Может, стоило прочитать гороскоп на сегодня?..
До родного острова я добрался совершенно измотанным. За время сражения с Барьером меня снесло почти к причалу. К тому же погода заметно испортилась и волны стали сильнее.
Здоровенная туша недавно прибывшего плота перекрывала обзор всем случайным зевакам на берегу. Там шумели, стучали и зычно перекликались. От плота терпко пахло мокрым зверем и дегтем. Я оплыл дремлющего гиганта, придерживаясь руками за шершавый бок, облепленный колючими ракушками. Верхние плавники волновались прямо над головой, потрескивая от электричества, так что волосы у меня на макушке встали дыбом.
Не замеченным, я выбрался на берег, дотащился до первого же укрытия и повалился на камни, разом обессилев. Некоторое время любовался на отвес скальной стены, прикидывая свои шансы взлететь.
— Нет, — огорченно констатировал я, обращаясь к выползшему из щели крапчатому крабу. — Тут только один выход.
Он же вход. К замку подобраться можно единственным путем. Издержки фортификационного строительства. А значит, придется сооружать «лик», перемежая заклятья с болезненными стенаниями.
На сушку одежды ускоренным методом терпения уже не хватило. Хватит с меня на сегодня сильных ощущений. Проще в кабачок по пути завернуть.
…Самая крупная постройка селения принадлежала кабатчику Клапу.
Храм местные жители не сподобились завести, несмотря на близкое соседство со зловещими силами, а питейное заведение — пожалуйста. Вот и оцени человеческие приоритеты.
Скрипнула старая дверь, спугнув замешкавшегося улита, что грел бирюзовую раковину на солнце. Нервный звон колокольчика потонул в общем гуле; пахнуло выпечкой, табаком, кислым пивом, сухими пряностями и фирменным варевом, которое здесь выдавали за чай.
Ого, сколько гостей!
— Эй, да закрывай уже дверь! Пену сдует!..
Колокольчик еще не успел умолкнуть, а присутствующие уже потеряли ко мне интерес. Я мельком покосился на свое отражение в одном из тусклых зеркал — высокий шатен лет двадцати, облаченный в обычную куртку и потертые штаны, щурит глаза, привыкая к полумраку. Ничего особенного.
Да и темновато здесь. Светильники на столах заправлены дешевой, еще и разбавленной огненной водой.
— Желаете что-нибудь? — только служанка, разносившая заказы, уделила мне внимание.
— Ч-чай, — попросил я, тщетно стараясь не стучать зубами, — б-большую круж-ку.
Чай тут варили особый. Дикая смесь из трав, эля, меда. Аж до Серебряных ручьев оно славилось под не слишком аппетитным названием «оборотнева юшка».
На меня снова посмотрели, когда я устроился за дальним столом в самом углу. Обменялись впечатлениями: «…это из плотовых», «…вроде лицо знакомое, кажись подручный Вакса», «…да не, видать, местный!»
Шум перекатывался из одного угла залы в другой, рассеиваясь охвостьями фраз:
— …цены после желтой лихорадки на рыбу ниже, чем в прошлом году…
— …набрали в команду кого попало, лишь бы скорее. Уж не знаю, куда так спешили!
Плотогоны — громогласные и плечистые — обсуждали свои дела и плевать хотели, где им подают выпивку: на побережье столицы или на острове чудовищ. А вот бедолаги из сопровождения явно чувствовали себя неуютно, жались под стенами и тревожно оглядывали каждого вошедшего. Откуда это они такие пугливые? Точно не с Серебряных ручьев, тамошний народ привычный.
Сам Клап, краснолицый толстяк монументально размещавшийся за стойкой, в беседы не вступал, благосклонно и зорко наблюдал за происходящим в обеденной зале, делая пометки в растрепанной расходной книге.
Я расплатился мокрой мелочью и жадно хлебнул принесенного чая. Пряное варево скользнуло в глотку, источая тепло. От кандалов шел колючий жар, сопровождающий фальшивый «лик», но пока терпеть можно.
Качались светильники, подвешенные на цепях к потолку. Сушеное рыбье мясо под сдернутой серебристой шкуркой, отливало жирным янтарем. Бутылки и глиняные чайники с фирменным клаповским напитком пустели. Все уже успели слегка расслабиться и освоиться. Страх притупился и вот-вот прозвучит сакраментальное…
— А правда…
Ну? Что я говорил? О чем еще поболтать местным с приезжими у комелька, как не о злонравном Оборотне?
— Вы его видели? — тощий чужак возбужденно подался вперед.
— Да как тебя! — рыжий плотник Брайто, из местных, увесисто припечатал дном кружки столешницу. — Клянусь!
Я поперхнулся. Слушатели зашевелились, перемещаясь поближе в источнику завлекательной байки.
— Понадобилось мне сушняка для печи набрать, — пройдоха Брайто подгреб к себе и вторую кружку, предусмотрительно подсунутую кем-то из любителей чешуи, обсыпающей уши. — Иду, по тропе, что вдоль границы, и вдруг слышу, шуршит чего-то. Думал, зверь. Оглядываюсь… О!
Дальше последовал драматический набор звучных междометий, зловеще округленных глаз и размашистых жестов. Может, и не слишком красноречиво, зато образно.
— …одно слово — Оборотень! — торжественно заключил Брайто. — Еле ноги унес! — и шумно отхлебнул из обеих кружек поочередно, закусив полоской красной от перца, сушеной трески.
Приезжие дружно закивали, прицыкивая языками. Местные ухмылялись, пряча взгляды. Даже новобранцы с Серебряных ручьев не верили в такие сказки, но сегодняшние чужаки, видно, прибыли издалека.
— Хорошо, коли до ночи уйдем отсюда, а то… — подал кто-то боязливо голос.
— Вот дурень! Это ж не обычный оборотень, которым луна командует. Этому Оборотню, что полночь, что полдень… Выйдешь наружу, а он тебе навстречь прям под ясным солнышком!
— Не брешут, что ему каждую неделю по девственнице доставляют? — осведомился подрагивающим голосом курносый юноша, в свитере с нашивками из рыбьей кожи на плечах и локтях.
Я вздохнул. Сакраментальный вопрос всегда с придыханием задает очередной нервничающий обладатель коллекции отроческих прыщей. Наверное, здесь есть какая-то строгая закономерность — между наличием прыщей и интересом к насильно плененным девам.
— Это где ж столько девственниц достанешь? — резонно усомнились в ответ юнцу. — Девственницу — это по праздникам. Как лакомство. А на каждый день — кого попроще, с островов…
— Что, прям так и везут?
— Ну, а как ты думал? Напоят, значит, особым зельем, чтобы не верещала и от страха не окочурилась. Разоденут понаряднее. И везут.
— А потом? — с некой мечтательной дрожью в голосе продолжает допытываться юнец, заметно ерзая.
— Назад не вертаются. Может, и по своей воле… Чудовище оно же во всех смыслах — чудовище, — многозначительно добавляет рассказчик, уже откровенно похохатывая.
Юнец, наконец, сообразил, что над ним смеются и обиженно умолк. Однако в глазах его все еще прочитывается определенная сладостная отрешенность, а по скулам и шее расплываются багровые пятна.
— А правда, что он слушает ветер и знает, о чем говорят и на острове и в округе?
— Чистая правда!
Все разом притихли, словно мыши, вспомнившие о близости кота. Помолчали, проникаясь. И, выдержав торжественную паузу, снова неутомимо зашебуршали:
— Значит, он может следить за всеми?
(Делать мне больше нечего…)
— Не, есть способы даже чародейский глаз обмануть!
(Ну, ну, мечтай…)
— А правда, что в замке наверху проверчена Черная Дыра прямо в царство демонов? И вроде как если хозяин замка помрет, так все они вырвутся наружу?
— Может и проверчена, да только в гости не напросишься проверить.
Я откинулся на скамье, расслабляясь. Ничего нового, все та же болтовня… А вот за моей спиной выплетался разговор посерьезнее.
— …никаких шансов пройти? Мне и нужно-то всего ничего.
— Безнадежно. Ты кто? Плотогон? Лордам наверх путь заказан, а уж тебе… Отступись. Да к тому же верно говорят, коли свяжешься с обратной стороной — вся жизнь станет навыворот!
— У меня и так навыворот.
— Спятил! Да и не поспеешь, к ночи мы уйдем. На колдовском острове ночью знаешь, что творится?
— У меня оберег есть. Настоящий маг продал.
— Ты что, заранее все запланировал?!
— Тише! Чего орешь!..
— Пойдем отсюда… Снаружи поговорим.
Двое поднялись и двинулись к выходу — широкоплечие, слегка сутулые, как все плотогоны. Один светлее, кажется, почти седой, хотя по голосу не старый. Я проводил их взглядом, запоминая. Неужто и впрямь полезут наверх?
— …На Рыбацких-то говорят, что мор у них. Вроде, ветер отсюда был, вот и надуло.
— У них там вечно что-то надувает.
— Еще бы, раз рядом с такой… поганью живут.
— Эй, ты чего! Язык-то подбери, пока не наступили. Сам ты погань. Нашел чего трещать!
— Да чего я такого сказал?! Кому слушать-то?.. Или у хозяина ухо под прилавком?
— Ты там говори, да волну не гони! — прикрикнул Клап, отрываясь от своей пухлой книги. Посмотрел грозно, поджаривая взглядом прижухших болтунов, затем смилостивился и добавил: — Что некому слушать, так это как посмотреть. Его настоящий облик мало кто опишет. А те кто могут, те помалкивают.
Рыжий Брайто досадливо засопел, лишившись до прибытия следующего плота халявной выпивки.
— … потому, что увидевшему истинный лик Оборотня, грозит смерть неминучая. Под маской же его не признать.
— Слухи ходили, что старый Оборотень из семьи Югов помер. А новый Юг молод, ему около двадцати.
— И? — победно ухмыльнулся Клап. — На этом все. А под такое описание подойдет кто угодно. Вот хоть бы вон тот парень, что в углу сидит!
И я снова оказался под перекрестным прицелом взглядов, на этот раз более пристальных. Не самое уютное положение — словно иголками утыкан. Эх, надо было «лик» посолиднее делать.
— Да не-е. Тот, вроде, постарше должен быть.
— Такую куртку и я могу прикупить. Неужто Он стал бы так одеваться?
— Да какой из сопляка колдун?
Заключение охотно признали авторитетным. Никто особо не жаждал узнать во мне — меня.
— Говорят, что он нетопырем может оборачиваться. — Один из возчиков не поленился переместиться поближе к завсегдатаям. — Мы с Вларом сегодня под утром одного здорового видели. Он к возу прицепился, шипел и таращился так… Нехорошо.
— Откуда в океане нетопырь?
— Вот и я про то же!
— Осторожней надо быть! Это как в перевертыши играть, никогда не знаешь, какой камень в «капкан» угодит и цвет сменит. Любой может перекинуться.
— Я знаю! — воодушевился некто плосконосый, скорее из торговых, чем плотовых. — Верный признак, чтобы Оборотня распознать. У них ногти с правой руки — на левой, а с левой — на правой!
Все дружно растопырили собственные пальцы, ревниво косясь на руки соседей. Через минуту-другую неуверенно засмеялись, смущенно пряча кулаки в карманы.
— Оборотня только по клейму опознать можно.
— Ты видишь у кого-нибудь клеймо?
— Ну, может, оно сразу-то и не заметно, — уверенности в тоне знатока оборотничьих меток поубавилась. — Или не клеймо это вовсе.
— Так не он, что ли? — разочаровались слушатели.
— А ты пойди, да и спроси. Или попроси его, скажем, руки показать. Лучше, к самому носу поднести, чтоб не ошибиться. Опять же ногти проверишь…
— Да я у тебя проверю! Чего руки-то под стол прячешь?
— Я прячу?!
— Ты!
Бац!!!
— На, смотри! — заподозренный в сокрытии не слишком чистых рук выдвинул аргумент в пользу своей невиновности, увесистый во всех отношениях. Кулак с размаху впечатался в глаз настырного проверялы.
Ну, во всяком случае, теперь спорный предмет оказался более, чем доступен для близкого осмотра.
— Убедился? — торжествующе осведомился здоровяк.
Зрители, повскакивавшие с мест, загалдели.
— Ах, ты… — ушибленный проморгался и ринулся на обидчика.
— А ну, цыц! — разнимать драчунов ринулось несколько доброхотов из местных и приезжих, мигом смекнувших, что в тесном зальчике массовая свалка изрядная помеха полноценной выпивке.
Однако нос одному невезучему все же разбили… Темные капли оросили столешницу, распустив звездчатые отростки.
— Э… — испугано вскрикнул кто-то. — Кровь!
Даже тот, из чьего распухшего носа брызнули злополучные капли, замер, в ужасе уставившись на лаково блестящие звездочки и явно планируя изо всех сил отрекаться от произведенного на свет.
В разом воцарившейся тишине зудели только мухи.
— Да ладно вам! Чего застолбенели-то? — нерешительно подал голос некий смельчак. — Ну пролили чуток юшки, вдобавок к той, что здесь подают… Я Лиино знаю с дитячьих лет. Я ему сам нос разбивал, и ничего.
На физиономии пострадавшего Лиино, шмыгнувшего распухающим носом, уверенности читалось и того меньше, чем у его заступника.
— А верно сказывают, что кровь Оборотня волшебная? — второй пострадавший заплывшим глазом уже присматривался к густеющим каплям.
— Рискнешь попробовать?
— Я… — обладатель фингала заколебался. — А вдруг враки все? И яд это?
— В прежние времена обычай был. Ежели незнакомцев собралось много, то каждый по капле крови в общий котел обронит. Чтобы, значит, удостоверится, что Оборотня среди них нет… Или есть.
— Милая, — привычный ко всему Клап сокрушенно вздохнул, перехватил за локоть служанку и кивнул на заляпанный стол, — прибери там, чтобы господ не смущать. А то размечтались.
Девушка тряпкой небрежно смахнула кровяные капли. Разочарованные «господа» еще больше смутились, сожалея то ли об упущенных возможностях, то ли о проявленной доверчивости.
Я отпил из чаши остывшего варева, как-то незаметно утратившего свой редкостный вкус. Поднялся на ноги. Пробегавшая мимо служанка, торопливо подхватила отставленную кружку, мельком лукаво улыбнулась, и вдруг замерла, озадачено глядя на деревянный табурет, который я только что покинул. Я тоже посмотрел — на деревянном сидении осталось отчетливое, влажное пятно. Натекло даже вниз, на пол.
— Жарко тут у вас, — улыбаясь как можно лучезарнее, сообщил я. И ненароком двинул табурет, чтобы ножкой смазать отпечаток босой ноги.
Служанка часто заморгала.
А погода, между тем, окончательно испортилась. Небо целиком заволокла клочковатая муть. Горизонт набух клубами низких, свинцовых туч. Ветер, травленный озоном, дул резкими порывами. Волны выплескивались на камни, оставляя длинные темные, вспененные по кромке, следы.
Плот чуял непогоду и негодовал, тяжко копошась у причала. Его низкое, утробное ворчание мешалось с рокотом океана. На самом причале капитан плота ругался с человеком в двубортном плаще торговца. На берегу скопились разгруженные повозки, вернувшиеся сверху. Их повелители кучковались чуть в стороне, с явным интересом наблюдая за спором капитана и своего начальника.
— Чего там они лаются? — проходя мимо, я услышал, как рыбак Марн приостановил крепыша, волокущего свернутую сбрую парусников к сараю.
— Да ночевать велено тута, — хмуро бросил погонщик. — А купчина против.
— Чего ж соглашался плыть? А то не знает, как тут с погодой бывает.
— Да кто ж его спрашивал, — верзила с досадой плюнул в песок. — Мы ведь на Тугоеды плыть подряжались, а тут примчались эти жлобы … э-э… господа из столицы. Окрутили только так, даже перегрузиться толком не дали.
— Эти… — Марн боязливо втянул голову в плечи и подбородком повел в сторону гостевого дома. — Которые там, что ли?
— Они. Усом им под брюхо!
Хмурые дежурные плотогоны, оставленные снаряжать плот в обратный путь, заново закрепляли растревоженного полузверя у причала. Приунывшие парусники уже гнездились в стороне, под навесом, готовясь пережидать долгую ночь.
Сегодня островитяне отведут душу, вдоволь потешаясь над задержавшимися гостями. И не только они… На острове чужакам ночью делать нечего. Кровники иногда ходят за пределы периметра.
— Поберегись!
Длиннющий упругий ус разгневанного плота звонко щелкнул, метнувшись издали и взбил песок почти у моих ног. Плотогоны повисли на крючьях и кольцах, продетых в шкуре полузверя. Заглубленные в толстую глянцевитую кожу глазки твари зло мерцали.
Набирающий силу ветер качал деревья, наполняя лес стонами и скрипами. Воздух рябил чешуей содранной с ветвей листвы. От запасенного в «клаповнике» тепла не осталось и следа.
Голодный, злой, исхлестанный и облепленный холодными листьями, я брел, путаясь в мокром подлеске и ругаясь, когда вдруг услышал эхо… То есть мне в первый момент показалось, что это эхо, потому что кто-то в чаще леса вторил моим ругательствам слово в слово. Причем с теми же интонациями.
— Да тише ты! — нервно одернули знатока крепких выражений.
— …в таком шуме все равно никто ничего не услышит.
— …не знаешь, что живет среди этих деревьев, — резонно заметили в ответ.
Погодите-ка… А ведь эти голоса мне знакомы. Еще в «клаповнике» они спорили. И похоже, так и не пришли к консенсусу.
— Идем отсюда, а? Не подняться тебе наверх, слышал, что возчики говорили? Мозги всмятку взобьет, если без грамоты сунешься.
Некоторое время двое перепирались невнятно, потом первый закричал в полный голос:
— …я должен! Ты что не понимаешь?! Плевать на погоду!
— …чем тут погода? Если б дело в ней, я бы сам тебе зонт вручил и пинками послал куда тебе надобно. Но ты понимаешь, чего творишь? Ты свихнулся после того, как…
— Ну, договаривай! После того, как позволил проклятым циркачам украсть Эллаю, точно?
— Я не…
— Может, я и сумасшедший. Какая разница? Мне жизни без нее нет, понимаешь? Каждый вздох в тягость. Я все сделаю, чтобы ее найти и этим тварям отомстить. И мне, наконец, повезло! Если мы остались здесь на ночь, значит, сама судьба шанс дает.
— Кабы б я знал, то ни за что не стал бы хлопотать за тебя и просить взять в команду. Накличешь ты беду на свою голову и на наши… Ну куда ты лезешь, а?
— Наверх, — смутно отозвался первый. — Наверх, а дальше посмотрю. Мне только встретиться с ним надо. Говорят, Юги всесильны были. А он один из них.
— За какую цену, Львен? Ты не знаешь что ли, что он захочет в обмен? Говорят, он душу твою до последнего узелка может распустить и новый узор вывязать. Ты и не вспомнишь тогда про свою Эллаю!
— И пусть. Думаешь, мне с такой душой сейчас сладко живется? Зато, говорят, он по этим самым узелкам может найти любого человека во всем мире! Мне маг городской рассказывал. Он сказал, что высшая магия поверху идет, а там, как на линсском гобелене, сплошь путаница. Зато на обороной стороне все узелки и стежки видать. Вот он их и читает…
— А если он не твою душу захочет, а душу твоей дочери?
— Ты это… — первый явно опешил. — Ты сам не знаешь, чего еще придумать? Я тебя с собой не звал! Чего трясешься? Никто из вас не пострадает. Ни ты, ни твой капитан. Скажешь, что не знал, зачем я в команду напросился.
— …чистая правда.
— Ну и вали обратно! Я с собой никого не тащил.
— Тебя жаль, дурень. Все ж родственник… И не дойдешь ты до верха. О дочке подумай! Сгинешь, почем зазря.
Спорщики удалялись, голоса затихали.
Я поморщился и зябко повел плечами. Подсушиться или пробежаться?.. Когда у тебя на шее обжигающий жернов становишься на редкость экономным в альтернативах. И я побежал, оскальзываясь. Миновал гранитные клыки каменного венца, насаженного на макушку острова и обозначавшего охранный периметр. Мельком вспомнил давешнего простодушного возницу: «где предьявлять-то?».
Если бы разрешения на въезд-выезд у чужака, пересекающего границу, не имелось, пришлось бы разыскивать в лесу пускающее слюни, ползающее существо с младенчески чистым разумом. В лучшем случае.
Может, и придется, если этот дурень с оберегом сунется наверх…
Уй-ей! Я в полный голос ругаясь, запрыгал на одной ноге, выдергивая из другой вонзившуюся щепку. Ну что сегодня за день такой, а?.. Прихрамывая, затрусил прежним курсом.
«…Тревога! …Чужие! …Враги!» — деактивированное не до конца (а вот не вышло, как ни старались!), но обезвреженное древнее заклятие-сторож перед воротами Черноскала билось и корчилось, надрываясь в бессмысленных предупреждениях и не в силах предпринять ничего существенного, как злющий пес, посаженный на цепь. Уже много лет напролет. Бедняга.
В доме чужие. Я знаю. Они теперь все время там. С тех пор, как Черноскал и его властители потерпели поражение. И ничего с этим не поделаешь.
(Так ли уж ничего? — не преминул встрепенуться несуществующий дракон).
В сумерках почти незаметно, что исполинский замок на треть разрушен, а на треть безвозвратно изменен. Уцелевшая часть корнями подземелий уходит глубоко, ниже уровня моря, так что по сути весь остров — это и есть замок. Но что происходит за пределами обжитых этажей, не знаю даже я.
А это что?.. Ах да, сегодня у нас свежие гости!
Угрюмые крестокрылы, все белой масти (в сумерках — сизо-серые) топтались у стены во внутреннем дворе замка, а экипаж на осевших воздушных полозьях горбился покатой крышей, словно здоровенное яйцо.
Хромая, хлюпая носом, я ввалился в родовое гнездо и остановился, привыкая к свету и чужакам, заполонившим холл.
Девятеро ждали внутри, двое возникли за моей спиной, стоило переступить порог. Вглядываться в их лица неприятно: начинает казаться, что в глаз попала соринка и хочется сморгнуть.
Экие они все… Выстуженные. Будто замороженные рыбины. Ни тени эмоций, лед во взглядах. Не один я умею «промывать» мозги. Господа из имперского Ковена высших магов тоже этим пользуются. Наверняка, из благих побуждений. А как же иначе? Чтобы, значит, эти «замороженные» гости по возвращению не рассказали ничего лишнего. Ну, и вообще, чтобы не переживали.
Любопытно… Все одиннадцать замкнуты в цепь, будто рыбины, нанизанные в связку, чтобы противнику (мне, то есть) не удалось воздействовать на каждого по отдельности. А кто же в центре этого роскошного ожерелья?
— А вот, собственно, и любезный хозяин Райтмир Юг! — послышался бодрый голос Гергора. — Я же обещал, что он вот-вот вернется. Сами понимаете, поместье большое, требует неусыпного пригляда…
Что он несет? — мельком поразился я. В интонациях Гергора смешалась насмешка, досада и облегчение. Еще бы ему не нервничать. По правилам ему положено сопровождать Оборотня денно и нощно. А Гергор (да и не только он) обязанностями своими явно пренебрег, чему свидетели незваные гости.
В сопровождении нервно ухмыляющегося Гергора и летучего роя зеленоватых светляков показался незнакомец. Лысоватый человек среднего возраста. На плечах — мятый костюм по последней столичной моде. На залысинах — начесанные пряди уцелевших волос. На тщательно выбритом лице — мрачная решимость, подпорченная покрасневшим от насморка носом.
Зачарованный белесой каплей, повисшей на этом самом носу, я не сразу осознал, что гость уже успел произнести несколько вступительных фраз, суть которых успешно миновала мое сознание. Кажется, он представился.
— Рад приветствовать, — нейтрально солгал я. С чего бы мне радоваться?
Гергор за спиной Гостя скроил нечто весьма загадочное на физиономии, но мне вдруг стало не до его гримас, не до явного неудовольствия Гостя и не до слаженного перемещения «мороженых рыб» вокруг себя. Свет бил по глазам, вызывая головокружение. Усталость накатила, будто камнепад, погребая под собой. Захотелось немедленно лечь. Хотя бы на пол.
Сражаясь с этим несвоевременным порывом, я снова упустил изрядную часть речи новоприбывшего.
— …предписание Верховного Ковена, — донеслось откуда-то с обратной стороны реальности.
И мне в руки сунули плотный конверт со знакомыми мерцающими печатями, вид которых заставил меня на время справиться с мутью в голове и раздраженно встрепенуться.
— Подождите! Какое еще предписание? Я же только что вернулся. Они не имеют права… — это прозвучало жалко, поэтому я осекся, вскрыл конверт и пробежал глазами по расплывающимся строчкам, пытаясь сосредоточиться:
«…в связи с нарушением Договора, часть восемь, пункт тринадцать… Угроза безопасности… возможно, расценено, как умышленное причинение вреда Императорской семье… вовлечение третьих лиц…»
Мне показалось, что пол замка ощутимо покачнулся.
— Райтмир? — встревожился Гергор. — Вам плохо?
— Придавила тяжесть собственных злодеяний, — сквозь зубы процедил я. — Что за чепуха? Какое еще умышленное причинение вреда Императорской семье?
Гергоровы брови поднялись домиком — содержание письма и для него явно было новостью. Гость, напротив, нахмурился. Несмотря на распухший нос и отекшие веки, он старался сохранить внушительный вид и максимум достоинства.
— Нарушение Договора, часть восемь…
Признаю, что досконально ознакомиться с содержимым Договора я не удосужился. Инстинкт самосохранения и без того всегда исправно подсказывает, где проходит барьер в отношениях Оборотня и Ковена.
— Бред, — угрюмо огрызнулся я, перебив помрачневшего Гостя. — Ничего не знаю ни об Императорской семье, ни о нарушении Договора. А вот господа столичные маги нарушают договор, согласно которому я выполняю все требования Ковена в обмен на твердую уверенность, что никто и ни при каких обстоятельствах не может прервать мой отпуск!
Рой зеленых огоньков зажегся ярче. «Замороженные», как только почуяли повисшее в зале напряжение, двинулись по кругу, замыкая цепь. Казалось, что воздух внутри кольца стал неестественно прозрачным, кристаллизовался и затвердел.
— Ваш долг перед Империей и Ковеном… — начал было неприятным тоном Гость.
— Оп, неверная тактика! — вполголоса прокомментировал Гергор, ни к кому не обращаясь.
— Я ничего не должен Империи и Ковену, — огрызнулся я.
— Вы обязаны… — наливаясь кровью, выдохнул Гость.
— Заставьте меня, — с отвращением бросил я.
Словно тысячи иголочек впились в руки, обвили запястья раскаленными спиралями, стекли к кистям, накапливая в кончиках пальцев жидкий огонь. На камни пола посыпались крошечные молнии. Амулет вздрагивал, пульсируя и выедая в моем теле явственную дыру.
Гнев и досада… Кипучая смесь, способная сдетонировать в любое мгновение.
Я успею ударить до того, как умру.
Часть зеленых светляков, затрепетала, впитывая рассекшуюся в пространстве магию, и погасла, но оставшиеся рассредоточились и холодно светились, словно болотные огоньки. Хорошая работа, мельком подумал я, почувствовав привкус чужой силы. Опаснее, чем выглядит.
«Замороженные» вели медленный, жутковатый хоровод вокруг меня и лысоватого коротышки. Стеклянный воздух подернулся инистыми стрелочками…
Гость помрачнел, собирая лоб в складки, на его скулах цвели лихорадочные пятна. Коротыш дышал беспокойством, как печь сухим теплом. И бьющее со всех сторон освещение также нервировало его.
Тем не менее, Гость взял себя в руки. Гораздо быстрее, чем я, надо заметить.
— На этот слу… — он поперхнулся, откашлялся, сделав извиняющийся жест и, промокнув заслезившиеся глаза. — На этот случай мне разрешено предоставить вам сведения конфиденциального характера. Так что, если вы не надумали нарушить Договор прямо сию минуту, то поберегите себя и… мои нервы, — Гость скорбно поджал тонкие губы. — И позвольте мне представить объяснения.
Я снова поразился. Это что, ирония? Этот немолодой человек с нелепым зачесом на лысине действительно был разбит, подавлен и страшился чего-то, но явно не меня. Казалось, едва не случившееся столкновение волновало его гораздо меньше, чем насморк.
Взмыли ввысь зеленые светлячки, затерявшись где-то под сводом. Беззвучно отступили «замороженные». Шумно выдохнул Гергор. Атмосфера разрядилась во мгновение ока.
Гость, щуря воспаленные глаза и стараясь сдержать новый приступ кашля, прохрипел несколько невнятных слов. Нас двоих накрыла мерцающая магическая полусфера. Звуки исчезли.
— Убрать свет! — велел я, и две трети ламп погасли. На мерцающем куполе проступили расплывчатые руны.
Гость, хлюпнув носом, явно благодарно вздохнул и раскрыл перед собой пустую ладонь. Я досадливо поморщился, увидев возникшую на ладони цветную тень: изящный женский гребень из серебра с инкрустацией млечным жемчугом.
— Вам знакома эта вещь, господин Юг?
Увы, знакома. Сохранить каменное выражение мне лица не удалось, поэтому Гость удовлетворенно продолжил:
— Эту безделушку обнаружили в шкатулке принцессы Ялирэли, благодаря бдительности императорской службы безопасности.
Не может быть! — хотел сказать я вслух, сомневаясь и в произошедшем, и в компетентности службы безопасности, но промолчал, наблюдая за искрящимися огоньками, пробегающими по зубцам гребня. Очаровательная вещица — провались она пропадом!
— На ваше счастье, нашлись свидетели, а именно Арин Белоголов, подтвердивший, что сей предмет случайно попал во владение императорской дочери и посему…
Прибью Арина, — скучно подумал я.
На гребень я наложил всего лишь легкую эйфорию. Чтобы владелец провел им по волосам и взглянул на мир безмятежно и весело, с симпатией к тому, кто рядом. Арин сказал, что хочет порадовать сестру. А Эмме нужно совсем немного для радости.
М-да… Зато попав в руки принцессы безделушка мигом превратилась в орудие воздействия на императорскую семью. Еще бы! От симпатии принцессы недалеко до влияния на Императора.
— …ссылка.
— Что? — последнее слово снова вернуло меня к реальности.
— Вы не дочитали письмо до конца? — проницательно предположил Гость.
«…ссылка на… неоговоренный срок, зависящий от дальнейшего… во владения барона Бороуса, острова Пепельного ожерелья…»
— Вашим сопровождающим будет Бриго Малич, — пообещал Гость сухо.
— Бриго Малич? — машинально повторил я вслух, решив, что наконец узнал, как зовут Гостя и недоумевая — с чего это он о себе в третьем лице?
Но Гость повел рукой в сторону.
Надо же, а среди «замороженных» есть оказывается и живые. Через распавшуюся рунную сферу шагнул широкоплечий вооруженный блондин и резко поклонился, не опуская жесткого взгляда. То, что я принял за наведенное магами безразличие, было на самом деле сознательной вышколенной бесстрастностью.
— Завтра утром прибудет самолет, — пообещал Гость с загадочным омерзением в голосе.
— Хорошо, — я, придавленный навалившимися со всех сторон новостями, и двинулся прочь, мимо мирно расступившихся чужаков.
Спохватился лишь возле самого выхода, обернулся и обронил ритуальное:
— Да, чуть не забыл… Юги принимают вас и ваших людей гостями на острове. На одну ночь.
Гергор облегченно перевел дыхание.
Когда-то давно замок Черноскал поражал своим мрачным великолепием. Ныне он поражает руинами былого величия.
Черноскал старше даже Императорского дома. Они и похожи друг на друга, как схожи бывают старцы. И пусть тот, кто считает сахарно-белое свечение стен Императорского дворца жизнерадостным, спустится в его подземелья. Оптимизма у туриста заметно поубавится.
После своего падения Черноскал был частично разрушен, частично разграблен. Ни первое, ни второе не удалось сделать полностью, потому что первозданная магия этого места оказалась не по зубам современным варварам.
— Райтмир! — голос Гергора нагнал меня уже на ступенях.
— Позже, — я не оглянулся.
Замешкался, пережидая, пока Длинную галерею пересечет дама в красном. Тени дама не отбрасывала, но это не помешало ей повернуть голову и с достоинством осесть в реверансе:
— Добрый вечер, милорд!
Я чуть было не ответил на приветствие, мимолетно подосадовав, что грязен и потрепан. Потом возмутился. Гергоровы фантомки разгуливают по замку как ни в чем ни бывало… Впрочем, кажется эту я несколько раз встречал раньше. Прижилась, что ли? Между прочим, красивая.
Дама безучастно прошла сквозь стену.
Хороший у меня дом. Слишком большой, гулкий, полный леденящих сквозняков. Безразличный к течению времени, изобилующий тенями, мрачными тайнами и неутоленными стремлениями. Во всяком случае, здесь не скучно. Возьмем, скажем, Василисков квадрат… Или Трясучий виадук… Ну, а про широко известное Око Бездны, оно же Глаз Подземелий, оно же Ход на Изнанку, оно же Колодец душ, оно же Черная Дыра или просто Дыра и говорить излишне.
Призраков опять же развелось…
Я отмахнулся от летучих домовух норовящих почистить мою грязную куртку и услышал низкое подвывание, перемежающееся скрежетом когтей за одной из дверей. Выпустил наружу расстроенного Аргру. Его, наверное, заперли при появлении чужих. Бедный зверь воодушевленно заметался вокруг, изрядно поддавая костяными наростами на спине и лапах. Я мимоходом потрепал колючую шерсть: «Тихо чудовище! Не время для игр…»
Когда-то Оборотни охотились с этими тварями… На людей. Аргра тоже был последним из некогда многочисленной стаи. Я нарек щенка по сходству с наиболее часто издаваемым им звуком «ар-р-гр-ррр».
Аргра затрусил следом, постукивая когтями. Тень его то удлиняясь, то укорачиваясь скользила по шпалерам и выщербленному камню, по кованым решеткам и книжным полкам, пропадала в нишах и набирала густоты под кованными светильниками…
Наконец-то!
Стек со щеколды многорукий сторож, лишь на невнимательный взгляд способный сойти за заурядную тень. На двери выписана руна на основном языке — «страж». Ну надо же… Страж. То ли сторожит границу, то ли стережет темницу. Дверь в мои апартаменты распахнулась с леденящим душу скрипом. Специально настраивал, чтобы до пяток пробирало.
Стоило мне стащить с себя влажную одежду, как Аргра глухо зарычал, вздыбив шерсть вперемешку с костяными иглами на загривке. Амулет на моей шее он не одобрял.
— Как я тебя понимаю, — хрипло пробормотал я, с блаженным стенанием забираясь под душ.
Кровь, грязь усталость, озноб, завихряясь в прозрачных, горячих струях, потекли вниз, исчезая в сливном отверстии. Даже проклятые кандалы, наконец, утихомирились, остыв и обратившись в безобидные побрякушки.
И чего я так разошелся? — утомленно размышлял я, наслаждаясь теплом. Ну, прервали мой отпуск… Что ж, бывает. У иных простых смертных это сплошь и рядом, а мне уж тем более не с руки возмущаться. Я не деньги, я свое существование отрабатываю…
Я мельком представил, что могло случиться, если бы я все-таки потерял контроль. Ой, нехорошо… Из-за такого пустяка?
Помахивая махровыми крыльями, из стенной панели выскользнуло полотенце. Задремавший, было, Аргра щелкнул клыками, тщетно попытавшись схватить ткань за угол, и лениво зевнул, продемонстрировав алую глотку, тройной ряд зубов и раздвоенный язык.
Отполированные до блеска, черные панели ванной комнаты отразили ненадолго молодого человека девятнадцати лет от роду, с сухощавым телосложением пловца, который несколько секунд с брезгливой гримасой растирал кожу под ключицами, словно пытаясь смазать замысловатое клеймо.
Форма осталась без изменений после сегодняшних приключений. Даже свежих ожогов не прибавилось. Боль — она не столько снаружи, сколько внутри.
«Амулет станет его караулить, — говорил кто-то невидимый целую жизнь назад. — Каждая следующая попытка использовать запретную магию будет мучительнее предыдущей. Если он не остановится — амулет его убьет…»
Мне было года четыре, когда на мою шею повесили эту милую штуковину. Сразу после того, как я вывернул женщину, считавшуюся моей няней.
Штуковина мне не мешала, и я ее не замечал до поры до времени, полагая, что так и должно быть. Это была неплохая идея, позволить Оборотню считать себя обычным человеком и растить его среди нормальных детей. Позднее гораздо труднее внезапно возненавидеть тех, с кем дружил…
Повзрослев, в четырнадцать я предпринял сознательную попытку соскочить с крючка. Просто из любопытства. И так хорошо подготовился, что ухитрился заблокировать часть функций амулета и уйти дальше того предела, который предусматривал просто боль. Когда обманутый амулет взбесился, оказалось поздно возвращаться… К счастью, — или к несчастью, — меня нашли и спасли. На память остались выжженные знаки на коже под амулетом и под браслетами. И еще Никка с рыбацких островов.
«Ты истощил терпение амулета, — бесстрастно сообщил тогда маг Мартан. — Теперь он жаждет уничтожить тебя…»
Заметьте «уничтожить», а не «убить».
Что ж, может быть. Но не сегодня.
Волоча за собой край слишком длинного полотенца, я прошел в комнату, совмещавшую собой функции гостиной, кабинета и библиотеки. Там царил холод. В сгустившейся грозовой тьме вспыхивали пока еще беззвучные зарницы.
— Вы мрачны и ничто вас не радует?
Я вздрогнул, уставившись на ожившее некстати «око». Сфера мельтешила красками, сменяя суету ненужных событий, но в центре ее назойливо маячило существо неопределенного пола, оскалившееся в дружелюбной улыбке.
— Пора, пора взять будущее в свои руки!
(Ох, пора…)
— Посмотрите, сколько вокруг жизнерадостных лиц!
(Ну, я бы не стал преувеличивать жизнерадостность, скажем, физиономии Гергора…)
— Теперь настала ваша очередь стать счастливым!
(А вот угрожать не надо…)
Я щелкнул пальцами, погасив сияние «ока». Разошедшийся не на шутку ветер ворвался в открытые окна, стукнув тяжелыми створками, раскидал бумаги по столу. На самый край скользнул невскрытый конверт. Что-то я его раньше не видел… Ветром принесло? С Арина станется вызвать бурю, чтобы доставить срочную почту.
Я разорвал конверт и, с все возрастающим негодованием, прочитал:
«Мир, прости! Вышла нелепая история с гребнем, который ты для меня подправил. Я не успел сделать подарок Эмме. Безделицу случайно увидела Яли. Сам понимаешь, я не мог отказать принцессе! Когда все всплыло, мне пришлось рассказать, что взял безделку у тебя для сестры и не знал, что она зачарована. Понимаю, выгляжу глупо и тебя подставил, но в ином случае мне грозили бы серьезные проблемы. А так обошлось малой кровью. Тебя-то они точно не рискнут трогать из-за такой чепухи. Честное слово, я сожалею, что так вышло. Удачи! Арин».
— Идиот! — с чувством констатировал я. — И я кретин, что поддался на твои уговоры.
Скомкав несчастный листок, я швырнул его в стену, вложив в бросок столько злости замешанной на магии, что, ударившись, бумага рассыпалась в белесую пыль. Амулет с готовностью огрызнулся.
— Увидимся — дам в глаз! — пообещал я, обращаясь в никуда. — Это ж надо — «обошлось малой кровью»!..
Все еще взбешенный, я сбежал по лестнице башни и едва не налетел на мага-смотрителя, явно намеревавшегося навестить меня наверху.
— Гости отбыли?
— Отправил их несколько минут назад, — рот Гергора растянулся в кривую усмешку. — Они принесли искренние сожаления, что пришлось отклонить приглашение на ужин.
Прекрасно. До чего же приятно, когда отбывают гости. Особенно непрошенные и не приглашенные ни на ужин, ни на завтрак. Кивнув, я двинулся прочь, но остановился, услышав негромкое и настойчивое:
— Райтмир, в Синей зале вот уже несколько часов ожидает Аланда Гвай…
— Аланда Гвай? — с недоумением переспросил я.
— Садовница, — любезно подсказал маг.
— А, верно… Она подготовлена к отъезду?
— Да… То есть…
Гергор редко избегал прямого взгляда, но и понять что таится в его глазах было немыслимо. Левую щеку стягивал шрам, что делало всю его мимику фальшивой и неудобочитаемой.
— Выплатите ей жалование и премиальные. Она хорошо справлялась… Вы не забыли, что любой посторонний человек должен покинуть территорию замка до полуночи?
— Разумеется. Она покинет замок сразу же после ритуала.
— Это все?
— Она сожалеет о случившемся и умоляет принять ее.
— О, да… — пробормотал я. — Встреча наша определенно состоится. Подождет еще полчаса.
— Осмелюсь предположить, что она имеет ввиду не совсем такую встречу, — осторожно заметил Гергор, сделав легкий акцент на «такую».
— Нет, — угрюмо отрезал я.
— Я предполагал, что ты откажешь и пытался донести это до госпожи Гвай. На этот случай она умоляла меня передать просьбу. Э-э… «Во имя всевышних сил и человеколюбия» — явно процитировал маг, дернув уголком рта в попытке изобразить печальную (или насмешливую?) улыбку и немедленно стал похож на голодного упыря, демонстрирующего рабочий клык.
— Что она хочет?
— Спрашивает, не могла бы она получить флакон вместо положенного жалования?
Я не выдержал и все-таки засмеялся.
— Это не ко мне. Не думаю, что кто-то из очередников потеснится для этой женщины. Даже во имя человеколюбия.
И зашагал прочь.
Сопровождаемый чередой надрывных жалоб каждой встречной дверной петли и одолев вечно меняющееся количество переходов и ступеней, я, наконец, достиг тепла и света. Кухонь, то бишь. А кухня в любом замке это помещение знатное и знающее себе цену. Здесь витают ароматы сытной пищи, пряностей и чуть-чуть колдовства. Как и на любой нормальной кухне.
Сбитый с ног атмосферой, — горячей, пряной, как густая похлебка, — я опустился на скамью возле стола, переводя дыхание.
«Милорд желает ужинать здесь? Милорду уже накрыт ужин в трапезной…» — голос занозистый, как дощатый слом, проник прямиком в сознание, минуя уши.
В шлейфе неритмичных постукиваний, аккуратно расставив все свои двенадцать длинных, многоколенчатых рук, выкатилась из темного угла громоздкая Кухарка.
— Просто выпить что-нибудь погорячее, — машинально отозвался я вслух, хотя знал, что это необязательно.
«Как прикажете, милорд…»
Долговязое, наскоро сколоченное из грубых деревянных блоков, перехваченных металлическими обручами, чудовище покатилось прочь.
Зато готовит она отменно. И в одиночку замещает целый кухонный штат.
Насыщенный ароматами воздух едва не расплескался, когда Кухарка закружилась, одновременно раздувая огонь, снимая с полки сосуд, доставая бутылки вина и рома, размалывая пряности… Я и моргнуть не успел, как льняную салфетку прижала полная до краев, дымящаяся кружка. Закачалась благоухающая корицей, имбирем и гвоздикой жидкость, баюкая на поверхности ломтик лимона.
Удобно иметь Кухарку, способную читать невнятные пожелания. Просишь что-нибудь горячее — и тебе, к счастью, не предлагают суп.
Пряная, шелковистая смесь, не задерживаясь, скользнула в желудок. Остались на языке и мимолетно хрустнули на зубах крошки специй. Тепло разошлось по венам, разгоняя по телу ленивую истому.
— Еще, — разморено велел я.
— Не самая благоразумная идея, — послышался от дверей голос Гергора. — Тебе потребуется ясная голова.
— Предостережение запоздало, — пробормотал я, искоса наблюдая, как хмурый маг приближается, огибая вросшую в пол мебель.
— Ритуал! — напомнил Гергор, угрюмо заглядывая в мою опустевшую кружку и перехватывая следующую, приготовленную Кухаркой.
— А ведь верно… — с досадой спохватился я. Проклятье!
Вставать следовало помедленнее. Чтобы не придать сумрачным кухонным недрам столь несвойственной им вращательной прыти. Я крепко зажмурился, пережидая феномен.
Какое, однако, везение, что мебель здесь сращена с полом!..
— Тебе нельзя в таком состоянии проводить ритуал! — встревожено произнес Гергор откуда-то, как мне показалось, с потолка.
— Придется рискнуть. Или есть другие предложения? — отозвался я сквозь зубы. Содержимое желудка явственно просилось обратно в кружку. Внутри ему было одиноко.
— Райтмир, это опасно для жизни!
— Опасно для ее жизни остаться здесь после полуночи без метки. Она не гость и отныне не служит замку. Кровники убьют ее, как только обнаружат, — с отвращением процедил я, наконец, обретая почву под ногами. Теперь темные стены вокруг лишь слегка покачивались, поблескивая медной и серебряной чешуей посуды. — Идемте, вам писать протокол. Не забыли?
Я уверенно двинулся к выходу. Ну, почти уверенно и почти к выходу… Отчего-то вело меня в сторону изрядно. А ведь вроде не так много выпил.
— …не поздно снова принять ее на работу, — негромко предложил Гергор, деликатно придавая мне верное направление. Вряд ли моя самостоятельная попытка выйти через стену мимо двери увенчалась бы успехом.
— И не подумаю, — я оскалился во все зубы. — Она оскорбила меня. Как она посмела назвать меня неплохим человеком?
— В Ковене будут в восторге, — Гергор ворчал позади. — Они уговаривали эту женщину целый сезон! Садовники народ балованный, даже Императору смеют отказывать. Кажется, не обошлось без человеческих жертв… Райтмир, задержись на минуту!
Я механически остановился, оглядываясь, и понял, что опоздал, когда увидел воздетую руку Гергора, устремленную прямо мне в лицо.
— Не сметь!.. — только и успел яростно прошипеть я, но жгучая, отрезвляющая волна уже пошла по телу, вызывая тысячи непроизвольных, но весьма болезненных мышечных сокращений.
— Извини, — произнес виновато Гергор, — но так будет лучше для вас обоих…
— А пошел ты, со своим извинениями! — с бешенством выдохнул я, почти физически ощущая, как сквозняки ходят хороводом в моей, внезапно ставшей гулкой, голове.
Очередная дверь пронзительно заверещала.
В Синей зале царила непроглядная тьма, разбавленная лишь зыбким светом ламп, расставленных по окружности. Голубоватое пламя тянулось к верху острыми язычками, подрагивая. В центре круга, опустив голову на руки, напряженно сгорбилась в кресле женщина.
От дверного скрипа она порывисто обернулась, близоруко щурясь в темноту. Женщина не спала, хотя должна была находиться в оцепенении! И видеть она меня не могла, но догадалась верно.
— Господин Юг! — с усилием, явно утомленная долгой неподвижной позой, женщина попыталась встать. — Я так признательна, что вы пришли! Я…
Проклятье! Она должна была спать!
Огненные острые язычки одновременно шевельнулись, еще сильнее вытягиваясь и загибаясь внутрь круга, словно шипы.
— …так сожалею! Умоляю о снисхождении! — восклицала между тем Аланда Гвай, переступая вдоль границы освещенного круга и слепо взирая во мрак за его пределами. Лицо ее, освещенное колдовским огнем, казалось неестественно белым. Кости черепа отчетливо очерчены, а глазницы провалены. Ни дать, ни взять — ходячая покойница. — Мой сын сильно болен. Я согласилась на эту работу только ради надежды на его выздоровление. Пожалуйста, не лишайте его шанса! Я молю о прощении и…
Ценю вашу изобретательность, уважаемый Гергор… Маловероятно, что сонное зелье не подействовало случайно.
— Чего вы ждете? — осведомился я, обернувшись к Гергору, напряженно замершему у дверей. Тот длинно вздохнул и зачастил:
— …с согласия Верховного Ковена магов разрешается разовое нарушение Договора…
Мельком вслушиваясь в угрюмое бормотание Гергора, читавшего формальный протокол, я шагнул внутрь освещенной зоны и лепестки пламени снова пришли в движение, изгибаясь влево, замыкая витое горящее кольцо.
Женщина вскрикнула, бросаясь навстречу.
— …подтверждаю своим именем и знаком. Высший маг Гергор Броневед.
Амулет на моей груди толкнулся и расслабленно затих.
…И все застыло. Тьма разошлась серебряными разводами. Огонь источал холод. Женщина оцепенела и лицо ее, смятое рыданиями, расправлялось, будто листок бумаги. Она безвольно осела на пол.
Разъять человеческую сущность, вынуть лишнее и собрать все заново — давнее умение Оборотней… Занятно, но учил меня проделывать это самый что ни на есть высший маг. Больше некому было, учитывая повальный мор, случившийся среди Оборотней по причине стойкой неприязни к ним всего остального человечества. Обучение это смахивало на попытки змеи спроектировать улей.
«Как я могу научить чему-то того, чья сила противоположна моей, да еще без всяких подсказок? — негодовал маг Мартан. — Я словно треска, которая учит чайку летать! Которая и полет-то видела сквозь толщу вод…»
Но Ковен, разрешивший Мартану позволить последнему из Оборотней вспомнить о своей сущности, надменно отмалчивался. Потому что они ничего не могли поделать. Просто не успевали. Живые библиотеки Оборотней гибли вместе с замками. Потому что Хранители библиотек умирали сразу же, как только разрушалась защита. А победителям доставались трупы…
А если бы Мартан знал, чему и как учить — несчастье с его дочерью Эммой могло не случиться?..
Э, нет, Оборотень! Не выйдет! Можно винить свою неумелость и самоуверенность, упрямство Мартана и отсутствие нужных знаний… Но Эмма осталась калекой по моей вине.
И в любом случае, я уяснил, что хирургия человеческой сути — процесс тонкий и требующий изрядной концентрации. То есть абсолютно не подходящий для моего нынешнего состояния. Гергор принудительно выветрил алкоголь из моей головы, но переутомление никуда не делось.
Не знаю только, почему подсознание выбрало настолько брутальную форму. Чужая память — как плетение пульсирующих жил со вросшими разноцветными кольцами и крюками. Стоит потянуть, как плоть вздрагивает и сочится сукровицей. Слишком много времени Аланда провела на острове, впечатления о жизни здесь успели слиться со структурой ее сознания.
Это всего лишь иллюзия, — твердо сказал я себе, сосредотачиваясь.
Где-то за гранью слышимости судорожно вздохнул и ринулся прочь впечатлительный Гергор.
…Капли разбивались о камни, распускаясь на мгновения прозрачными лепестками. Над головой изредка полыхали беззвучные белые зарницы. Облокотившись о перила выходящей во двор галереи, я раскрыл ладони, ловя горстями дождь. Бесцветная вода стекала по пальцам, а мне все время мерещилось, что она окрашена красным.
Далеко внизу двор пересекла, перебирая коленчатыми конечностями и поблескивая мокрыми боками, карета, смахивающая на раздутого паука на тонких ножках. Ставить ее на колеса в такое ненастье было опасно. В брюхе этого паука дремала женщина, сейчас вряд ли осознающая, что с ней случилось. Карета довезет ее до причала, откуда садовницу заберет плот и переправит на большую землю.
Я забрал кусочек ее жизни. Вырезал, заменив ложной заплатой, маскирующей дыру с изнанки и не позволяющей краям разойтись. Она ничего не вспомнит о Черноскале.
…На кухне по-прежнему царила дремотная атмосфера, но в центре ее, раздражающий и твердый, как камешек, угодивший в бочку с патокой, маячил насупленный Гергор. Ссутулился за столом над кружкой.
Аргра ткнулся вопросительно носом в колено Гергора, махнул хвостом и утробно мурча, угнездился у раскаленной решетки очага, наслаждаться теплом.
— Теперь ваша очередь напиваться? — невесело ухмыльнулся я. Я не жаждал общения, но возвращаться в свои комнаты хотелось еще меньше.
Гергор осоловело покосился. Мутный взор казался замыленным. Но маг был не так уж пьян. Просто ему хотелось считать себя пьяным.
— Иди спать, — посоветовал строго Гергор.
Кому-то из нас.
От кухонного сытого тепла слегка кружилась голова.
— Зачем, Гергор? — я устроился напротив отводящего взгляд мага. — Вы надеялись, что ее мольбы тронут мое каменное сердце?
Маг мрачно поморщился, изуродованная шрамом часть лица осталась неподвижной:
— Мольбы тронули мое сердце. Оно, увы, не каменное. Ее сын тяжело болен, на лечение требуются большие деньги или… чудесные средства. На Черноскале она могла получить либо то, либо другое.
«Тогда тем более ей следовало держать язык за зубами!» — с приступом внезапного ожесточения подумал я. А вслух сухо произнес:
— Ее сын не лучше прочих. А всех бедолаг этого мира моей кровью не спасешь.
— Как раз твоей, может, и спасешь, — Гергор остро и неприятно глянул на меня поверх своей кружки.
Я потянул к себе коробку, что затаилась под брошенным на столешницу сюртуком Гергора. Коробка была разрисована клетками и покрыта потрескавшимся, желтоватым лаком. С глухим стуком посыпались черно-белые камешки.
— Сыграем в перевертыши?
— Самое время. Мало мне сегодня было… перевертышей.
Однако со вздохом Гергор подгреб к себе порцию плоских кругляшей.
Притаившаяся в углу Кухарка выплыла на свет, нагруженная кувшином на серебряном подносе. В мой бокал лениво, тягуче закручиваясь, полилось нечто темное, густое, смахивающее на деготь.
Я поднял глаза. На одном из верхних деревянных блоков, составлявших фигуру Кухарки, было мастерски выточено девичье лицо — с тонкими, красивыми чертами, подпорченными разве что длинной вертикальной трещиной. В нервной пляске отблесков разведенного в очаге огня лицо это казалось еще более печальным, чем обычно.
— Спасибо, — я принял бокал.
Темная насыщенная жидкость горчила и явно тщилась сойти за сильно запоздавший ужин. Не знаю, что именно Кухарка выудила из моего усталого сознания, чтобы сварить эту смесь, однако я с наслаждением выхлебал ее без остатка, наблюдая за нехотя цедящим выпивку хмурым Гергором.
— Не увлекайся, — пробурчал он, когда я потянулся за второй порцией. — Или лучше красного вина выпей. Полезно для кроветворения.
Гергор повернул первый камешек черной половиной и положил на клетчатую доску.
— На вас возложили заботу и о качестве моей крови? — язвительно восхитился я. — Какой оттенок предпочитают вампиры в этом сезоне? Может быть, чесночный?
От чесночной плетенки, висевшей над нами, оторвалась и запрыгала по столу серая головка. Судя по звуку — каменная.
— Зубы сломаешь, — Гергор перехватил чесночину и швырнул ее в огонь. Полыхнуло зеленым. — Если бы не твой отъезд, можно было бы отложить. Но они захотят очередную порцию во что бы то ни стало. За ночь отлежишься, а там, в крайнем случае, еще в самолете выспишься.
— До слез тронут заботой… — хмыкнул я, выкладывая свои камни белым боком вверх.
Худая, выбритая до синевы здоровая щека мага дернулась. Он подпер ее ладонью, уставившись на меня косо и неприятно. Глаза у него странно порыжели, отражая огонь. Хотя на самом деле были, кажется, светло-серыми.
…Единственное, что более-менее удалось сделать имперским магам с побежденным Черноскалом — это разрушить центральную защиту замка. Это было равносильно лишению человека нервов и иммунной системы. С тех пор, как замок вновь стал обитаем, пришлось потрудиться, чтобы восстановить хотя бы часть системы его жизнеобеспечения. А в качестве средства, подавляющего иммунитет замка, здесь постоянно проживал кто-нибудь из имперских магов. Нежеланный, но обязательный гость.
Таким обязательным гостем в последнее время был высший маг Гергор, сосланный на Черноскал за какую-то, надо думать, серьезную провинность.
— …жаль только, что забота эта продиктована беспокойством о неиссякаемости источника бесценной жидкости, а не о моей скромной персоне, — завершил я фразу под тяжелым взглядом Гергора.
— Неразумно судить от мотивах других, исходя из параметров собственного эгоизма, — белый камешек перевернулся черной стороной.
— Увы, это единственный доступный мне источник. Положительных примеров недостает.
— Здесь такая обширная библиотека. Советую посмотреть труд о «Безупречном Зеркале» или «Сагу о белых Путниках». Пример похвальной жертвенности во имя человечества.
— Я почитаю, — пообещал я сумрачно. — Вот как только вернусь из очередной принудительной ссылки для общественной пользы, так сразу и подумаю о добровольной благотворительности.
И в свою очередь сделал ход, забирая камень противника. Гергор шевельнул бровью, усмехнулся одобрительно и погрузил нос в кружку. Пока ничья. Но ненадолго.
Кухарка, лязгая, проплыла мимо и, ловко подцепив крюком, сняла с огня медный котелок. Сосуд, поблескивая золотым боком, переместился на подставку в форме неестественно свернувшегося дракона. Из котелка пахнуло мятой.
Гергор проследил взглядом поверх чашки за перемещением Кухарки и вдруг сознался:
— Я пытался снять с нее чары. Несколько раз… Но основные узлы заклинаний на изнанке. Ее зачаровал кто-то из Югов, верно?
— Кто ж еще, — я рассеянно поболтал остатками жидкости в своей чашке. Хотелось добавки, но отчего-то обычно расторопная Кухарка медлила, застыв возле очага. — По семейной легенде — ее прокляли.
— Собственно, на этом острове все кем-нибудь когда-нибудь да прокляты. Иначе, что мы тут вообще делаем? — Гергор, подумав, передвинул черные камни. — А ты не пробовал снять ее заклятие?
— Зачем? — равнодушно откликнулся я, изучая позицию на доске
— Хотя бы из любопытства.
Вот что действительно любопытно, так это то, что про милосердие Гергор даже не заикнулся.
— Я не настолько любопытен… К тому же она может оказаться знаменитой Ядовитой Девой, на совести которой тысячи отравленных. И к проблеме с садом прибавятся хлопоты с кухней. Или вы возьметесь стряпать сами?
— Она может оказаться просто несчастной девушкой, некстати подвернувшейся раздраженному Югу. Или отказавшей ему.
— Югам не отказывали… Впрочем, отчего бы вам не обратиться с заявкой в Ковен? И у меня не будет выбора, — я демонстративно сцепил обе руки перед собой в замок. Чтобы из расстегнутых манжет выскользнули тускло блестящие браслеты.
На него это не произвело впечатление, как и на дракона. Отчего-то на всех, кто сам не носил такие украшения, они должного впечатления не производили. Только и дождешься в ответ пренебрежительного движения подбородком. Чепуха, мол.
— Выбор есть всегда. Когда у тебя есть желание нарушить запрет, ты его нарушаешь, — с нажимом возразил Гергор. — Несмотря на боль.
Теперь настала моя очередь кривить губы:
— Вы правы. Выбор у меня есть. Только лимит его ограничен. Так что приходится экономить.
— Удобно. Для безразличия выбора не требуется, верно?
— Зато безразличие не плодит призраков несбывшегося и не населяет замок привидениями в красном.
Попал! Гергор нервно дернулся. Едва заметно, но из его кружки плеснуло на стол. И камешки, утвердившиеся на своих линиях, сползли от неловкого движения пальцев.
— Да, — после заминки сухо согласился он. — Безразличие вообще ничего ни в кого не вселяет.
— Оно не лицемерит. Как те, кто пьет «живительный сок», предпочитая не вспоминать, из чьих жил его выкачивают. Как те, кто принимает мое содействие, но не способен вовремя закрыть рот. Равнодушие честно молчит.
— Как ты сам? — вставил Гергор невзначай.
Я почувствовал, как непроизвольно изменился в лице, не сумев скрыть боль от ответного укола. Усмехнулся, принимая поражение.
— Что бы я ни делал — все вокруг уверены, что от моей смерти они выиграют больше… И не забывайте, не я ввел эти правила, а ваши же коллеги, — заметил я и добавил мстительно: — Кстати, о правилах — утром организуйте поиски по периметру. Там может появиться пустоголовый. Тоже своего рода борец за справедливость.
— Кто?! Ты знал и не остановил его?
— Выскочить из кустов и сказать «бу»? Да и с какой стати? Что мне за дело до очередного дурака, готового на все? Обязательно при моем непосредственном участии. Подвиги совершать, похитителям мстить. Лишь бы не дочку воспитывать.
— Какую еще дочку… — начал было Гергор недоумевающее, осекся, услышав бой часов.
Полночь! Каждый удар невидимого хронометра отдавался легким сотрясением воздуха, словно по замку прокатывалась волна, ощутимая только живыми, потому что даже вино в чашках не покачнулось.
И с последним отзвуком раздался ликующий, беззвучный, однако пронимающий до самой последней жилки, вопль освободившихся кровников. Хаотичная многоголосица сплелась в единую, мутящую сознание Песнь, которая, к счастью, так же стремительно растаяла в ночи. Кровники вышли на прогулку.
— Проклятье! — Гергор, щелкнул пальцами и мучительно содрогнулся, изгоняя из себя хмель. Затем взглянул на меня трезво и сердито.
И серые человеческие глаза вдруг стали желтыми, лисьими, и сразу же перетекли в круглые, чаячьи, а затем зрачок расползся вертикально… Когда в глазницах мага завращались мутные, слепо-пристальные, паучьи гляделки я, не выдержал, и отвернулся.
Не люблю высшую магию. За прямолинейность.
Лучше рассматривать сводчатый потолок, теряющийся во мраке, балки с друзами окаменевшего лука и чеснока, связки кукурузных початков, веники загадочных трав.
— Нет никого, — с облегчением констатировал Гергор после длинной паузы. Левый глаз его все еще заливала глянцевая чернота, и можно было даже издали разобрать перевернутое отражения слякотной дороги и издерганного непогодой леса. — Похоже, у них хватило благоразумия повернуть восвояси.
— Занятно вы это делаете, — пробормотал я. — Зверюшками пользуетесь?
— Да всем, кто попадется.
— А Оборотней ругают за бесцеремонность, — я вспомнил парящих далеко вверху кривоклювов. Или любопытного краба на побережье…
Гергор странно шевельнул изуродованной щекой и машинально прижал ее ладонью. Свободной рукой повел по дубовой столешнице, выскобленной до оттенка, не позволяющего отличить следы разлитой подливы от потеков крови или пятен ядов.
— Оборотни перекраивали суть живого под себя. Мы всего лишь одалживаем ненадолго.
— Чтобы шпионить за Оборотнем? Увлекательное занятие, подглядывать, верно? — хотелось сыронизировать, а получилось как-то подавленно.
— Смотря за кем. За тобой, например, не особенно.
— Это почему? — от неожиданности уязвлено осведомился я.
— Потому что ведешь себя предсказуемо. Особенно с тех пор, как уехала эта островная девица, — с нарочитой резкостью ответил все еще мрачный Гергор. Он хотел меня задеть и ему это удалось. Я внутренне вздрогнул от второго укола и констатировал желчно:
— Высоко сидим, далеко глядим…
— Разумная предосторожность. Вы могли наплодить неучтенных Оборотней. — устало возразил Гергор. — К тому же, за тобой глядят другие, — и он вскользь ткнул пальцем в сторону невидимого шара, запертого в крошечной комнате над холлом замка. — Мое дело за территорией присматривать.
— Много насмотрели?
— Достаточно, чтобы понять, что ничего в тебе не понимаю. Я прожил в Черноскале не один день бок о бок с тобой, но до сих пор не могу разобрать, что ты такое.
— Звучит интригующе, — заметил я. — Рекомендую, как начало будущих мемуаров.
— Избито, — усмехнулся Гергор, но с заявленной темы не свернул. — Вот не далее, как сегодня, на маленьком островке под названием Поганый я лицезрел весьма примечательный эпизод незапланированной встречи, в результате которой одна из сторон обратилась в паническое бегство в весьма смятенных чувствах.
— Совершенно рядовой эпизод, — вежливо заметил я. — Каждый день кто-нибудь с кем-нибудь встречается, и очень часто во время расставания одна из сторон бежит в смятенных чувствах. Вот, скажем, встретили вы в темном переулке грабителя или на лугу — бодливую козу…
— Грабитель заберет наличность, а бодливая коза, возможно, вырвет клок из штанов, но они не в силах изъять из головы даже память о нашей встрече.
— Ну, так даже гуманнее, верно? Вы не станете переживать о том, чего не помните?
— Ты мог убить их, но отпустил. Позволил даже взять лодку, а сам отправился вплавь. Почему?
Я неопределенно повел плечами.
— До сих пор сожалею об утраченной возможности.
Но Гергора так просто с толку не собьешь:
— Я знаю, ты навещаешь деревню на побережье, чтобы ставить знаки защиты от кровников. Зачем? Беспокоит судьба этих людей? Может, детей?
— Дети — забавные существа, — я не стал отпираться. — Мне кажется, мы могли бы с ними поладить. Они не испытывают страха по отношению ко мне. Во всяком случае, страха смешанного с корыстью, как их родители.
— Тогда рекомендую тебе поладить с нашим сегодняшним гостем.
— С этим насморочным? — я невольно хмыкнул, вспоминая вечернего визитера.
— Это я рекомендовал Ковену сменить посыльных. Даже мне надоело, что присылают или надменных праведных снобов, или безнадежных трусов, которые только и ждут провокации. Это, в конце концов, раздражает любого. Как я заметил, тебя особенно. Вот я и позаботился…
— Весьма признателен. Но, по-моему, он чего-то все же боится.
— Летать и плавать. И быстро ездить. У него страшенная морская болезнь и аллергия практически на все вокруг. Так что ему забот с собственным насморком хватает. Конкуренции с сенной лихорадкой даже тебе не выдержать.
Я изобразил вежливую улыбку.
В разреженной, как постный бульон, тишине стал слышен мерный стук, доносящийся из дальнего конца кухни. После дождя там всегда просыпается источник живой воды, сочась крупными прозрачными каплями в каменную, резную чашу. Вода настоящая, живая, только ядовитая. Оживляет и тут же отравляет. Такая вот неприятность.
— Я знаю, что раз в сезон один из флаконов с твоей кровью отправляется на дальний архипелаг, где прозябает несчастная старуха, твоя бывшая кормилица. Лишь кровь Оборотня способна унять боль вывернутой… Она ведь пыталась убить тебя?
Пыталась.
Мне исполнилось четыре года, когда моя няня перерезала мне глотку. Из самых благих побуждений, разумеется. Стремясь облагодетельствовать человечество вообще и свою семью в частности. Если бы рядом не оказался имперский маг Мартан — все было бы кончено…
Я ее вывернул. Не осознавая толком, что делаю. Испугался. В тот миг, когда добрая няня вдруг обратилась в страшное чудище, окутанное призрачными протуберанцами страха и злости, со стальным зубом-ножом в руках. Разве ребенок успеет разобраться, что он видит наяву, а что — с изнанки?
— И мне известно, чего стоило тебе разрешение изымать драгоценную дозу для нее. Ты прогнал женщину, которая всего лишь проявила малодушие. И, тем не менее, лечишь ту, что хотела убить тебя. Слова страшнее, чем действия?
Я надменно скривился.
— Не ваше дело. С чего вы взяли, что я помогаю старухе? Возможно, я всего лишь хочу продлить ее мучения.
— Возможно. Но все-таки, почему ты отнесся к ним по-разному?
— Мой ответ что-то изменит?
— Смотри, — вместо ответа Гергор повел подбородком в сторону, — она плачет…
По щекам деревянного лица Кухарки, из трещины, медленно сочились и скатывались прозрачные, маслянистые капли, оставляющие поблескивающие дорожки.
— Наверняка, вездесущая садовница провела немало времени и на кухне, — хмуро высказал я догадку. — Есть в замке хоть кто-то, кому эта милая женщина не запала в сердце?
— Это тепло от огня, — возразил вполголоса Гергор. — Дерево насквозь пропитано смолами, вот они и выходят наружу.
Может, и так. Огромный, выполненный в форме оскаленной пасти очаг дышал жаром, словно дремлющий дракон. На своей задней стенке он до сих пор хранил выжженный силуэт чего-то многорукого и еще более черного, чем вековая сажа.
Гергор задумчиво покатал по столешнице кусочек хлебного мякиша. На гладких, черных и белых скулах игровых камешков горели искры.
— Так ты не ответишь?
— Я скажу вам, что мною руководит, в обмен на вашу историю. Почему вы сюда угодили? Вот уже почти два года вы здесь живете, а так ничего и не рассказали.
— Идет.
Маг колебался даже после того, как дал согласие. По худощавому лицу пробежали тени.
— Во время зачистки развалин на Вольном архипелаге я убил своего близкого друга… Принял его за оборотня. — Гергор пытался усмехнуться, вышло неубедительно.
Старые города на островах Вольного архипелага давно брошены и заселены нечистью. Ковен год за годом расширяет «чистую» зону, надеясь вернуть земли людям. В чистках время от времени принимают участие практически все боеспособные высшие маги. Несколько раз привлекали и меня. Мероприятие рискованное и там случается всякое.
Поэтому я небрежно пожал плечами:
— Ну и что?
— Утром того несчастливого дня мы с другом сильно поссорились.
— Из-за женщины, — по наитию предположил я, вспомнив даму в красном.
Гергор не поднял взгляда, но брови сошлись к переносице.
— Именно. Мы любили одну и ту же женщину. Она выбрала его.
— И вы не смогли смириться?
— Накануне я узнал, что на свидания с этой женщиной мой друг ходил в моем облике…
Я поразился. Рот Гергора выгнулся жесткой скобкой, шрам жестко стянул лицо:
— Ну да. Надевал ложный «лик». Алива не обладала… не обладает магическим даром и не заметила фальшивку.
— То есть внешность ей нравилась ваша, а все остальное…
Гергор посмотрел так, что я невольно замолчал.
— Я думал, что убиваю оборотня, — сухо продолжил он. — На самом деле, наверное, так оно и было. Во всяком случае, для меня с тех пор мир и впрямь перевернулся. Я лишился всего. Друга, любимой… привычной жизни и возможности заниматься тем, что действительно умею. Так что предания не лгут. Убьешь Оборотня — перевернешь мир.
— Отбудете свой срок здесь и вернетесь прощенным. Все будет, как прежде.
— Уже нет. То, что осталось — всего лишь тени на обороте листа. Ни красок, ни силы. Вроде фантома того… той, что по-прежнему живет далеко. И сожаление, что случайность определила исход. Надо было просто вызвать его на поединок, — с чувством буркнул Гергор и шрам на его щеке заметно потемнел.
Я рассеянно покрутил в пальцах черно-белый камешек:
— Это трудно?
— Что?
— Не поддаваться соблазну.
— Которому? — напряженно осведомился Гергор, делая вид, что тоже увлечен пустой кружкой.
— А в Ковене заседают садисты. Прислать вас сюда, дать ключ к цепям Оборотня… И наблюдать, сколько вы готовы терзаться прежде, чем соблазн станет слишком велик… Или они не знали о женщине?
Гергор не проронил ни слова. Дно кружки от такого тяжелого взгляда должно было вывалиться на стол.
— А ведь это можно организовать, — вкрадчиво произнес я, наблюдая за костенеющей физиономией собеседника. — Всего лишь небольшое воздействие, даже узор менять не надо. Так, внести легкие коррективы, и она забудет…
— Спасибо, — слегка осипнув, но твердо перебил маг, поднимая, наконец, на меня совершенно ясный взгляд. — Ты очень любезен. Но советую еще потренировать навыки искусителя. Желательно на других объектах.
Я беззвучно засмеялся. Все-таки он занятный экземпляр, этот маг Гергор.
В тишине стали различимы шуршание и тихий скрежет, доносившиеся из-под сводчатого потолка. То ли все еще бушует стихия снаружи, то ли местные обитатели гнездятся.
— Теперь твоя очередь, — предложил маг.
— Я передумал, — скучно сообщил я, отодвигая свою опустевшую кружку.
— Мы же договорились! — обида в голосе мага была по-детски искренней.
Кто бы мог подумать?
— Я солгал. Вы забыли? Я — Оборотень. Они не сдерживают обещаний.
Гергор напрягся. И без того худое лицо осунулось еще больше, а глаза разгорелись ярче. Кажется, маг даже намеревался вспылить, но через мгновение успешно взял себя в руки. Усмехнулся не без горечи и сказал беззлобно:
— А и верно. Я сам виноват. Действительно забыл, с кем имею дело. Ты настолько походишь на человека, что временами трудно помнить о чудовище.
— Двусмысленно, но польщен.
— К твоим услугам, — он слегка поклонился, не поднимаясь с места. И хмыкнул: — Хотя, пожалуй, это можно рассматривать и как оскорбление.
— Тогда так: польщен. — Я мысленно запнулся, подбирая подходящий перевод. — Иное оскорбление всего лишь обратная сторона комплимента.
— К вашим услугам! — Гергор усмехнулся еще шире, но уже невесело. И к моей мгновенной досаде, он подобрал нужный оборот без малейших размышлений.
Вежливая фраза, облеченная в многозначительность основного языка превратилась в вызов на поединок. Можно принять, можно пропустить мимо ушей. А можно просто воспользоваться удобным случаем:
— А вы сами никогда не хотели убить меня? Решите сразу все свои проблемы.
— Соблазнительно. Однако, в мои обязанности не входит чье бы то ни было убийство.
— Наверное, это трудно — знать, что можешь осчастливить все человечество разом, но при этом не решаться нарушить традиции.
— По-твоему, не убивать себе подобных — это всего лишь традиция?
— Убивают же врагов.
— Что это на тебя нашло? Продолжаешь оттачивать мастерство искусителя? Так тебе до твоих предков еще расти и расти.
— Вы же посоветовали тренироваться.
— Мне, к сожалению, известно, что просто убить Оборотня — мало. Бастардов Юги и прочие семьи наплодили немало, всех не отследишь… «Лишь там последнему Оборотню закрыть глаза, где пробудился первый», — без энтузиазма процитировал Гергор «Перевернутую книгу». — А волочь тебя до алтаря мне, право, лень. Ты же сопротивляться будешь.
— Хм… — я заговорил медленно, всматриваясь в лицо собеседника. — Скажите, а в ваши обязанности входит спасение моей жизни, если что-то на вверенной вам территории пойдет не так? Или вы позволите мне погибнуть, а благодарное человечество скажет спасибо?
Гергор помолчал, изучая трещины на своей кружке. Физиономия его отвердела, но под кожей густо разлилась горячая краска. Словно карамельный леденец — сверху тонкая корочка, а под ней еще не застывшая, обжигающая мягкость.
Он не проронил ни звука, поэтому я настойчиво продолжил.
— Сегодня в лесу со мной произошел странный эпизод. И на Поганом острове. И у Барьера…
Гергор продолжал угрюмо молчать, намереваясь, видимо, высверлить взглядом на опустевшей чашке дополнительный узор. В другой вечер я, может, и подержал бы паузу, любуясь терзаниями принципиального имперского мага, но сегодняшние развлечения уж слишком затянулись. Неимоверно хотелось спать.
— Пойду, пожалуй, — произнес я, не дождавшись ответа.
Гергор сделал неопределенный жест кистью, так и не подняв глаз. Аргра, звучно зевнув, двинулся следом за мной, цокая когтями по камням.
— Да, кстати… — я остановился. — По поводу «почему»… Потому, что садовница хотела получить все, оставшись в стороне. А моя несостоявшаяся убийца решилась прийти с ножом сама. Это поступок.
Гергор вдруг словно проснулся:
— Ах, вот еще что… — он быстро провел рукой над игральной доской, переворачивая угодившие в «капканы» камешки. Белое обращалось черной половиной.
Я потерпел сокрушительное поражение в игре. Даже Аргра это понял, иначе с чего это он так ухмыляется, вывесив алый язык?
…В изголовье кровати, положив заостренную головку на угол подушки, дремала хрустальная змея. Ее длинное тело, собранное из прозрачных сфер, напоминало нитку слишком крупных бус.
Я вытянулся на кровати навзничь, и змея, выжидательно приподнявшая безглазую голову, проворно заскользила по простыням, добираясь до расслабленного предплечья. На мгновение застыла, изогнувшись и покачиваясь, и на кончике изящно вытянутой головки проклюнулось длинное металлическое жало.
Момент, когда игла вошла в вену я не почувствовал. Только несколько секунд, борясь с сонливостью, безразлично наблюдал, как хрустальные шарики один за другим постепенно меняют цвет, наливаясь темным багрянцем. Покраснела едва четверть, когда я провалился в сон.
…похвально Ваше намерение, юный друг, изучить древнейший из ныне существующих языков. Однако прежде, чем приступить к занятиям, напомню Вам, что язык сей коварен, и не прощает легкомысленного отношения. Не зря именно его избрали для общения враги рода человеческого, ныне сгинувшие Оборотни. Многозначие зачастую оборачивается затаенной ложью…
…приведем следующий пример. Прочтем дважды, поставив разный по значению акцент: руны «основнЫе» или руны «оснОвные». В первом случае речь идет всего лишь о том, что руны являются преобладающими в написании слов. Во втором, что руны относятся к категории изначальных, тех, на которых базируется основа языка.
Есть и более сложные примеры с не столь явным смыслом. Скажем, «вода». Первое значение — жидкость. Второе — то, что утоляет жажду, как в прямом, так и в переносном смысле. Третье — источник жизни.
«Твердыня» — 1. Архитектурное сооружение, строение, крепость, 2. Переносное значение «крепкий орешек», 3. Тайна; то, во что не проникнуть…
«О лингвистическом коварстве языка Основ». Учебное пособие.