Размахнувшись, будто кисть с узловатыми пальцами, ветка увесисто шлепнула меня по лицу и вдруг впилась растопыренными сучьями в щеки и лоб, чудом не задев глаза. От боли и неожиданности я взвыл, шарахнулся и угодил прямиком в объятия другого растения. Оно живо стиснуло мои ребра и дернуло вверх с такой силой, что, ободрав спину о кору ствола, я только и смог, что отчаянно затрепыхаться, болтая ногами.

Проклятье!

Жесткие древесные пальцы тщетно попытались раздавить череп, затрещали от натуги, затем соскользнули вниз, сомкнув хватку на шее. Я вцепился в сучья, пытаясь разжать тиски.

— А-а! — хриплый вопль сам собой сорвался с губ.

Лес вокруг отозвался угрюмым и угрожающим шелестом. Что-то обвилось вокруг колен, дернуло. Растянутый хребет пронизало болью.

— Эй… кто-нибудь!

Сдурел? — мелькнуло в мутнеющем сознании. — Какой еще «кто-нибудь» на Черноскале?..

Отчаянно извернувшись, я высвободил руки и, напрягшись изо всех сил, слегка разжал шершавое кольцо вокруг шеи. Жадно вдохнул, успев заметить, как бурно колышутся ветви вокруг, выпуская из сочной листвяной зелени крючковатые черные когти.

Ох, не зря живые леса славятся своей свирепостью. Каждое дерево в таком лесу подбито на обороте реальности душой настоящего хищника.

Ну, все… Не вырваться.

— …сейчас! — донеслось слева. — Я сейчас… Держитесь!

В шлейфе треска и шороха на лужайку выбралась немолодая женщина в полотняном комбинезоне, с корзиной рассады наперевес. Бросилась ко мне, отшвырнув корзинку, и бесстрашно вцепилась в листву хищного дерева. Принялась отдирать одну за другой древесные лапы.

— Да как же это случи… — и вдруг она замерла, переменившись в лице и приоткрыв рот в изумлении.

Ага, узнала. А кого еще она ждала вот так запросто встретить в здешних зарослях?

— Вы?! — женщина отступила.

Самое время для формальностей…

Кровь ползла по лбу, веки сделались липкими. Жесткие древесные персты впились под подбородок, стиснув глотку. Каждый вдох давался неимоверным усилием.

В воздухе по окоему лужайки обозначились вытянутые риски-стяжки. К глухому пульсирующему стуку в моих ушах примешалось низкое гудение. Кровники встрепенулись, почуяв кровь.

Садовница тоже вздрогнула, тревожно оглянулась.

— Помо… помогите же, — просить о помощи было унизительно. Еще унизительнее было то, что помощь мешкала.

Женщина медлила, прекратив боязливо озираться и уставившись на меня снизу вверх. Ветви она не выпускала, скомкав в ладони истрепанные листья, и агрессивное дерево притихло, но хватку не ослабило, будто злобный сторожевой пес, почуявший на холке хозяйскую руку.

Что ж… Приглашенная садовница явно не зря ела свой хлеб. А вот я даже имени ее не помню.

— Я… — она переступила с ноги на ногу.

Чего эта идиотка ждет?! Удушье подкатывало, отдавая горечью и медным привкусом.

— Мне так жаль…

— Мне тоже, — сипло согласился я. — А теперь не могли бы вы… Эй! Куда?!

От изумления я и вовсе задохнулся. А может от того, что злобный клен (или это был платан?) вновь сдавив мое горло клещами, едва садовница разжала руки и сделала еще шаг назад. Будто сворку спустила…

В глазах стемнело. Через дымку я еще видел, как женщина пятится, спотыкаясь и прижимая руки к груди. Застывшее лицо ее белее мела. А потом садовница резко оборачивается, когда на полянку выскакивает еще кто-то…

…— Как же это вышло? — угрюмо сопящий маг Гергор обирает с меня налипшую листву, избегая касаться испачканной кровью.

Прежде живописная полянка истоптана, густо усеяна рваными листьями, наспех наломанными ветками и косо изрубленными сучьями. Потрепанные деревья скучно шелестят вокруг, выставив свежие культи нижних веток. Разве можно нанести такой внушительный урон древесным хищникам простым кинжалом? Оказывается, можно… Взявшийся, было, морщинами воздух разгладился. Кровники вернулись в логово. Крови для них пролилось слишком мало.

— Хотелось бы и мне это понять, — я обогнул мага, присматриваясь к стволу того дерева (все же клен), которое затеяло нападение. Растрескавшуюся кору наискось покрывала штриховка глубоких и явно свежих царапин. Будто зверь драл здесь когти. Да и соседние стволы пострадали.

— Их разбудили? — Гергор встал за спиной, тоже пристально разглядывая учиненное безобразие. — Совсем недавно… Вон, еще сок не застыл.

— Угу, — я провел пальцем по светлой царапине. Палец увлажнился. Дерево покалечили всерьез, еще до того, как я стал барахтаться здесь в плену его объятий.

— Кто-то шел прямо перед тобой.

— Кто? — я испытующе глянул на Гергора.

Маг-смотритель замка Черноскал ссутулился, но взгляда не отвел. Узкое лицо, обезображенное шрамом, было скупо на мимику, так что попробуй угадай, о чем он думает.

— Как вы оказались здесь так быстро, Гергор?

— Услышал шум, — последовал лаконичный ответ.

— А что вы делали в лесу?

— Гулял, — хладнокровно сообщил он.

Я поморщился, прижимая ладонь к намятому ветвями боку. Садовница сидела поодаль, подобрав под себя ноги, положив сцепленные пальцы на колени и выпрямив спину. Улыбалась смиренно и отстраненно, ожидая своей участи. Хорошо хоть бежать не пытается, или растения науськивать…

— Это не она, — проследив направление моего взгляда, понять, о чем думаю я, Гергору легко.

Конечно, не она. Хотя, возможно, теперь уже жалеет, что не ей пришла в голову столь удачная мысль покончить с Оборотнем раз и навсегда. А почему, собственно, не пришла? Я вдруг вспомнил смятение на лице женщины, когда она поняла, кто именно угодил в ловушку. Сколько мгновений она потратила на колебания, прежде чем принять решение? Да речь даже о минуте не шла! Меньше, чем мне понадобится, чтобы пересечь поляну и встать перед ней.

Садовница подняла напряженное лицо, едва моя тень упала на ее руки.

— На вашем месте я бы покончила с собой, — она кротко моргала. — Господин, вы неплохой человек и должны понять все благородство подобного поступка.

Ну, знаете…

— На вашем месте я бы немедленно уволился, — сухо отозвался я, щурясь на солнце. — Думаю, не мне вам объяснять разумность подобного поступка.

Лицо садовницы обмякло, губы заметно дрожали. Она, помедлив, поднялась.

— Господин, я не желала вашей смерти. Просто…

Все у них «просто».

— Вы просто пожелали воспользоваться моментом. Убирайтесь!

Женщина поклонилась, машинально вытерла ладони о комбинезон, подхватила корзину с рассадой и зашагала в сторону замка. Вялые ростки растерянно кивали в такт ее походке. Я скрючил пальцы, выбросил руку вслед уходящей, будто намереваясь сцапать ее за лямку комбинезона, и так же резко дернул сомкнутый кулак назад. Садовница оступилась, но обернуться не осмелилась.

В моей ладони копошилась, истаивая, мятая тень метки.

— Это мог быть и зверь, — Гергор, пучком травы очищавший лезвие кинжала от древесного сока, полюбовался на солнечных зайчиков на клинке и вернул нож за пояс.

Криво усмехнувшись, я тоже обмахнул ладонь о штанину, избавляясь от следов метки. Не дождавшись ответа, Гергор кивнул и двинулся прочь. Высокая, сутулая фигура мага последовала за садовницей, то ли оберегая, то ли конвоируя.

…Колючки продолжали мстительно цепляться за одежду, пока я огибал замок по периметру, но чем дальше от места сражения — тем с меньшим вдохновением. Кто растревожил лес вокруг замка? Тот, кто знал, что к старым конюшням я хожу напрямик, по лесной тропе… И это точно был не зверь.

...За крепкими стенами конюшни гортанно перекликались взволнованные крестокрылы. Невольно подобравшись, я шагнул через порог, окунувшись в смесь запахов — зверья, насекомых, дубленой кожи. Крестокрылы дружно уставились на меня мерцающими глазами.

В обширном помещении пустовали все стойла, кроме трех.

— Ко мне! — я жестом привлек рыжеватого зверя. Тот степенно вышел из загородки, скрежеща когтями о каменную кладку на полу.

Плеснулись огни в светильниках, заправленных огненным маслом. Под гулким сводом обозначилось размеренное копошение. Будто сама собой соскользнула с крючка сбруя, легло на спину крестокрыла седло, зашуршали ремни подпруги.

Я разглядывал мыски своих сапог. Чары, сплетенные моими предками, исправно действовали, но порядком нервировали. Если верить слухам, то к каждой здешней вещи на изнанке пришита душа живого слуги. Но лично мне никогда не хватало духу проверить, так ли это на самом деле…

Опять же на штате приходится экономить.

С облегчением, я вывел крестокрыла наружу. Нагнувшись, зачерпнул воду из поилки и плеснул в лицо, смывая кровь. Рассыпавшиеся по камням розовые капли впитались, будто в чернозем, без следа. Дверь конюшни отчетливо скрипнула.

Раздраженный крестокрыл нетерпеливо разводил верхние кожистые крылья, скреб ороговевшими кончиками, поднимая сор с земли, а стоило сесть в седло, как скакун сорвался вверх, с треском раскрывая перепончатые подкрылки и сразу же переходя в затяжной прыжок-полуполет.

…Первая из вереницы повозок тяжело покачивалась на рессорах, несмотря на воздушный пояс вокруг ее корпуса, от которого непрерывно трепетали покрывавшие груз полотнища. Сидевший на облучке возница пристально глядел вперед, словно ожидая от далеких пока построек коварного рывка навстречу.

Бедняга аж подпрыгнул, когда я вылетел ему наперерез. Но, рассмотрев, слегка успокоился. Парень верхом на крестокрыле его явно не так впечатлил, как какое-нибудь порожденное воображением мглодышащее чудовище.

— Погодь! — позвал повелитель воздушных телег, приглаживая шевелюру, стоящую дыбом от сквозняка. — Ты от замка что ли? Я правильно еду? Мне в Черный Оскал надо.

— Неправильно, — отозвался я.

— Как это неправильно? — обиделся возница. — Дорога ж одна. И вон замок виден.

Чего тогда спрашивать? Чтобы взбодриться звучанием человеческой речи?

— Этот замок называется Черноскал.

— Ну, а я про што? — простодушно удивился собеседник.

Замок Черноскал располагался, как водится, на вершине черной скалы. Отсюда и название. Одним словом. А не двумя, как норовят разделить местные — «Черн оскал». Впрочем, может, в их трактовке наименования замка и есть изрядная доза здравого смысла?

— На территорию замка без разрешения не пропустят, — предупредил я, не вдаваясь в филологическую дискуссию.

— А у меня есть, — хлопотливо полез по карманам возница, вытянул бумагу со светящейся печатью, бережно разгладил, избегая прикасаться к сверкающей блямбе. — Только что-то не видно никого. Где предъявлять-то…

— Скоро уже, — многозначительно пообещал я.

И что-то в интонации показалось ему зловещим. Возница прозорливо насторожился. Наспех замытые царапины на моей физиономии, видно, добавили ему беспокойства.

— А ты сам чего тут… Разве можно?

— Мне можно.

— А ты не… — запоздало спохватился возница, разом осипнув.

— Ни в коем случая я «не», — сообщил я со всей возможной искренностью. И доверительно пояснил: — Их можно сразу отличить. У них оскалы, как и сказано, черные. А у меня — нет! — И я продемонстрировал безукоризненно белоснежный собственный оскал.

Затем, тронув пятками, погнал крестокрыла прочь. С дороги я сразу же свернул: если появился один чужак, значит, прибыл плот, и к замку вскоре потянутся остальные возы с припасами. Или с гостями.

Зверюга покорно взметнулась ввысь, ненадолго выходя в полуполет и поднимаясь над ершистым одеялом нарочито дремучего леса, продернутого ленточкой единственной дороги.

Ну, так и есть — внизу, на причале копошение и шевеление. На волнах грузно покачивался громадный плот, вокруг которого суетились люди. Над плотом планировали освобожденные от сбруи парусники — здоровенные, снежно-белые, крикливые. Ветер разносил их пронзительные трели.

Я прикрыл глаза ладонью от солнца, рассматривая беготню внизу. Ох, не нравится мне это…

* * *

Скалистый обрыв с восточной стороны острова только казался неприступным.

Крестокрыл недовольно фыркнул, выгибая шею и выцеливая себе место приземления. Брякнулся оземь словно куль с мясом и костями, даром, что весил для своих габаритов не так уж много.

Я с размаху щелкнул челюстями, услышал слабый треск и машинально проверил сохранность зубов, опасаясь, что и впрямь придется оправдывать название собственного родового поместья. Зубы остались целы, а хрустнула фляга из теоретически небьющегося стекла, произведенная аж на Глянцевой связке.

— Что б тебя! Стрекоза четырехногая!..

Крестокрыл лишь скосил круглый глаз. Припасенная на дорожку вода неудержимо потекла сквозь трещину в сосуде. Между прочим, мастера дают пожизненную гарантию…

— Жди!

Не слишком довольный крестокрыл отступил в тень редколистого, ветвистого деревца, прочно вцепившегося вздутыми, словно жилы, корнями в камни.

Я двинулся вниз, следуя извивам тропы, по едва заметным уступам на туше скалы. Тропа сбегала к подножию и исчезла, смытая взъерошенными волнами. Разувшись и уложив одежду в припасенный рыбий пузырь, я вошел в воду. Морская вода щипала царапины. Зайдя поглубже, я несколькими гребками миновал захламленную суету прибоя и… Красота! Волны покорно подхватили и понесли прочь.

Прямиком к крошечному соседнему островку. Я почти не шевелился, пока меня не накрыло его тенью.

…Малые островки вокруг Черноскала когда-то были его частью. Маги подняли со дна венец скал вокруг своего обиталища, населив их сторожевыми драконами. В сражениях драконы погибли, скальная цепь разрушилась, но пара-тройка островов торчала вокруг Черноскала, как редкие зубы в стариковской челюсти.

В пещере острова, незамысловато прозванного Драконьим логовом, обитал, как и положено, дракон.

— Явился, — брюзгливо проворчал вышеозначенный дракон.

— И тебе добрый день, — сказал я, оскальзываясь на коварно осыпающейся каменной крошке и с трудом восстанавливая равновесие.

Гранитная плоть здесь была обманчивой, как болото. Местами, опаленная драконьим дыханием, она спеклась до звонкой стеклистой твердости, а рядом поддавалась легко, словно рыхлая плесень. Оттого всю поверхность острова покрывали причудливые каменные изваяния, бесчисленные рытвины и расселины.

Может, поэтому дракона так никто и не обнаружил.

— Отбываешь? — лениво осведомился дракон.

— Я только прибыл, — возмутился я, вынимая одежду из упаковки и прикапывая сдувшийся рыбий пузырь в щели между гранитными обломками. — Отработал очередную порцию… м-м… общественно полезной каторги.

— Повеселился?

— Да как всегда. Недели четыре разнообразного принуждения… Теперь на какое-то время отвяжутся. — Тут я вспомнил о прибывших гостях. Сердце царапнуло нехорошее предчувствие.

Да нет! Не может быть! Рано еще. Я же только-только…

— Когда тебе надоест? — бесцеремонно прервал ход моих нарастающих опасений дракон.

— Давно, — машинально отозвался я. — То есть… Что надоест? Принудительное благодеяния неблагодарному человечеству?

— Когда тебе надоест возвращаться к ним? Ты еще ребенком прибыл на мой остров. Ты нашел способ сладить с заговоренными течениями. Если бы ты захотел, то…

— При чем тут течения… Мой сторож всегда при мне.

— Отговорка.

— Хороша отговорка, способная выжечь из меня душу. Ну, или то, что у меня там вместо души.

— Не бери на себя больше, чем следует, — проворчал дракон. — Душа у тебя есть, коли ты человек.

— Ну, а всякая душа обременена телом. Которое очень не любит, когда ему причиняют боль. А вот тут счетчик дозволенной свободы! — жестом ювелира, демонстрирующего фальшивку, я небрежно подцепил большим пальцем цепочку, висевшую на шее, и оттянул ее в сторону, выдергивая из ворота рубашки черный амулет. Достаточно длинная цепочка позволяла амулету свободно скользить вокруг шеи, но снять ее было невозможно. Все звенья представляли собой единое целое.

— Экая безделушка, — неопределенно процедил дракон.

Я невольно содрогнулся. С могуществом этой «безделушки» я свыкся, но не помнить о ее силе не мог.

— Тогда вот это… — Я вытянул руки, высвобождая запястья из рукавов. На каждом из них болталось по свободному металлическому браслету из неяркого металла. Браслеты покрывали неброские узоры, родственные тем, что были на амулете. А также тем, что уродовали мою собственную кожу. На сгибах запястий, на внешней и внутренней стороне каждого темнело замысловатое клеймо. — На мне железа больше, чем на иных галерных рабах… — пробормотал я.

— Лукавишь, — твердо возразил дракон. — И это для тебя не препятствие.

Я пожал плечами, наблюдая, как вдали закипает молочная дымка, все активнее заполняя небесную лазурь, распухая и переваливаясь через кромку горизонта. Кое-где безмятежная синь уже подернулась белесыми стрелками облаков.

— Не препятствие, — подтвердил я после паузы неохотно. — Предупреждение. Символ.

— Символ покорности, хочешь ты сказать?

— Символ соблюдения правил игры. Мирный договор.

— Метка, дозволяющая тебе жить в клетке? Ошейник для хищника?

— Я могу его уничтожить, — я сомкнул ладонь вокруг амулета. Тот немедленно нагрелся, почуяв гипотетическую угрозу. — Но это будет равносильно объявлению открытой войны всему миру. Я против всех.

— Ты боишься?

Я почувствовал, как дернулся уголок рта. Но отозвался безразлично:

— Я не хочу.

— Не понимаю. Ты можешь уйти, но не уходишь. Привык? Не желаешь перемен?

— Бежать… — обозначил я все вышесказанное одним словом. Двусмысленным, надо заметить. — Куда и зачем? Во-первых, на меня объявят охоту, что не слишком приятно. Всю жизнь скрываться по темным углам? А во-вторых… Здесь я знаю, кто я такой. А там? На что гожусь я там, за периметром? Что если нет во мне никакой скрытой силы? Я даже плохо представляю себе, чем мог бы там зарабатывать на жизнь.

— Не узнаешь, пока не попробуешь.

— Цена великовата за, возможно, бесплодную попытку. И второго шанса не будет.

— Что-то ты не договариваешь. Если бы я слышал в твоих словах страх перед неопределенностью, нашим беседам давно пришел бы конец. Но я не чую его.

— Я не боюсь.

— Ложь, — бесцеремонно констатировал дракон. — Ты не страшишься неопределенности. Но какой-то страх живет в тебе. Чего ты боишься?

Мгновение я молчал, колеблясь. Потом повторил с упорством:

— Не знаю.

— Ждешь, когда обстоятельства сыграют свою роль и заставят тебя сделать хоть что-то? Но это не смелость, это отчаяние слабого существа, загнанного в угол. Позорно уподобиться крысе в щели.

Я снова неопределенно пожал плечами.

— Ты никак хочешь меня спровоцировать? Ради чего? Ради исполнения мифического «предназначения Оборотней»? По всеобщему мнению единственное предназначение Оборотней — истязать и изощренно убивать простых смертных.

— Возможно, у них было иное предназначение, которое оправдывало их существование. Даже в той ипостаси, в которой они заслужили репутацию чудовищ.

— Возможно, — вынужден был признать я. — Но все, что написано самими Оборотнями, уничтожено. А очевидцы врут… Хотя ты должен помнить.

— Я? — искренне удивился дракон.

— В фамильных хрониках мне попадалась странная фраза — «в драконе путь». Или нет, не так… Что-то вроде «ответ в памяти дракона»… или «в мыслях»? — Я задумался.

— Ответ на что?

— Может, не ответ, а «знание». Или «разгадка». Текст был написан основными рунами, а они коварны и многозначны.

— Хочешь сказать, что они имели в виду именно меня? С чего бы?

— Допустим с того, что ты жил по соседству. Кроме того, кого мне спрашивать, если не тебя? Ты самый древний дракон нашего мира.

— С самой короткой памятью.

— У всех свои недостатки. У тебя — короткая память. У меня — короткая цепь.

— Не понимаю я вас… людей. Возможно, я ошибся в тебе именно поэтому. Возможно то, что я принимаю за силу Оборотней, в тебе переродилось в рабское терпение? Способность переносить унижения свойственна не только силе, но и слабости.

Я невольно засмеялся.

— Драконы вообще всегда плохо понимали людей. Стремились в первую очередь действовать. Вот потому-то теперь драконов не осталось, а люди владеют миром.

Теперь настала очередь дракона беззвучно ухмыляться. Возражать он не стал, но молвил с затаенной тоской:

— По мне так лучше было бы пройтись один раз над сушей и волнами, расправив крылья, обгоняя ветер… Крича огнем, чтобы все эти земли вскипели, словно вода, а вода изошла паром. Пусть ждет меня гибель. Один раз встать на крыло и свершить предназначение! Выжечь все до основ и, возможно, начать заново.

— Это безумие, — я прижал ладонь к кровоточащей на щеке царапине. Бурые мазки на пальцах сразу же запеклись от палящего солнца.

— Кто из нас больший безумец — это еще вопрос. Сидишь тут и разговариваешь с пыльными древними костями! — проворчал сварливо дракон.

Я снова хмыкнул и покосился влево, в сторону черного зева пещеры, где покоился костяк исполинской рептилии. Заостренный гребень вдоль хребта занесло песком. Возле окаменевшего черепа светлеют фрагменты позвоночника, лап, крыльев. Хвост дракона и часть тела уходили в пещеру.

Тот, с кем я разговаривал, был всего лишь тенью дракона. А у теней память избирательная.

А может, он прав? И нет никакого дракона вовсе. Есть только окаменелые от древности кости и сумасшедший человек, который беседует с ними время от времени?

* * *

…Если взглянуть сверху, с самой высокой в здешних краях точки, то есть с донжона Черноскала, то можно увидеть, что за ожерельем бывших драконьих гнезд начинается нейтральная полоса. Там даже вода меняет свой цвет. Крошечный, как соринка островок, случайно затесался в запретную зону.

Сам Барьер вокруг Черноскала незрим и бесплотен, но при этом прославлен на всю Империю. Еще бы! Он отделяет праведный мир от единственного, всеми признанного монстра — от Оборотня. От меня, то есть.

Однако со времен древних войн количество героев, желающих прикончить чудовище и тем самым оказать услугу себе или человечеству, значительно превысило число поползновений самого чудовища причинить вред окружающим. Так что знаменитый магический Барьер служит защитой как раз Черноскалу.

Еще дальше в хорошую погоду можно рассмотреть вытянутую с запада на восток стайку Рыбацких островов. Все, что осталось от когда-то могущественного королевства, безвозвратно ушедшего под воду. Зато теперь на островах строили неплохие лодки. Как раз такую и прибило однажды к берегу Драконьего логова.

…Вытащив лодку из-под каменного карниза, я с огорчением обнаружил, что непогода успела изрядно потрепать ее, несмотря на чары, которые стоили мне, между прочим, целой прорвы обезболивающего. Любую волшбу здесь разъедает охранный Барьер.

Поморщившись, я столкнул суденышко на воду. Лодка, склеенная из крупных чешуй царской рыбы, закачалась, задирая нос. А что? Вполне даже можно плыть. Лодка, словно старая кляча, крякнула и осела, принимая мой вес, но, поколебавшись, заняла устойчивое положение и, повинуясь движению весел, смиренно отправилась в путь.

— Негоже… представителю… великого… магического… рода… — бормотал я, налегая на рассохшиеся весла, — пользоваться… таким… хламом! — с чувством выдохнул я, когда лопасть правого весла с треском разломилась.

Обернуться, что ли, драконом? И вскипятить волны, как предлагала драконья Тень.

Вполголоса (в силу издержек хорошего воспитания), зато с воодушевлением ругаясь, я сложил обломки весла и стянул их, краем глаза наблюдая, как все активнее мутнеет вода вокруг лодки, закручиваясь белыми бурунами. И ощущая, как разогреваются амулет и оба браслета на запястьях.

— Не суетитесь, — процедил я сквозь зубы. — Всего лишь пара стежков! Никакой угрозы мировому порядку… — и зашипел, роняя наспех починенное весло в лодку, а руки по локоть окуная в волны в тщетной надежде остудить раскалившиеся побрякушки. Я бы и голову туда сунул по плечи, но уж очень мерзко.

Бурление вокруг лодки усилилось. Казалось, я опустил руки не воду, а в корзину с плотным клубком живых змей. Только, что зубы не вонзают… Обычно неощутимые, заговоренные живые течения, обитающие в нейтральной зоне вокруг Барьера, приходили в неистовство, стоило им почуять чужеродную магию.

Лодка опасно колыхалась — ее хлипкое дно то и дело бесцеремонно поддевали. В одной из поднявшихся над поверхностью водяных плетей ошалело билась плененная рыбка.

— Спокойно! — призвал я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Уже все!

Отремонтированное весло скрипнуло, отгребая вялое копошение оживших течений, быстро распадавшихся на безвольно пузырящиеся токи. В иные времена ожившие течения, подчиняясь воле магов, сминали целые флотилии, словно бумажные игрушки. А сейчас вряд ли кому-то под силу пробудить и поднять со дна темных, могучих, свитых из тысяч струй гигантов.

К счастью, наверное.

…Но на сушу я выбрался с явным облегчением.

* * *

Крошечный островок зеленел с безумным неестественным расточительством. Однако стоило сделать несколько шагов по темной земле, утопая в податливой траве, вдохнуть тяжелый от благоухания воздух… Как немедленно становилось не по себе. Не зря остров прозвали Поганым. Здешняя земля была щедро намешана с кровью и золой. Даже солнце на этом острове казалось неприятно ярким, жирным, и поливало словно раскаленным маслом, оставляя на листьях сальные блики.

Стоп! Дальше ни шагу. Иначе амулет прожжет новое клеймо в моей и без того неоднократно подпаленной шкуре. По мнению амулета мы уже забрались достаточно далеко, а его чутью я доверял значительно больше, чем собственным ощущениям.

Кажется, сюда… Кустарник, усеянный шипами длиной с палец, плотоядно раскрыл объятия. Ну, кто б сомневался — если мне туда, то непременно будут колючки! Вздохнув, я побрел через заросли, отмахивась от насекомых.

Говорят, где-то в этих дебрях обитал даже свырт.

— …да не-е, сказки это! — эхом отозвался незнакомый, по-мальчишечьи ломкий голос. — Свыртам живое мучение нужно, а тут только кости. Какая ему с этого жратва?

Опешив от неожиданности, я застыл, удерживая одной рукой только что отведенную со своего пути ветку (чтобы не зашелестела). Мимо, переговариваясь, топали два подростка.

Обычные такие, лет по шестнадцать, облаченные в куртки из крашеной рыбьей кожи и вооруженные рыбацкими же гарпунами. Гарпуны они наготове несли в руках, явно целясь наколоть что-нибудь. С перепугу.

— Да тут и без свырта жутко. Вот ни в жизнь бы сюда не полез, если бы ты, олух, баркас не угробил.

— Но я…

— Молчи уж! Гляди по сторонам, а то наскочишь! Старик говорил, что опасаться надо ловчих ям. Ну и за черту не переступать, а то… сам понимаешь, что будет.

Паренек помельче шумно втянул воздух, и истово кивнул, крепко стискивая свой гарпун.

— А верно говорят, что Оборотень там у себя в замке уже тыщу лет заговоренными цепями прикручен?

— Говорят, — неопределенно подтвердил высокий, опасливо обернувшись.

— Так чего ж другие говорят, что вроде является он на Поганом острове? Как ж это?

— Ну, колдун же! Мало ли чего они могут…

Например, выжидающе помалкивать, затаившись в десяти шагах. Тут не поспоришь — поведение типичное для колдунов и чудовищ.

Они прошли мимо, путаясь в разросшихся сорняках, и углубились в чащобу. За спинами болтались почти пустые, сдутые, как воздушные шары, рюкзаки. Объемистые, надо заметить.

Я перевел дыхание, когда они канули в зеленых зарослях. Никак охотники за сокровищами мертвых? Ты смотри до чего народ осмелел… Чтобы не сказать — обнаглел!

…В душном от благоухания эпифитов и влажном сумраке расселся остов разрушенной башни, звавшейся Перевернутой. Изъязвленная поверхность опор, державших почти рассыпавшийся остроконечный купол, стала неотличимой от древесной коры. Мох — изумрудный, светящийся в сумраке, свисал с уступов пышными фестонами.

За каменный козырек над входом уцепилась здоровенная тварь, напоминающая уродливую летучую мышь. Для Поганого острова ничего не бывает слишком крупным, но мышь — днем?

— Кыш! — велел я небрежно.

И удостоился недоброго, пристального взгляда круглых темных глазок. Тварь даже не пошевелилась. Похоже, не только люди обнаглели. А если вспомнить постыдный эпизод борьбы с растительностью на Черноскале…

Да что же это такое?

«Мышь» мерзко зашипела, с треском распахнула крылья и снялась с места, канув в листве. Лишь проводив ее взглядом, я шагнул в зев входного отверстия.

Как ни странно, сыростью под сводом не пахло. Пахло окалиной и горькой полынью. Стены сплошь покрывали отпечатки лиц и ладоней. Будто сотни пленников пытались выбраться наружу, протискиваясь сквозь камень, да не преуспели.

Теперь они слепо взирали на тьму, не вызывая страха. Слишком древние, чтобы интересоваться сегодняшним днем.

«… — Они кто? — спрашивала Никка замирающим шепотом.

— Жертвы.

— Оборотней?

— Людей.

— Как это?

— Их сюда приводили люди.

— Для Оборотней?

— Для того, чтобы Оборотни исполнили желания людей.

— Они так странно таращатся! — Никкино учащенное дыхание щекотало мне ухо. Глаза ее в сумраке блестели, как зеркальные игрушки — ярко, прозрачно. — Мы для них скучные?

— Скучные, — с готовностью подтверждал я. — Они тут такого навидались… Зачем им два влюбленных щенка?

— Ах, щенки? — азартно возмущалась Никка, приподнимаясь. И волосы ее, распушенные и освещенные солнцем, пробивающимся через щели в своде, сияли, словно огненная грива. — А если вот так…»

Сомневаюсь, что каменные глаза увидели нечто небывалое. Но для нас небывалым и новым было тогда все.

…Зеленоватый солнечный свет выстреливал из прорех, вымывая из сумрака обломки каменных чаш-светильников, мозаику на полу, отпечаток босой ноги в засохшей глине… Я мог бы накрыть его ладонью. У потомственной рыбачки Никки ступни маленькие, как у императорской дочери Ялирэли.

В дыры свода над головой запустил ветки подранник. Длинные пальцы растения, словно капли крови, усеяли мелкие алые ягоды, опутанные канителью прозрачной паутины.

Давно я здесь не был. С прошедшей весны? Нет, скорее с прошлой осени… А воздухе растворен запах прели и потревоженного дерна, словно люди только что ушли. Вот если закрыть глаза (я закрыл), то можно представить, что к невнятному шелесту листвы примешается легкий, тщетно сдерживаемый смех. И что тонкопалые ладошки накроют сверху веки…

«…— Привет!

— Почему так долго?

— Мы же только вчера…

— Все равно долго!..»

Ветер благодушно теребил листву. Перекликались птицы. По обнажившемуся запястью щекотно полз паук.

И все.

Зло и назойливо заворочалась боль над сердцем. Может, амулет не дает покоя, а может… Не глядя, я потянул руку вверх и содрал с подранника горсть ягод. Прожевал, морщась от горечи и чувствуя, как немеет язык. Через минуту боль растаяла, сменившись ватным оцепенением.

Как болеутоляющее плоды подранника, безусловно, годны, но вызывают паралич на несколько минут, а если слегка переборщить с дозой, так останешься окаменевшим навсегда. Да и от душевных ран ягоды не помогают.

* * *

…Стоило покинуть защиту каменного свода, как солнце, едва разбавленное зеленью крон, брызнуло в глаза, заставив снова жмуриться. Уже прошло пять лет, как мы встретились с Никкой и больше года, как расстались… Она уехала куда-то на север.

«Понимаешь, я не могу здесь больше…» — Что-то недоговоренное стояло в блестящих Никкиных глазах, как ледок на воде, не давая нырнуть в глубину души.

«Понимаю», — обронил тогда я как можно безучастнее, и во взгляде ее лед застыл, утрачивая хрупкую прозрачность.

«Если что-то пойдет не так, я вернусь весной домой, — в сторону сказала она. — В крайнем случае к исходу лета…»

— Что ж, — произнес я вслух, озадачиваясь новой интонацией в собственном голосе. — Ни весной, ни на исходе лета. Удачи тебе там, Никка.

Царапнуло странное чувство. Зависть к чужой свободе? Прикосновение к несбывшемуся? А все-таки она могла бы послать хотя бы весточку, что жива и невредима. Или она посылала, а я не… Я встрепенулся, хлопнув себя по лбу. Ну, конечно! Даже если Никка и возвращалась на остров, то не обязательно в развалины. Мне бы стоило спуститься к берегу. Туда, где она обычно причаливала на старой отцовской лодке!

…Так. Все-таки этот остров безобразно мал, — размышлял я через несколько минут, с отвращением наблюдая за уже знакомой парочкой, что-то увлеченно копающей на склоне. Обойти их было невозможно — справа и слева разросся угрожающе пышный терновник.

— …да нету здесь ничего! — недовольно ворчал долговязый, долбя почву попеременно гарпуном и лопаткой. — Зря мы сюда… Полдня потеряли, ничего не накопали.

— Ну как же! Шлем нашли, — второй пришелец продемонстрировал нечто смахивающее на мятый жестяной таз.

На человеческую голову вряд ли напялишь. Латы боевой черепахи?

— Толку с него — дырявый весь, — долговязый тоже не оценил находку. — Да и не стоит его брать. Все равно что мертвеца за собой тащить. Сказано же — или золото, или ничего. Проклято тут все.

— Так уж и ничего… На шлеме каменья хорошие. Может, Бун скостит часть долга, — мелкий старательно ковырял ножом краешек «таза».

— Ну да. За гнилую сеть с потопленного баркаса… Да нам таких каменьев знаешь сколько надо?

— А Збор говорил, что сам видел у Булдыги золотые монеты. И что тот хвастал, что дочка его, знает, где еще взять.

— Ну, мало ли чего он наплетет. Збор тоже, как Булдыга, глаза не продирает.

— Так ведь было у них золото! — меньший даже руками всплеснул, сыпанув земляное крошево с лезвия лопаты. — Не зря ж воры в Булдыгин дом залезли! Люди говорили, целый кошель забрали, полный до краев. Хотя, врут поди, — все же прибавил он с сожалением.

Отступив было назад, я остановился. В распахнутом зеве рюкзака, обмякшего чуть в стороне от занятых раскопками пришельцев, торчала оплетенная кожей фляга из рыбьего пузыря. Я машинально облизнул пересохшие губы.

— Сам-то Булдыга отродясь никуда из поселка не ходил, значит, верно говорил — дочка носила их с Поганого острова.

— Да кто ж спорит, на то и Никка. Она ж отчаянная. Да к тому же… — парень растянул рот в кривоватой улыбке. — Всем известно, как она золото здесь добывала! Нам такой цены чудовищу вовек не заплатить.

Хм-м… Между прочим засевшее в кустах общечеловеческое пугало вполне созрело для того, чтобы сдать оптом все сокровища острова за флягу несвежей воды.

— А правда, что она душу Ему продала? — спросил мелкий, даже не подозревая об открывающихся перспективах.

— Может, и душу… — нехотя буркнул собеседник. — А, может, еще чего. Но, уж будь уверен, Он теперь ее накрепко держит. До конца дней держать будет.

— А чего ж Он тогда позволил ей сбежать?

— Так, говорят, Он вроде как наигрался. А деваться ей теперь некуда.

Я встрепенулся, перестав сверлить взглядом флягу, в смутной надежде на самопроизвольную телепортацию сосуда поближе к моим зарослям. Что это они такое болтают?

— Так это… — между тем недоумевающее пробормотал меньшой. — С таким приданным, как у нее, хорошо бы жила. Замуж бы за кого вышла.

— Вот дурень! От нее ж шарахались, как от прокаженной. Кто ее возьмет, порченую? После… Вот ты сам бы взял?

— Красивая, — с мечтательной боязливостью отозвался младший. — Если скажет, где золото брала — взял бы. Не женой, но…

— А она тебе вместо золота ублюдка-кодуненка родит, — заржал старший, а потом вдруг разинул рот, пораженно вытаращившись мимо своего товарища.

На меня.

Я и сам не заметил, как оказался почти рядом с ними. Осознал, что стою возле отставленного поодаль рюкзака с той самой вожделенной флягой, но смотрю не на нее, а на ухмыляющийся рот мерзавца.

И при виде меня ухмылка с физиономии наглеца сползает, хотя и, на мой вкус, недостаточно быстро.

— Ты… ты кто? Здесь не…

Слишком неожиданно, верно? И слишком невероятно и при этом чересчур обыденно. И потому даже не ужасает поначалу. А напрасно! Второй еще только оборачивается с недоумением, но он ничего не успеет увидеть. Я позабочусь.

Солнце снова бьет наотмашь. Ослепительная вспышка распускается перед глазами.

…И мир переворачивается.

Выцветает, мрачнеет, обращаясь негативом самого себя. Небо опалесцирует. Океан стеклянисто колышется, исходя безмерной мощью. Белесые деревья светятся, подрагивая маревом почти прозрачных листьев. Запахи и звуки здесь размытые, разложенные на составные части и почти неузнаваемые. Словно пытаешься угадать знакомую мелодию, слыша ее задом наперед. Воздух мят, как хрустящая пленка. Дымчатая почва начинена очерками людей и нелюдей в истлевших доспехах…

Но я смотрю не на тех, кто покоится в земле, а на стоящих напротив.

Старший вскочил, угрожающе подняв гарпун. Хорошая реакция.

— Стоп!

Он покорно замирает. Смутная, будто выведенная алмазом на грязном стекле, фигура окутывается облаком бурых искр. Страх иглами рассеивается вокруг, и второй пришелец вздрагивает.

— Спокойно, — я не могу допустить, чтобы меньшой заразился паникой. Не хочется потом копаться в лохмотьях чужих чувств, как в ветоши.

Мелкий застывает, полуобернувшись.

Люди… Сгустки, клубки и узлы пульсирующих линий и пятен, тускло тлеющих в сумрачном мире оборотной стороны. Скопище коротких мыслей, примитивных инстинктов, блеклых, быстро гаснущих стремлений. Достаточно протянуть за пока еще трепыхающиеся кончики узора, чтобы два чужака никогда не вспомнили нашу встречу. Им спокойнее, и мне меньше хлопот…

Я поднял руку и тут же зашипел от боли. На шею и каждое запястье словно повесили по раскаленному мельничному жернову. Амулет и браслеты багрово засветились, ощетинившись лохматыми протуберанцами. Металлические кольца оттягивали руки, стараясь свести запястья друг с другом, и пламенные языки переплелись между собой, прочно как цепи.

Накатила волна холодного бешенства. Так просто сдаться? Не в этот раз… Цедя через зубы проклятия вперемешку с болезненным стенанием, я все-таки разогнулся, вошел в облако чужого страха, с усилием вытянул руки, схватив паутинистое, беззвучно лопающиеся волоконце, и смял его в кулаке.

Но тут… Парень, которого я вроде бы обездвижил, вдруг ринулся на меня с глухим, утробным ревом. Занес гарпун. Едва соображая от боли, я все же успел увернуться, шлепнувшись навзничь

— Стоять! — заорал я от неожиданности вслух.

«Волоконца» завибрировали, живо меняя узор. Нельзя противостоять приказу Оборотня. Марионетка не в силах пойти против воли кукловода!

Теперь уже я открыл в удивлении рот.

Нападавший покачнулся, ощеряясь. И словно расслоился. Одна часть замедлилась, но другая строптиво задергалась, силясь продолжить перфорацию Оборотня рыбацким гарпуном.

Проклятье! Да им управляет кто-то еще! Всего лишь мгновение было в моем распоряжение, чтобы задыхаясь от боли, вцепиться в податливое плетение доступных нитей и изо всех сил дернуть… По ощущениям было похоже, что в тряпичной кукле зашит стальной каркас. Чужая воля оказалась тверда и холодна, как железо. Наяву парень забился в конвульсиях. Если сознание и можно разделить незаметно, то тело на части делит только меч палача. Отнюдь не безболезненно.

От неистовой ярости амулета я едва мог дышать. Каждый глоток воздуха нес привкус крови и сопровождался огненной вспышкой в глазах. Но все же я попытался закогтить «стальной каркас» в невезучем парне.

Напрасно… Он растекся, будто ртуть — опасный, но уже не схватишь. И испарился. Чужая воля покинула «куклу». Уцелевшие нити подрагивали, бесцельно пульсируя в плоти реальности. По хорошему, их следовало свести и связать, выплетая новый узор. По плохому — выдрать с корнем.

Да повались ты… Я баюкал взбешенный амулет, уговаривая разрешить мне вдохнуть полной грудью. Несостоявшийся благодетель человечества, валялся на земле, суча ногами и запрокинув голову. Под челюстью, на шее расплывались черными кляксами мелкие точки-укусы. Вампир покусал? Или давешняя летучая мышь?

Я нехотя переключился на второго пришельца, сгорбившегося поодаль, так и не успевшего понять, что происходит. С этим проще… В плетении чужой сущности остались каверны там, где я коснулся их. Мелкие, легко загладятся, как след на воде.

А затем, не в силах больше выдерживать чудовищную боль, я опрокинулся назад, падая в свет и тепло обычного дня. И все-таки потерял сознание.

…Солнце старательно, с тщанием опрокидывало на меня щедрые ушаты сухого зноя; казалось, что еще немного — и я запекусь заживо.

Приоткрыв один глаз, я увидел прямо перед собой вожделенную флягу, торчащую из горловины чужого рюкзака, сцапал ее и, торопливо вывернув пробку, принялся глотать нагревшуюся, слегка пованивающую рыбой воду. Жаль, что мало.

Теперь можно и оглядеться.

Коротышка стоял на коленях, низко нагнув голову и, похоже, собирался блевать. Его напарник вяло копошился, загребая взрыхленную землю растопыренными пальцами, даже не замечая, как между ними вместе с комьями грязи проскальзывают заветные желтые кругляши.

— Вон! — негромко скомандовал я.

На это раз никаких неожиданностей.

Они оба дернулись, вскинулись — в ошалелых, светлых от страха глазах ни проблеска мысли — и метнулись прочь, оставив после себя острый запах мочи, растекшийся в горячем воздухе. И гарпун в траве.

Вряд ли они оба вообще поняли, что произошло. Провал в памяти успешно заполнит их воображение, густо замешанное на страхе перед Поганым островом.

Грубовато, — с неудовольствием подумал я, оценивая результат своих усилий, успешно улепетывавшие прямиком через терновник, — но попробуй добиться ювелирной точности, когда весь увешан раскаленным металлом.

Что такое произошло только что, а? Случайность? Может, парня и впрямь покусала какая-нибудь тварь, и он спятил? Но покусанные люди заражаются бешенством, а не обретают дополнительную волю, способную противостоять Оборотню.

Во втором брошенном рюкзаке фляги не оказалось. Надо думать, что владелец носил ее на поясе и уволок с собой. Увы.

Итак, на чем мы остановились до момента незапланированной обеими сторонами встречи?

* * *

Океанский прибой вылизывал скальные обломки, словно леденцы. Затесавшиеся в складках берега стволы деревьев поседели от морской соли и обросли лохмами спутанных бурых водорослей. Если здесь и бывал кто, то следов не оставил.

Я вернулся наверх, к месту недавней встречи с искателями сокровищ, собрал раскатившиеся по земле монеты с профилем давно сгинувшего правителя, ссыпал их в свою треснувшую флягу и вернулся к берегу, попытавшись пристроить увесистый сосуд на плавник. Нет, не удержит. Лучше по-другому…

Через полчаса я по-прежнему стоял на берегу, наблюдая, как течение целенаправленно уносит в сторону Рыбацких островов мою лодку, нагруженную флягой. Течение приручил я сам, выманив его из пограничной зоны, еще в тот год, когда мы встретились с Никкой.

Если Никка все же вернется, она обнаружит лодку в укромном месте.

Это, конечно, очень трогательно, — сварливо заметил внутренний голос. — Только как ты сам теперь доберешься до Черноскала? Вплавь?

Придется… Сейчас, конечно, вода не слишком теплая, но вполне терпимая. А плаваю я прекрасно.

Эх, жаль, что я так легкомысленно отправил прочь ту парочку пришельцев. У них можно было конфисковать лодку. Но теперь бедолаги, воодушевленные моим повелением, будут грести без остановки до самого дома, не мысля даже перевести дыхание.

Я прищурился, прикидывая расстояние, разулся и вошел в воду — Ух ты… Она холоднее, чем выглядит! — и уверенно поплыл в сторону темной туши Драконьего логова, сожалея разве что о том, что так и не удалось утолить жажду. Но до дома недалеко, потерплю… И еще потреплю. И еще.

Когда понял, что происходит что-то неладное, то поначалу даже не встревожился, греша на рассеянность. Приложил побольше усилий и стал грести быстрее. Не помогло. Драконье логово оставалось все таким же недосягаемым, как и раньше, словно я плыл, привязанный за веревку. Да что же это, а? Похоже на…

Осененный догадкой, я забарахтался. А что если обычно равнодушный к моей персоне Барьер внезапно обнаружил мое существование и гнал за границы нейтральной зоны?! Как постороннего!

Проклятый амулет разогревался. Не спасали даже холодные объятия волн… Заболели плечи. Пить хотелось неимоверно. Пару раз я уже успел хлебнуть горько-соленой морской воды.

Надо что-то предпринять, пока не поздно. Если меня выкинет за пределы разрешенной области — это смерть.

Стиснув зубы и приготовившись к двойному болезненному удару, я толкнул упругую плетенку течений перед собой, попытавшись пробить дыру. Металл оков тут же накалился. Зачарованная вода отреагировала, как разъяренный змеиный клубок — захлестнула, стиснула. Серая муть в глазах стала багровой.

Не утонул я только потому, что амулет на шее снова взорвался огнем, мигом вернувшей меня к реальности. Забарахтавшись, в несколько гребков я вернул утраченные позиции к точке относительного равновесия, пытаясь не поддаться панике. Соль разъедала ссадины. Цепенящий холод расползался по телу. И страх.

Поганый остров давно скрылся из виду. Вдалеке слева недосягаемо маячит острый клык Драконьего логова. Зато теперь отчетливо различим Черноскал. До него можно добраться, если хватит сил и…

«И» как раз и пугает. Что происходит? Что творится с Барьером? Что вообще сегодня за день такой?!

Стоп! Плескаясь в океане, я вряд ли найду решение этой загадки. Сейчас важнее просто выжить. Первая попытка не удалась. Попробуем еще. На этот раз по другому… Ох, доиграюсь я.

Реальность дрогнула и сместилась. Воздух и вода сделались зыбкими, как пласты мутного студня. Бесполезно пытаться проломить дорогу. Лучше разобрать отдельные волокна, если хватит выдержки. Вот здесь, вроде, полотно истончилось…

В извивающихся токах воды становятся заметны пронизывающие их темные, красноватые нити. Пахнет кровью — привкус тяжкий, густой… Сердце, бившееся учащенно, сдается и с каждым разом толкается все медленнее… Я тону. Все?

Нет!

Поверхность прямо надо мной мерцает. Задыхаясь, отплевывая горькую жидкость, я из последних сил тянусь к ней, раздирая плотные витки еще не развоплотившихся зачарованных течений. И прорываюсь в свет.

Слишком утомленный, чтобы даже радоваться, я опрокинулся на спину, на качающуюся воду и несколько минут таращился в небо, приходя в себя. Саднит глотка, ноют плечи и позвоночник, а до ближайшей земли еще плыть и плыть… Но сейчас это все безразлично.

Гораздо важнее, что прямо надо мной лениво кружат в небе острокрылые кривоклювы, сторожевые птицеящеры Черноскала. И я их вижу. А они — меня.

Высшей магии под силу успешно скрещивать любые, даже очень далекие друг от друга, виды живых существ. Яркий пример подобного гибрида — хорошо всем известные крестокрылы (сочетание лошади и стрекозы). Существуют способы соединять живую и неживую природу. К сожалению, у подобных помесей есть недостатки (плоды магической селекции, как правило, нестабильны психически) и пределы возможных модификаций. Скажем, создать корабль, способный летать к звездам, на матрице земных животных невозможно.

Исторические источники гласят, что Оборотням удавалось формировать абсолютно новые виды живых существ, переписывая их суть на изнанке мира, однако подобные эксперименты были признаны неэтичными и жестокими, поскольку требовали нескончаемых источников энергии, которую Оборотни могли лишь отнимать у других живых созданий…

«Популярно о магической генетике. Издание Императорской Академии. Второе, исправленное».