Возникший и расцветший в годы строительства КВЖД Харбин сразу после окончания Гражданской войны стал основным местом притяжения дальневосточной белоэмиграции. Население его увеличилось сразу в несколько раз за счёт бежавших сюда русских и членов их семей. И работы по специальности нашлось далеко не всем. А жить на что-то надо было. Оттого и расцвела в городе пышным цветом всевозможная торговля. Зачастую – на грани закона или вовсе незаконная. Покупали и продавали всё – от опиума и оружия до самого натурального «живого товара».

Не отставали от русских и местные китайцы, считавшиеся непревзойдёнными фальшивомонетчиками. Из подручных материалов они мастерили валюту любых стран мира. Поэтому при обмене денег следовало быть крайне осторожным. Тем более что и менялы встречались здесь буквально на каждом углу.

Разумеется, подобная обстановка создавала широкое поле для разведывательной деятельности. Особенно сильно в Харбине ощущалось японское влияние. Самураи пока ещё Маньчжурию не захватили, однако активно к этому готовились. На рынках и в магазинах ходила японская иена, на прилавках лежали японские товары.

Советская разведка тоже чувствовала себя здесь словно рыба в воде. В первую очередь – среди бывших соотечественников. На сотрудничество с ней шли по разным причинам. Кто-то действительно чувствовал тоску по утраченной родине и хотел подобным образом искупить свою вину перед её новыми властями. Кстати, процесс реэмиграции или обратной эмиграции в Харбине никогда не прекращался. Тем, кто решался вернуться в СССР, советское консульство выдавало особые квитанции. Поэтому прочие белогвардейцы с презрением называли таких людей «квитподданными».

Однако чаще всего причина, побуждавшая пойти на сотрудничество со спецслужбами, была простой и понятной – деньги. В любых кризисных ситуациях, охватывающих общество, разведка всегда давала возможность неплохо заработать. Ну или хотя бы существовать на прежнем уровне, особо не напрягаясь. Это вам не в кондукторы идти или шофёры!

К моменту появления Льва, в Харбине действовало сразу несколько фирм и заведений, содержащихся местными русскими и служивших вполне официальной «крышей» для советской разведки. Прошли те времена, когда, например, представитель Коминтерна Сергей Далин был вынужден обращаться к контрабандистам для получения подлинного китайского паспорта. Теперь всё поставили на широкую ногу. И Лев без особых усилий превратился в Ивана Марковича Чижевского, представителя торгового дома «Крючков и Филиппов». Нужные люди похлопотали и с получением в так называемом Гиринском бюро визы для въезда собственно в Китай «для ведения коммерческой деятельности».

Сам Харбин подразделялся на две части – русскую и китайскую. Русская, в свою очередь, делилась на старую и новую. Новая часть города представляла собой фактически железнодорожный район, застроенный производственными и административными зданиями перешедшей под советскую юрисдикцию Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Здесь же функционировало и местное русское отделение компартии. Вот в этих кварталах Лев старался без особой нужды не светиться, прекрасно понимая, что места подобного рода всегда находятся под постоянным присмотром соответствующих японских спецслужб.

Вообще Харбин произвёл на него странное впечатление. Словно ожившая картинка из далёкого прошлого. Повсюду разгуливали мужчины в мундирах и гимнастёрках прежней русской императорской армии, мелькали казачьи фуражки, лампасы. В ресторанах выступали балалаечники, хоры русских девушек в сарафанах и кокошниках. И всё же чувствовался во всём этом какой-то надрыв, болезненность. Глаза у многих или потухшие, или лихорадочно блестящие от очередной порции морфия или кокаина. Оттого, наверное, и процветала в городе безудержная игра, спекуляция и безумное прожигание жизни.

Проведя в Харбине, в общей сложности, пять дней, Лев двинулся дальше. В Чаньчуне КВЖД заканчивалась и начиналась Южно-Маньчжурская железная дорога. Если в Харбине японское влияние лишь ощущалось, то ЮМЖД уже целиком принадлежала им. Японцы ввели на дороге военные порядки. Поезда ходили точно по расписанию, вагоны даже третьего класса отличались чистотой и комфортом, в ресторанах кормили превосходно. Но и цены кусались. Плюс, ощущение неусыпного контроля со стороны кондукторов и прочего персонала.

Первым испытанием для Льва стала встреча со служащими так называемого «паспортного пункта». А если по-простому – то японскими агентами. Проверка документов проводилась прямо в вагоне, после пересадки в Чаньчуне. Японцам вовсю помогали сотрудники из числа местных белоэмигрантов. Особенно тщательно проверялись все русские пассажиры. Независимо от того, прибыли ли они из Союза или просто ехали из Харбина в Китай по делам.

Ну, а поскольку людей в вагоне было немного, то «паспортисты» рьяно взялись именно за Льва. Внимательно изучили паспорт, тщательно сверив вклеенную туда фотографию с сидящим перед ними оригиналом, проверили подлинность печатей, просмотрели визу, старательно прочли написанное по-английски рекомендательное письмо. Всего агентов было трое. Двое русских и один японец, очевидно – старший. Наконец, с дежурной улыбкой тот вернул все бумаги Льву.

– Так вы едете в Нидерландскую Индию с целью получить консультации по вопросу разведения каучуконосов?

– Да. Именно так.

– А разве фирма «Крючков и Филиппов» раньше чем-то подобным занималась?

– Нет, но надо же развиваться! Время не стоит на месте, конкуренция растёт. Вот мы, с компаньонами, и решили несколько расширить сферу нашей деятельности. Пока не опередили! Насколько я знаю, гевею в Маньчжурии ещё никто не пробовал сажать. Может, у нас что и получится.

– Хорошо! Очень хорошо! – радостно оживился японец.

«Да уж, для вас хорошо, – чуть было не ляпнул Лев, но вовремя сдержался. – Особенно, в перспективе грядущего захвата Маньчжурии…»

Впрочем, наш агент ещё легко отделался. Если бы он ехал не под прикрытием, а в качестве официального представителя СССР, то японцы так бы просто не оставили его в покое. Будущий маршал, а тогда слушатель восточного факультета Военной академии имени М.В.Фрунзе Василий Чуйков вспоминал, что японские детективы не отставали от него буквально ни на шаг. Причём даже не думали как-то скрывать своё присутствие. Напротив. Всё делалось нарочито открыто и вызывающе. Ты в магазин – и агент за тобой, ты на пляж, глядь, а японец уже следом плывёт. Не успел папиросу достать, как он спичку подносит. И всё вежливо, с постоянной, словно приклеенной улыбкой.

Вскоре Льва ждала ещё одна, весьма примечательная встреча. В Мукдене в вагон вошёл высокий представительный старик с седой окладистой бородой и в военной тужурке с золотыми погонами. Бегло окинув будущего попутчика цепким взглядом, он степенно произнёс:

– Разрешите представиться. Николай Герасимович Савин. Претендент на болгарский престол.

«Н-да, только сумасшедшего мне ещё не хватало!» – хладнокровно отметил про себя Лев.

Очевидно, ожидавший совершенно иной реакции «претендент» недовольно поморщился и продолжил:

– Что, совсем ничего обо мне не слышали? Ну и молодёжь пошла! А ведь было время, когда обо мне все газеты писали. Я же, милейший, и в самом деле чуть царём Болгарии не стал! Правил бы сейчас братушками и в ус не дул, да жаль – парикмахер знакомый разоблачил. Сорвалось дельце. Ну, да кто старое помянет… Вы куда, позвольте полюбопытствовать, едете?

– В Шанхай и далее.

– А я в Пекин. В советское полпредство.

– Зачем?! – искренне вырвалось у Льва. – Большевикам же царь вроде без надобности?

– Это как ещё посмотреть! Авось и разрешат курс лекций о моей болгарской эпопее в Советской России прочесть. И публике интересно будет, да и мне лишняя копейка не помешает!

«Ну и ну! – не уставал изумляться Лев. – Кого только в этой Маньчжурии нет! Целый паноптикум! Вот и царь объявился. Только, судя по всему – ненастоящий!»