с лета того же года, а вероятно, раньше, он осуществлял слежку за участниками Южного общества и регулярно доносил кому следует – не только Дибичу, но даже лично государю императору.
Как Вадковскому удалось попасть до такой степени впросак? Ведь ему всё же не восемнадцать лет, а двадцать пять и он уже года два в заговоре. Неужто столь наивен? Или тут присутствует хитроумный расчёт и некая скрытая от нас цель? Раньше не сомневались в прекраснодушной простоте прапорщика; в наше время, когда в декабристах перестали видеть исключительно рыцарей чести, краснеющих от единого слова неправды, популярностью пользуется предположение о скрытой цели.
Какой же? Видимо, это и хотел узнать Николай I, повелевая держать его в совершенной тайне, но при этом дать писать что хочет.
…На поселении верной подругой Вадковского была скрипка, с которой он не расставался до последних дней жизни. Говорят, прислана она была в Сибирь кем-то из близких, а приобретена в Париже за шесть тысяч франков – это цена большого каменного дома в Иркутске. Перед смертью Вадковский завещал свою певучую подругу собрату-музыканту, ссыльному поляку; дальнейшая судьба её неизвестна.
Василий Петрович Ивашев
Православного вероисповедания.
Родился 13 октября 1797 года.
Отец – Пётр Никифорович Ивашев, генерал-майор, военный инженер, в кампанию 1812 года отвечал за наведение переправ, участвовал в строительстве полевых укреплений на Бородинской позиции. Мать – Вера Александровна, урождённая Толстая. Сёстры: Елизавета, Екатерина (в замужестве княгиня Хованская, будущая воспитательница детей своего брата), Мария (глухонемая от рождения), Александра. Семья богатая: в Симбирской губернии 3000 душ крепостных, дом в Москве, оценённый в 100 тысяч рублей.
Получил домашнее образование, затем учился в Пажеском корпусе, откуда в 1815 году выпущен корнетом в Кавалергардский полк. В 1816 году поручик, в 1818-м штаб-ротмистр. В 1821 году произведён в ротмистры и откомандирован адъютантом к главнокомандующему 2-й армией П. Х. Витгенштейну в Тульчин.
По его собственному признанию, был принят в Союз благоденствия то ли в 1819, то ли в 1820 году. В Тульчине близко сошёлся с Пестелем, Юшневским, князем Барятинским и другими вольнодумцами и под их влиянием примкнул к Южному обществу. Участвовал в собраниях, соглашался на захват государя императора и его семьи и даже на цареубийство.
В подготовке переворота и декабрьских событиях 1825 года не участвовал: с февраля находился в годичном отпуске, в имении родителей Ундоры Симбирской губернии. Выехал к месту службы во второй половине января 1826 года.
Приказ об аресте подписан 30 декабря. Арестован 23 января 1826 года в Москве, доставлен в Петербург.
Осуждён по II разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: рост два аршина 55/8 вершка[118], лицо белое, продолговатое, глаза голубые, нос небольшой, продолговат, волосы на голове и бровях светло-русые, левая рука от перелома немного короче.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и в Петровском заводе.
В 1831 году в Петровском заводе вступил в брак с Камиллой Петровной Ле-Дантю, француженкой, дочерью гувернантки в семействе Ивашевых.
В 1835 году определён на поселение с женой и детьми в Туринске Тобольской губернии. Был соседом и другом Пущина и Оболенского. В 1839 году овдовел.
Умер скоропостижно в ночь с 27 на 28 декабря 1840 года и был похоронен в годовщину смерти жены.
Сюжет о любви декабриста Василия Ивашева и юной француженки Камиллы Ле-Дантю не менее романтичен, чем Ивана Анненкова и Полины Гёбль. Он почти принц, она почти служанка, между ними вспыхивает любовь, но они не могут и помыслить о браке; но вот его уносит злой рок, она бросается за ним следом, отыскивает в темнице… И так далее. Подобные истории очень нравятся публике. Герцен в «Былом и думах» развернул ее в социально-политическом ключе. В фильме «Звезда пленительного счастья» лирическое напряжение данной сюжетной линии достигает героического пафоса. А вот как передают эту историю очевидцы, товарищи Ивашева по ссылке.
Из очерка Ивана Якушкина «Воспоминания о К. П. Ивашевой»:
«М-mе Ledantu[119] жила гувернанткой при сёстрах Ивашева с своей дочерью Камиллою; молодой кавалергард, бывши в отпуску, от нечего делать за ней ухаживал; жениться же на ней, как он сам после рассказывал, ему не приходило на мысль; она также в то время не помышляла быть его женой… Когда Ивашев был сослан в Сибирь, его родители и сёстры, страстно его любившие, желая облегчить его положение, предложили ему жениться на m-llе Ledantu[120]; он не видал её уже лет семь и осемь, долго колебался и, согласившись на предложение родных, не был уверен, что поступает разумно, соединяя судьбу свою с судьбою молодой особы, которую почти не знал. Какие причины заставили m-llе Ledantu ехать добровольно в ссылку, чтобы быть женой Ивашева, трудно вполне определить, но очень верно только то, что в природе её не было ничего восторженного… Имея очень неблестящее положение в свете, выходя замуж за ссыльно-каторжного государственного преступника, она вместе с тем вступала в знакомую ей семью как невестка генерала Ивашева, богатого помещика…»
(Полагаем всё же, что влюблённость в обаятельного кавалергарда, даже и с некоторой долей восторженности, имела место со стороны Камиллы. Француженкам вообще свойственно совмещать самые искренние чувства с трезвым житейским расчётом – искусство, недоступное большинству русских девушек. Но это так, к слову.)
Продолжает Якушкин:
«Согласившись на предложение ехать в Сибирь и быть женой Ивашева, она написала письмо к императрице, в котором рассказала давнишнюю и непреодолимую любовь свою к изгнаннику и просила одной милости: дозволения соединиться с ним законным браком. Письмо это произвело желанное действие…»
Вспоминает Мария Волконская:
«Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой: не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженой матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали».
Продолжает Якушкин:
«После свадьбы Ивашева перешла к мужу и поместилась с ним в небольшом каземате, довольно тёмном и во всех отношениях для женщины очень неудобном… Всё окружавшее бедную Ивашеву было ей чуждо, и даже с своим мужем она была ещё мало знакома. Все неудобства такого существования первое время явно тяготили её; но это продолжалось недолго. Ивашев… кротким и разумным своим поведением всякий раз успокаивал молодую свою жену, и окончательно умел возбудить в ней чувства, которые она прежде не знала. б…с С этих пор супруги пошли рука об руку и шли, пока смерть не разлучила их, деля и радость жизни, и горе – всё пополам».
Камилла Петровна умерла, родив пятого ребенка (ребенок тоже погиб). Даже и смерть разлучила Ивашевых ненадолго: ровно на год.
Из писем Ивана Пущина Якушкину. 19 января 1840 года:
«Верно, молва прежде меня уже известила вас о несчастии в семействе Ивашева – он лишился доброй и милой Камиллы Петровны. 30 декабря она скончалась, после десятидневной нервической горячки… Ивашев с покорностию переносит тяжёлую потерю; почтенная m-me Ledantu примером своим поддерживает его. Счастие для него и для сирот, что она здесь».
17 января 1841 года:
«Ивашев… распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу… пошёл перекрестить сонных детей, благословил их в кроватках и отправился наверх спать… Пришедши к себе, послал за доктором – и лёг в постель. Через полчаса пришёл Карл. Тронул его пульс – рука холодная… Ивашев уже не существует».
Детям Марии, Петру и Вере после смерти родителей было разрешено вместе с бабушкой, Марией Ле-Дантю, выехать в Симбирск: воспитывались они у тётки – княгини Екатерины Петровны Хованской под фамилией Васильевых. В 1856 году, после амнистии, им были возвращены отцовская фамилия и дворянство.
Граф Захар Григорьевич Чернышёв
Православный.
Родился 14 декабря 1797 года.
Отец – граф Григорий Иванович Чернышёв, царедворец и масон, владелец огромных имений, чьё состояние после кончины в 1831 году оценивалось почти в три миллиона рублей. Мать – Елизавета Петровна, урождённая Квашнина-Самарина. Дед по отцу – фельдмаршал граф Иван Григорьевич; прадед – Григорий Петрович, денщик Петра Великого, граф и генерал-аншеф, основатель наследственного имения Ярополец[121]. Прадед по матери – фельдмаршал Пётр Салтыков, победитель Фридриха Великого при Кунерсдорфе. Сёстры: Софья, в замужестве Кругликова, с 1832-го графиня Чернышёва-Кругликова[122]; Александра, жена осуждённого по I разряду Никиты Муравьёва; Елизавета, в замужестве Черткова; Наталья, жена Николая Муравьёва (в прошлом участника тайных обществ, впоследствии генерала от инфантерии Н. Н. Муравьёва-Карского); Вера, в замужестве графиня Пален; Надежда, в замужестве княгиня Долгорукова. Двоюродный брат – осуждённый по I разряду Фёдор Вадковский.
Получил домашнее образование, затем учился в Московском учебном заведении для колонновожатых. В службу вступил в 1815 году колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части. В 1817 году переведен эстандарт-юнкером в Кавалергардский полк; в 1818-м корнет; в 1819-м поручик; в 1821-м штаб-ротмистр; в 1824-м ротмистр. С 19 сентября 1825 года в отпуске.
В Северное общество принят в 1825 году (когда именно – не упомнит) корнетом Александром Муравьёвым.
Приказ об аресте подписан 17 декабря. Арестован в отцовском имении Тагино Орловской губернии. Доставлен в Петербург и помещён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён в каторжные работы на два года; срок сокращён до года[123]. Отправлен из Петропавловской крепости в Читинский острог в феврале 1827 года.
Приметы: рост два аршина семь и три четверти вершка[124], лицо круглое, белое, глаза темно-карие, нос прямой, продолговатый, волосы темно-русые.
С июня 1828 года жил на поселении в Якутске, в одном доме с Александром Бестужевым. Через год определён рядовым в Нижегородский драгунский полк на Кавказ, затем переведён в 41-й егерский полк. В 1830 году ранен пулей в грудь навылет. В 1832 году произведён в унтер-офицеры, в 1833-м в прапорщики, в 1834 году произведён в подпоручики.
В 1834 году женился на Екатерине Алексеевне Тепловой, дочери сенатора. Их единственный сын Григорий, родившийся в 1836 году, прожил всего два года.
В 1837 году уволен в отставку подпоручиком. До 1841 года жил безвыездно под надзором в имении своей сестры, Софьи Чернышёвой-Кругликовой, Яропольце, близ Волоколамска.
По высочайшему дозволению в 1841 году поступил на службу в Орловское дворянское депутатское собрание с чином губернского секретаря; затем служил в канцелярии московского гражданского губернатора. После амнистии в 1856 году и восстановления в правах выехал с женой за границу. Умер в Риме в мае 1862 года[125].
Из показаний Захара Чернышёва на следствии:
«Я сознаюсь, что точно был принят в тайное общество корнетом Александром Муравьёвым в 1825 году, и он мне открыл, что цель оного была введение конституции».
Захар Чернышёв – добрый малый, немного избалованный богатством. Богатство-то и погубило его. И ещё родственные связи.
Невезение началось с того, что в одном полку с Захаром оказался его двоюродный брат Фёдор Вадковский. Он хоть и моложе, но энергичнее: словно плохой мальчишка, подчинил своему влиянию хорошего. Как потом напишет Захар Чернышёв в камере Петропавловской крепости: «Он в моих глазах порочил правительство и говорил, что он думает, как все благомыслящие люди». «Все благомыслящие» – это, например, Муравьёв-младший, который в конце концов и принял Захара в общество. Правда, в какое и зачем – не очень отчётливо понимали оба.
Из показаний Захара Чернышёва:
«Корнет Муравьёв, принимая меня, спросил у меня: „Хочешь ли ты быть нашим?“ На мой вопрос: „Что значит вашим?“ – он мне отвечал: „Мы составляем общество благомыслящих людей, хотим со временем ввести Конституцию в государство; есть люди, у которых она уже написана; со временем больше узнаешь“. Таким образом, я, дав ему слово, сделался членом».
«В моём же последнем свидании с Вадковским узнал я, что тайное общество разделялось на Северное и на Южное и что я принадлежал к Северному».
Степень вовлечённости Чернышёва в заговор невелика. Во всяком случае, он нисколько не виновнее тех кавалергардов – Васильчикова, Депрерадовича и других, – которые отделались переводом в армию. Тем не менее осуждён в каторгу, то есть лишён прав состояния. Ключевое слово тут – последнее. Именно состояние графов Чернышёвых, коего главным наследником являлся Захар, и стало причиной сурового приговора. Так, во всяком случае, считали современники. И прямо указывали виновника.
Подмосковное владение Чернышёвых Ярополец являлось майоратом, то есть нераздельным и наследуемым старшим в роде по нисходящей мужской линии. Таковым был до судебного приговора Захар. Приговор лишил его имущественных прав. Едва только он отправился на каторгу, в Сенат поступило прошение о признании майоратных прав за… – кем бы вы думали? За Чернышёвым Александром Ивановичем, генерал-адъютантом, следователем и ярым преследователем декабристов, кому молва приписывала повторную казнь сорвавшихся висельников. Современники не сомневались, что он-то и добился для Захара приговора, лишавшего его прав.
Однако в этом деле Чернышёву-генералу не повезло: он не смог доказать своё родство с Чернышёвыми-графами. В 1832 году, после смерти графа Григория Ивановича, Ярополецкий майорат вместе с графским титулом перешёл к Ивану Кругликову, мужу Софьи, старшей из сестёр Захара. В имении зятя (которое могло быть его собственным) Захар Чернышёв провёл несколько лет покойной жизни после тюрьмы, солдатчины и полного тревог служения на Кавказе.
Удалённость от петербургских событий не спасала кавалергардов (да и не только их) от холодной ярости государевой. Свистунов уехал от греха подальше, в Москву; Ивашев и Чернышёв блаженствовали в семейственном кругу, в сотнях вёрст от обеих столиц – и всем им не удалось избежать заточения в казематы. Полковник Поливанов уже год как в отставке, женился, счастлив – но фельдъегерь мчится и за ним.
Иван Юрьевич Поливанов
Православный, но с Великого поста 1824 года на исповеди и у причастия не был.
Родился в 1798 или 1799 году.
Отец – Юрий Игнатьевич Поливанов, генерал-майор, умер в январе 1813 года от раны, полученной в бою с отступающими наполеоновскими войсками. Имя матери неизвестно, урождённая Свечина; умерла вскоре после вступления сына Юрия в службу. Братья: Александр, Михаил, Егор. Совместное с братом Александром имение в Малоярославецком уезде Калужской губернии (180 душ крепостных) заложено и обременено долгами.
В одиннадцатилетнем возрасте был отдан в пансион при Московском университете, но через три месяца взят оттуда; затем обучался в частном пансионе и дома. В 1814 году поступил эстандарт-юнкером в Кавалергардский полк; в 1815 году корнет, в 1817-м поручик, в 1819-м штаб-ротмистр, в 1822-м ротмистр. В декабре 1824 года по домашним обстоятельствам (в связи с женитьбой) уволен от службы с производством в полковники[126].
Арестован в Москве 28 декабря; доставлен в Петербург и заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён в каторжные работы на два года, срок сокращён до года.
Приметы: рост два аршина семь с половиной вершков[127], лицо белое, продолговатое, глаза карие, нос небольшой, продолговат, волосы на голове и бровях темно-русые и на правой щеке возле носа родимое пятнышко.
2 сентября 1826 года отправлен в Военно-сухопутный госпиталь, где 5 сентября скончался.
Поливанов женился по любви и весьма удачно: за невестой, девятнадцатилетней Анной Ивановной Власьевой, солидное приданое – около 900 душ в Московской и Тверской губерниях. Жить бы им в счастье и достатке…
Увы, перед самой отставкой Иван Юрьевич поддался на уговоры Вадковского и Свистунова, и те привели его на встречу с Пестелем. И Поливанов был принят в конспирацию. После чего вскоре уехал в деревню.
На этом его участие в деятельности тайных обществ закончилось.
Из показаний Ивана Поливанова:
«…Скажу теперь, что я подвергаю себя наижесточайшей казни, если кто докажет на меня, что я когда-нибудь после приёма моего находился ли в обществах, составленных из членов, чтобы иметь между собою какие-либо сговоры, или имел с кем по сим делам, с кем бы то ни было, переписку».
В тюремной камере с Поливановым стали приключаться болезненные пароксизмы. Жена его ко времени вынесения приговора была на девятом месяце беременности; тяжёлые переживания доводили её, по словам окружающих, до потери рассудка.
Затем прозвучал приговор.
Из рапорта доктора Элькана от 31 августа 1826 года:
«Содержащийся в здешней крепости в куртине между бастионом Екатерины I и Трубецкого, в № 15, лишённый чинов и дворянского достоинства Поливанов заболел сильными нервическими судорожными припадками при значительном расслаблении всего корпуса».
Сын Ивана и Анны Поливановых родился благополучно. Но отец так и не увидел его. Отправленный вместо каторжной тюрьмы в госпиталь, в три дня он скончался там от неведомой «нервической» болезни.
Михаил Александрович Назимов
Православный.
Родился 19 мая 1801 года.
Отец – Александр Борисович Назимов, отставной секунд-майор, умер в 1810 году. Мать – Марфа Степановна, урождённая Шишкова. Братья: Борис (убит в кампанию 1813 года), Сергей, Александр (оба чиновники, в небольших чинах), Илья (офицер лейб-гвардии Сапёрного батальона). Сёстры: Варвара и Анна. В 1821 году мать разделила между детьми семейные владения (600 душ крепостных в Псковской губернии), равно как и долги (до 70 тысяч рублей). Михаил получил 100 душ крепостных и принял на себя 40 тысяч рублей долга; незадолго до ареста увеличил своё имение, купив и заложив 80 душ.
По его показаниям, «воспитывался в Санкт-Петербурге в частном институте у протоиерея Каменского». В 1816 году поступил юнкером в 23-ю конно-артиллерийскую роту, вскоре переименованную в 12-ю[128]. В 1817 году произведён в прапорщики; в 1819-м переведён в лейб-гвардии Сапёрный батальон; в 1820-м – в лейб-гвардии Конно-пионерный эскадрон и произведён в подпоручики (здесь он – сослуживец Михаила Пущина). В 1822 году поручик, в 1825-м штабс-капитан. В сентябре 1825 года подал прошение об отставке.
В тайное общество был принят в 1823 году полковником Михаилом Нарышкиным. Сам принял двоих: офицеров Измайловского полка М. Лаппу и Н. Кожевникова.
В дни междуцарствия находился в своём псковском имении. 18 декабря, узнав о восшествии на престол Николая Павловича, отправился в Петербург. 19 декабря присягнул императору в Пскове. 21-го приехал в Петербург и явился в эскадрон.
Арестован 27 декабря. Допрошен государем. Освобождён и вернулся на службу. 24 января арестован снова.
Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке в Сибирь на вечное поселение, срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина девять вершков[129], лицо белое, круглое, глаза и брови чёрные, нос посредственный, прямой, волосы чёрные с проседью, борода и бакенбарды чёрные, рот умеренный, говорит чисто.
Отправлен в Верхнеколымск Якутской области. По причине болезни перенаправлен в Витим. В 1830 году переведён в Курган. В 1832 году брат, штабс-капитан Иван Назимов, ходатайствовал о дозволении Михаилу вступить рядовым в Кавказский корпус, на что был получен отказ. Только в 1837 году по высочайшему повелению определён рядовым в Кабардинский егерский полк. В 1839 году произведён в унтер-офицеры, в 1840-м юнкер, в 1843-м за отличие произведён в прапорщики, в 1845-м в подпоручики. В 1846 году вышел в отставку поручиком. Жил в Псковском уезде под секретным надзором. В 1847 году женился на Варваре Яковлевне Подкользиной.
После амнистии 1856 года включился в общественную деятельность. В 1858–1859 годах состоял в Псковском губернском комитете по улучшению быта крестьян. В 1861 году назначен мировым посредником; в 1865-м избран председателем Псковской губернской земской управы, в 1866-м – почётным мировым судьёй.
Умер в Пскове 9 августа 1888 года.
Назимов был псковским помещиком и подолгу живал в Пскове. Разумеется, навещал своего двоюродного брата Гаврилу Назимова. В доме Гаврилы Петровича пару раз останавливался Пушкин, наезжая из Михайловского. Один из таких приездов имел место летом 1825 года, как раз тогда, когда Михаил Назимов отпросился в отпуск и делил свободное время между имением Горончарово и Псковом. Вполне возможно, что они с Пушкиным пересеклись. А если не встретились тогда, то могли встречаться раньше: Назимов с 1819 года был в дружеских отношениях с Михаилом Пущиным, братом лицейского друга Пушкина.
Как и Михаил Пущин, Назимов был на хорошем счету у государя, и вполне вероятно, что в декабре 1825 года отправился в Петербург, надеясь триумфально вернуться на службу. А может быть, наоборот: спешил присоединиться к восстанию.
Присягнув Николаю I и будучи допрошен им, Назимов был освобождён и месяц служил, бывал в карауле в Зимнем дворце. Но имя его как участника тайного общества назвали на допросах Оболенский и Нарышкин.
Долгое время полностью отрицал вину. Лишь после того, как ему были предъявлены показания Лаппы, Никиты Муравьёва и других, дал признательные показания.
В 1832 году Николаю I было представлено ходатайство о переводе Михаила Назимова рядовым на Кавказ. Резолюция царя: «Он более виноват, чем другие, ибо мне лично во всем заперся, так что, быв освобождён, ходил в караул во внутренний и был на оном даже 6 января 1826 года». (Николай запомнил, какого числа шесть лет назад офицер стоял в дворцовом карауле: в праздник Крещения, в день торжественного Великого водосвятия на Неве, в присутствии императорской семьи. Нести караульную службу во дворце в тот день было особенно почетно.)
Спустя много лет суровая судьбина занесла Назимова на Кавказ. Все пути в действующую армию и обратно вели через Ставрополь. Там в тёплом октябре 1837 года имели возможность встретиться несколько человек с необычными для нижних чинов фамилиями: унтер-офицер Голицын, фейерверкер Кривцов, рядовые Одоевский, Нарышкин, Назимов. Навстречу им шагал, возвращаясь в столицу, опалённый горным солнцем драгунский прапорщик Лермонтов. С последним у Назимова наверняка состоялась не одна беседа: Лермонтова живейшим образом интересовали и декабристы, и люди пушкинского круга.
Прошло ещё десять лет. Назимов наконец вышел в отставку. Главным поводом к такому шагу была женитьба. Весной 1847 года отставной поручик обвенчался с Варварой Подкользиной, свояченицей старинного товарища по эскадрону Михаила Пущина. Круг замкнулся…
…Но не совсем. Сестра Михаила Назимова Анна ещё до ареста брата вышла замуж за подполковника Николая Александровича Набокова, тоже из псковских помещиков. Их сын Дмитрий сделал неплохую карьеру: дорос до министра юстиции и руководил осуществлением либеральной судебной реформы Александра II – можно сказать, претворил в жизнь мечту декабристов. Но революционный пламень, возгоревшийся из той самой декабристской искры, разгулялся столь яростно, что сыну Дмитрия Владимиру пришлось в 1919 году бежать с семьей за границу. Его сын, тоже Владимир, в эмиграции сделался известным писателем, автором «Дара», «Приглашения на казнь», «Лолиты». Таким образом, автор «Приглашения на казнь» приходится декабристу Назимову правнучатым племянником.
Сергей Иванович Кривцов
Православный.
Родился в 1802 году.
Отец – Иван Васильевич Кривцов, коллежский асессор; умер в 1813 году. Мать – Вера Ивановна, урождённая Карпова. Братья: Николай, послелицейский приятель Пушкина, женат на сестре Фёдора Вадковского Екатерине; Павел, чиновник Министерства иностранных дел, в будущем – римский знакомец Гоголя; Владимир. Сестры: Анна, Софья, Елизавета, Варвара. Родовое поместье – село Тимофеевское в Болховском уезде Орловской губернии.
Образование получил в Московском университетском пансионе, затем по ходатайству старшего брата Николая направлен за государственный счёт в Швейцарию, в Земледельческий институт Фелленберга (Хофвиль, близ Берна). В 1821 году поступил юнкером в лейб-гвардии Конную артиллерию; в 1822 году произведён в прапорщики, в 1824-м в подпоручики.
Принят в тайное общество Вадковским. Участвовал в собраниях заговорщиков, встречался с Пестелем в дни пребывания последнего в Петербурге.
С 10 октября 1825 года находился в отпуске.
Приказ об аресте подписан 5 января 1826 года. Арестован в Воронеже 14 января, доставлен в Петербург и помещён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до одного года.
Приметы: рост два аршина 97/8 вершка[130], лицо белое, продолговатое, глаза светло-карие, нос большой, продолговатый, волосы на голове и бровях темно-русые.
Отбывал каторгу в Читинском остроге. В 1828 году обращён на поселение в Туруханске, где заболел цингой; в 1829 году переведён в Минусинск[131]. В 1831 году определён рядовым в 44-й егерский полк Кавказского корпуса, затем в 20-ю артиллерийскую бригаду. В 1835 году произведён в фейерверкеры[132]; в 1837 году по ходатайству матери получил четырёхмесячный отпуск для свидания с ней в Орловскую губернию, в том же году за отличие в боях награждён знаком отличия Военного ордена и произведён в прапорщики. В 1839 году уволен от службы за болезнью, с запрещением въезда в столицы. Поселился в своём имении Тимофеевском под надзором.
После амнистии 1856 года вернулся к общественной деятельности. В 1861-м избран членом губернского по крестьянским делам присутствия.
В 1857 году женился на 20-летней Анне Валериановне Сафонович, дочери орловского губернатора. Детей у них не было.
Умер 5 мая 1864 года в Тимофеевском.
Фредерик Дюбуа де Монперрё, франко-швейцарский исследователь, совершивший в 1831–1834 годах путешествие по Крыму и Кавказу, о своём знакомстве в Бамборе (Абхазия) с неким К., очевидно Кривцовым:
«Полковник был так любезен, что попросил г. К., рядового солдата абхазского полка, сопровождать меня и служить мне переводчиком. б…с „Во всём есть своя хорошая сторона, – говорил он мне, – из петиметрa, каким меня знал Петербург, я обратился в философа. Когда я служил в гвардии, я стремился, снедаемый честолюбием, только к почестям; я знал жизнь лишь со стороны интриг, светских развлечений и надменного довольства… б…с Внезапно из человека, всё достоинство которого заключалось в его блестящем мундире, я обратился в человека, ценного только как личность. б…с Вычеркнутый из жизни, обречённый на гражданскую смерть, лишенный чести и всякой надежды, я был осуждён и низвергнут, как когда-то светлый ангел, в бездну мрака, вместе с другими мятежными ангелами, и сослан в места, близкие к полюсу… б…с Государю угодно было вернуть меня из ссылки и отправить в Абхазию; я – рядовой, я то, что представляют собой многие другие достойные люди. Поверьте, что, хотя положение простого солдата тяжелее всего, что могло быть мне предназначено, я принял известие о своём разжаловании со слезами радости, ибо это роднит меня с другими сынами России».
К этому исповеданию веры, в котором швейцарские розы прорастают сквозь сибирские снега, путешественник добавляет:
«Высокий рост, чёрные глаза, открытое выражение лица составляли контраст с его болезненным, страдальческим видом».
Болезненный вид – следствие заразы, подхваченной где-то тут, в гибельном климате Абхазии. Кривцов, в отличие от Одоевского, выжил, но все последующие годы страдал астмой.
Члены Северного общества крепко надеялись на Финляндский полк, и в немалой степени потому, что своим считали офицера этого полка Михаила Митькова. Его можно назвать легендой финляндцев: начал службу ещё в ополченском батальоне, свой первый орден заслужил в 16 лет на поле кровавой битвы с Наполеоном под Фридландом, отличился при Бородине и Малоярославце, Красном и Люцене, дошёл до Парижа; к 23 годам имел три боевых ордена и золотое оружие «За храбрость». С таким командиром солдаты готовы в огонь и в воду.
Михаил Фотиевич Митьков
Вероисповедание православное. По его признанию, «нонешний год был на исповеди и у святого причастия, а прежде сего несколько лет сряду не был».
Родился в 1791 году.
Отец – Фотий Михайлович Митьков, в военной службе дослужился до майора, перейдя в статскую, имел чин надворного советника. Мать – Александра Максимовна, урождённая Демидова. Родители умерли задолго до декабрьских событий. Братья: Николай, отставной майор; Платон, майор; Валериан, поручик лейб-гвардии Финляндского полка; Владимир. Из родительских имений (1420 душ крепостных в Пензенской и Владимирской губерниях) Михаилу досталась примерно пятая часть.
Воспитывался во 2-м кадетском корпусе. В декабре 1806 года до срока выпущен прапорщиком в императорский батальон милиции. Участвовал в войне с Наполеоном в Пруссии; за сражение под Фридландом 7 июня 1807 года награждён орденом Святой Анны 4-й степени. В 1809 году произведён в подпоручики, в 1810-м в поручики. Участвовал в кампании 1812 года; за сражение при Бородине награждён золотой шпагой «За храбрость», за сражение при Красном – орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом. В Заграничном походе 1813–1814 годов тоже отмечен наградами: орденом Святой Анны 2-й степени и алмазными знаками к нему. В 1813 году на основе батальона милиции сформирован лейб-гвардии Финляндский полк; Митьков произведён в штабс-капитаны этого полка. В 1816 году капитан, в 1818-м полковник. С января 1824 года в отпуске за границей, лечился на водах в Карлсбаде. Вернулся в Россию в августе 1825 года, поначалу жил в деревне, затем в Москве.
Масон ложи «Соединённые друзья» с 1816 года.
Принят в Северное общество в 1821 году Николаем Тургене-
вым.
Приказ об аресте подписан 27 декабря. Арестован в Москве 29 декабря, доставлен в Петербург и заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по II разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: рост два аршина восемь с половиною вершков[133], лицо белое, рябоватое, глаза серые, нос небольшой, продолговат, волосы на голове и бровях темно-русые.
Содержался в Свеаборгской, Свартгольмской, Кексгольмской крепостях; в 1828 году отправлен в Сибирь, отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1835-м определён на поселение в селе Олхинское Иркутского округа, однако по причине развившейся болезни (чахотка) оставлен в Иркутске. В следующем году разрешено переехать в Красноярск.
Женат не был.
Умер в Красноярске 23 октября 1849 года.
Из показаний Митькова на следствии (особенности орфографии сохранены):
«Свободной образ мыслей, столь пагубной, и которой меня вовлек в столь ужаснейшее заблуждение, я заимствовал из чтения книг и от сообщества Николая Тургеньева, который наиболее способствовал внушению сих мыслей».
«…Я неоднократно от него слышал, что есть, кроме масонских, другие тайные общества, куда не с тем принимают, чтобы только брать деньги, и не всякого, и рассматривают поведение человека: заслуживает ли он быть принят. Я же почитал Тургеньева за хорошего человека и значащего».
В 1823 году на квартире Митькова состоялось собрание и были приняты «правила» Северного общества. Вскоре после этого он уехал за границу и более в деятельности общества не участвовал.
15 декабря 1825 года московские члены общества получили через титулярного советника Семёнова сообщение от Ивана Пущина о готовящемся выступлении с призывом «содействовать, насколько возможно». Вечером 17 декабря собрались в доме Митькова, обсуждали сложившуюся ситуацию. Через день стало известно о провале восстания и об арестах. Снова собрались там же: Якушкин, Муханов и другие; звали генерала Орлова, он не пришёл. Обсуждалась идея «выручать товарищей», заходил разговор и о цареубийстве. Но возможности что-либо сделать не было. Оставалось ждать…
Фельдъегерь… Арест… Крепость. В мятеже не участвовал. Но ему припомнили былое.
Из материалов следственного дела:
«Подполковник Поджио… показал, что в 1823 году, встретясь у князя Оболенского с полковником Митьковым и камер-юнкером Валерианом Голицыным, говорили об обществе… Митьков спросил его, г. Поджио, какого он мнения? На ответ его, что он принял мнение Южного общества, т. е. введение Республики с истреблением Императорской фамилии, г. Митьков сказал: „Моё мнение – до корня“. С сим согласен был и князь Голицын».
Именно слова об императорской фамилии, сказанные искренне, да не вовремя – «истребить до корня», – превратили героя-полковника в ссыльнокаторжного инвалида.
В Красноярске, на поселении, Митьков обзавёлся домом и огородом, разводил цветы, вёл регулярные метрологические наблюдения – по определению декабриста Александра Беляева, «жил совершенным философом». Но болел. Чем дальше, тем тяжелее. Чахотка свела его в могилу на четырнадцатом году одинокой жизни в Красноярске.
Пётр Александрович Муханов
Православный.
Родился 7 января, год рождения, вероятнее всего, 1799-й.
Отец – Александр Ильич Муханов, бывший рязанский губернатор, шталмейстер, умер в 1815 году. Мать – Наталья Александровна, дочь сенатора А. А. Саблукова, за ней числилось 380 душ крепостных; переживёт сына-декабриста на год с небольшим. Брат Павел, в будущем председатель Императорской археографической комиссии. Сёстры: Екатерина (её муж Аркадий Альфонский станет ректором Московского университета); Елизавета (замужем за князем Валентином Шаховским).
Получил домашнее образование, был вольнослушателем в Московском университете, затем поступил в Московское учебное заведение для колонновожатых. В 1816 году произведён в прапорщики свиты по квартирмейстерской части; в 1818 году подпоручик; в 1819-м переведён во 2-й пионерный батальон, затем за отличие в лейб-гвардии Сапёрный батальон; в 1821 году в лейб-гвардии Измайловский полк. В 1822 году произведён в поручики; в 1823–1825 годах откомандирован на юг, адъютантом к генералу Н. Н. Раевскому (в эти годы состоял в общении с Пестелем и в особенности с Сергеем Муравьёвым-Апостолом); в 1824-м штабс-капитан; в 1825 году возвращён в строевую службу, но с апреля находился в отпуске, который проводил на Кавказе, затем в Москве.
Литератор: автор очерков московской жизни с сатирическим уклоном. Сочинял стихи, участвовал в составлении либретто к опере А. А. Алябьева «Лунная ночь, или Домовые»[134].
В Союз благоденствия принят, согласно его показаниям, в 1818 году Александром Николаевичем Муравьёвым, но практического участия не принимал. В Северном и Южном обществах не состоял. В событиях 14 декабря 1825 года не участвовал, поскольку находился в это время в Москве.
18 декабря у полковника Митькова оказался почти случайно – по рекомендации генерала Михаила Орлова.
Приказ об аресте Муханова подписан 6 января (его упомянул на допросе Штейнгель). Арестован в Москве 9 января, доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжные работы на 12 лет, срок в итоге сокращён до 6 лет.
Приметы: рост два аршина девять вершков[135], лицо белое, круглое, несколько рябоватое, глаза темно-карие, нос широковатый, волосы на голове и бровях темно-русые, на правой стороне шеи небольшая бородавка.
Отправлен в Свеаборг, потом в Выборгскую крепость, оттуда лишь в октябре 1827 года – через Шлиссельбургскую крепость – в Сибирь[136]. Доставлен в Читинский острог в январе 1828 года; в сентябре 1830-го вместе с другими переведён в тюрьму Петровского завода. С 1832 года на поселении в Братском остроге Нижнеудинского округа Иркутской губернии. С 1842 года жил в селе Усть-Куда Иркутского округа, в 1848 году получил разрешение отправиться для лечения в Иркутск и на Туркинские минеральные воды.
Умер скоропостижно в Иркутске 12 февраля 1854 года.
Из воспоминаний Ивана Якушкина о событиях 18 декабря 1825 года в Москве:
«Взошёл человек, высокий, толстый, рыжий, в изношенном адъютантском мундире без аксельбантов и вообще наружности непривлекательной. б…с Митьков принял его вежливо; Муханов почти никого не знал из присутствующих, но через полчаса он уже разглагольствовал, как будто был в кругу самых коротких своих приятелей. Он был знаком с Рылеевым, Пущиным, Оболенским, Ал. Бестужевым и многими другими петербургскими членами, принявшими участие в восстании. Все слушали его со вниманием; всё это он опять заключил предложением ехать в Петербург, чтобы выручить из крепости товарищей и убить царя. Для этого он находил удобным сделать в эфесе шпаги очень маленький пистолет и на выходе, нагнув шпагу, выстрелить в императора. Предложение самого предприятия и способ привести его в исполнение были так безумны, что присутствовавшие слушали Муханова молча и без малейшего возражения».
Из донесения князя Бориса Куракина Бенкендорфу, 1827 год (оригинал по-французски):
«Он был очень нехорош собою… теперь же это положительно чудовище. Представьте себе львиную голову, сидящую на плечах большого, толстого человека… видны только глаза, нос и едва-едва рот; при этом кожа, тот её клочок, который можно разглядеть, – огненно-рыжего цвета».
Как бы ни относиться к декабристам, всё же они симпатичнее, чем их судьи и гонители. Чудище Муханов вызывает у нас куда больше добрых чувств, нежели член Верховного уголовного суда, безликий князь Борис Куракин, отправившийся в 1827 году с ревизией в Западную Сибирь. Благодаря знатности рода и высокому положению отца сделал подобающую придворную карьеру при Александре I; следующее царствование обернулось для него ранней отставкой. Находясь в Томске и осведомляясь о положении государственных преступников, князь возмущён, ибо Муханов «смеётся прямо в лицо и… говорит: „Доволен ли я сопровождающими офицерами? Вполне, ей-богу, да я вообще всем доволен!“».
Тут проявилось одно качество, которое отличает Муханова от большинства декабристов: у него есть чувство юмора и способность к самоиронии. «Да вообще я всем доволен!» Шутник. Вот и 18 декабря у Митькова, видно, неудачно пошутил про пистолет. Не так поняли.
В 1833 году на ходатайстве матери о переводе из Братского острога поближе, в Тобольскую губернию, Бенкендорф, транслируя волю императора, наложил резолюцию: «Отвечать, что этого сделать нельзя, ибо очень дурно себя ведёт и не достоин снисхождения». Дурное поведение заключалось в том, что сестра Елизавета прислала ему письмо, спрятанное в ящике с семенами. Посылку перехватили. Письмо, как выяснилось, имело невинный характер, но нарушение налицо: каторжникам запрещена переписка.
В том же году в его биографии разворачивается любовный сюжет – увы, без счастливого конца. К Муханову в Сибирь отправилась Варвара Шаховская, княжна, из знатной, но обедневшей семьи. Она была сестрой Прасковьи Михайловны Муравьёвой – жены того самого Александра Николаевича Муравьёва, который когда-то завлёк Муханова в тайное общество; а также сестрой князя Валентина Шаховского, женатого на сестре Муханова Елизавете. Возможно, она успела полюбить Муханова ещё до декабристской истории. Или хотела совершить подвиг в свои уже не совсем юные годы. Официально, правда, она поехала не к Муханову, а сопровождать сестру свою Прасковью Муравьёву, вначале в Верхнеудинск, потом в Иркутск, а в 1832 году в Тобольск. В августе 1833 года Муханов обратился к Бенкендорфу с просьбой о разрешении ему вступить в законный брак с княжной Варварой Михайловной Шаховской. И княжна Варвара направила по инстанциям аналогичное прошение. Ответ был отрицательным: «Муханов по правилам греко-российской церкви по причине родства его с княжной Шаховской не может на ней жениться». Брак в данной степени родства не дозволялся законом. Конечно, в иной ситуации на это обстоятельство могли посмотреть сквозь пальцы, но не в случае с государственным преступником, который «дурно себя ведёт». В итоге Варвара воротилась в Европейскую Россию и в 1836 году умерла от чахотки. Вскоре умерла и сестра Муханова Елизавета. Прасковья Муравьёва скончалась ещё раньше, в декабре 1834 года.
А Муханов остался один. После неоднократных ходатайств матери ему разрешено было переехать в село Усть-Куда, поближе к Иркутску. Там он и жил с весны 1842 года. Выстроил дом, огородничал, возился со скотом и птицей, а сверх того, занимался разведением кактусов, причём, за неимением сих растений в Сибири, научился выращивать их из выписываемых из-за границы семян.
Александр Фёдорович Бригген (Бриген, Брюгген)
Лютеранин.
Родился 16 августа 1792 года в Петербурге. По семейному преданию, крёстным отцом был Гавриил Романович Державин.
Отец – Фридрих Эрнест фон дер Бригген, из древнего лифляндского рыцарского рода, на русской службе дослужился до премьер-майора, умер в 1797 году. Мать – Мария Алексеевна, урождённая Микешина, во втором браке Вальман, дочь генерал-майора. Единоутробные брат Родион и три сестры.
Воспитывался в Петербурге в школе при лютеранской церкви Святого Петра (Петришуле) и в пансионе Мейера; сверх того, будучи уже офицером, слушал лекции профессора Германа по политической экономии. В 1808 году поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк; в 1811-м произведён в прапорщики; в 1812-м, перед началом войны, в подпоручики. Участвовал в кампании 1812 года и Заграничном походе 1813–1814 годов. За Бородинское сражение, в котором контужен, получил золотую шпагу «За храбрость»; при Кульме ранен в голову, награждён орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом и прусским «Кульмским крестом»[137]. В конце 1813 года произведён в поручики; в 1816-м в штабс-капитаны, в 1819-м в капитаны, в 1820-м в полковники.
Масон ложи «Пётр к истине» не позднее чем с 1817 года.
В Союз благоденствия принят в 1818 году офицерами Измайловского полка Николаем Гойденом и Александром Кавелиным[138]. Имя Бриггена упомянуто в доносе Грибовского 1821 года как «примечательнейшего по ревности» участника тайного общества.
В 1820 году женился на дочери сенатора Михаила Миклашевского Софье; от этого брака дети: Мария, Михаил, Анастасия, Любовь (последняя родилась в 1826 году, после суда над декабристами).
В 1821-м по высочайшему повелению уволен от службы «за болезнию»; истинные причины увольнения неизвестны. В последующие годы, живя в Петербурге и в имении тестя в Черниговской губернии, поддерживал знакомство с членами Северного и Южного обществ. Степень его участия в деятельности тайных обществ неясна. Известно, что присутствовал на некоторых собраниях в Петербурге; также предполагается, что в 1825 году выполнял поручения Рылеева по связям с южанами. Разделял либеральные и, возможно, республиканские убеждения.
К событиям 14 декабря 1825 года непричастен – находился в черниговском имении.
Приказ об аресте подписан 3 января. Арестован 10 января в имении сенатора Миклашевского – в деревне Понуровке (Берёзовке) Стародубского уезда Черниговской губернии. 18 января доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.
Осуждён по VII разряду, приговорён к двум годам каторги, срок сокращён до одного года. Отбывал каторгу в Читинском остроге.
Приметы: рост два аршина семь с половиною вершков[139], лицо белое, чистое, румянец во всю щёку, глаза светло-карие, нос остр, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне головы небольшой шрам от полученной в сражении при Кульме контузии.
В 1828 году поселён в городе Пелыме Тобольской губернии (кроме прочих занятий, собирал там исторические сведения о прежних пелымских ссыльных – Минихе, Бироне и других). В 1831 году о желательности его перевода в Курган докладывал государю генерал-губернатор Западной Сибири Вельяминов; на докладе резолюция: «Начали все проситься, надобно быть осторожнее в согласии на это, в особенности ныне». В Курган переведён в 1836 году. В 1838 году разрешено поступить канцелярским служителем в Курганский окружной суд. В 1848 году произведён в коллежские регистраторы (со старшинством от 1844 года), затем в губернские секретари, назначен заседателем Курганского окружного суда; в 1850 году переведён заседателем в Туринский окружной суд, в 1853 году обратно в Курган, произведён в коллежские секретари. В 1856 году дослужился до чина титулярного советника. После амнистии 1856 года вышел в отставку с обращением получаемого жалованья в пожизненное ежегодное пособие (285 рублей); пребывание в столицах ему было запрещено, в 1857 году получил разрешение жить у младшей дочери в Петергофе, в 1858 году разрешено жить в Петербурге; в марте 1859 года разрешено носить медаль в память Отечественной войны 1812 года и Кульмский крест.
Умер в Петербурге 27 июня 1859 года.
Бригген – очень правильный человек. Настоящий немец, хоть по матери и русский. Трудолюбивый, честный, знающий себе цену, готовый, если надо, идти в бой на смертельно опасного врага. Недаром у него шрам от полученной в сражении контузии. Притом он разумен и не стремится к невозможному. Эти качества, однако, не уберегли его от семейной драмы и привели к опасному конфликту с властями.
Поселившись в Пелыме, Александр Фёдорович деловито принялся строить дом в ожидании своего уже немалочисленного семейства. Однако в разрешении на переезд вместе с детьми Софье Михайловне Бригген было высочайше отказано, а оставить четверых малолетних детей на попечение родственников она не могла. Подавались новые прошения, дело тянулось почти десять лет. Сын Михаил тем временем был определён в 1-й Кадетский корпус, дочери – в Смольный институт. Домик в Пелыме так и не услышал детских голосов, не обрёл хозяйки. А потом и хозяин оставил его и перебрался в Курган. С семьёй общение продолжалось лишь в письмах. В 1841 году из письма дочери Марии Александр Фёдорович узнал о намерении супруги посетить его в Кургане и ответил довольно сдержанно, что делать этого не следует. Дело в том, что в 1839 году у ссыльного Бриггена родилась дочь от девицы Александры Томниковой, из крестьян деревни Рябковой Курганского округа. В последующие годы они продолжали жить вместе и прижили детей, из которых две дочери и, вероятно, сын дожили до взрослых лет. Воссоединение с законной семьёй не состоялось.
И новая жизненная стезя не была усыпана розами. В 1850 году разразился судейский скандал, чреватый для Бриггена большими неприятностями. В Курганском окружном суде рассматривалось дело об убийстве некоего крестьянина Власова. Кто-то из местного начальства оказался замешан в этом, и власти решили спустить дело на тормозах, да ещё и подвели под суд какого-то судейского чиновника, доискивавшегося истины. Разумеется, Бригген, будучи заседателем окружного суда, стерпеть этого не мог и добился пересмотра дела в Сенате, но, как и следовало ожидать, навлёк на себя гнев начальства. Ареста, к счастью, удалось избежать, но по приказу сибирского губернатора князя Петра Горчакова «за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» строптивый ссыльный переведён заседателем суда в глухой Туринск, откуда лишь через пять лет ему разрешили вернуться в Курган.
Начиналось новое царствование. В августе 1856 года последовали амнистия и восстановление в правах. И тут перед 64-летним декабристом возникла тяжкая проблема: как быть с семьёй – той, далёкой, почти забытой, и этой, что сложилась в годы ссылки?
Из письма Бриггена Евгению Оболенскому, 22 сентября 1856 года:
«Моя Александра Тихоновна начала выздоравливать от ужасной болезни, которая её постигла с начала этого года. Мысль, что я её оставляю, несмотря на все мои уверения, так сильно на неё подействовала, что она впала в глубокую меланхолию, следствием коей были сильнейшие истерические припадки, так что эта в продолжение 19 лет тихая и кроткая женщина дошла до сумасшествия. В припадках бешенства, на которые было страшно смотреть, рвала она всё на себе, била и бросалась на людей… едва два сильных человека могли, надевши на неё лазаретную рубаху, сажать её под запор».
Развязка семейной драмы неясна. Из Кургана Александр Бригген уехал. Последние два года прожил у своей законной младшей дочери Любови Гербель в Петергофе и Петербурге.