Между тем своеобразный добровольческий анархизм первых послереволюционных месяцев начал постепенно сменяться строгой регламентацией строящейся регулярной армии. Вскоре ощутил на себе это и Лев. Если раньше его мог запросто подчинить себе любой тактический командир, да и сам юноша, фигурально выражаясь, частенько сбегал на фронт, то теперь времена изменились. В феврале 1919 года в расположение кавалерийского полка имени Володарского пришла грозная бумага из разведотдела 2-й армии, которой теперь командовал Василий Иванович Шорин, при царе дослужившийся аж до полковника. То ли он начал наводить свои порядки, то ли ещё что. Так или иначе, но Лев получил строжайшее предписание в самые кратчайшие сроки прибыть в Сарапул, где и размещался штаб 2-й армии.

«Во как! – не преминул отметить про себя разведчик. – Я же в зоне ответственности не одной только 2-й армии действовал. Однако эти, судя по всему, самыми расторопными оказались. Придётся подчиниться. Дисциплина!»

– Что, молодой человек, хотели сбежать от нас? Не выйдет! – с такими словами обратился к нему при первой же встрече сам командарм Шорин – представительный черноусый мужчина в роскошной офицерской бекеше. – У нас любому специалисту своё дело найдётся…

Впрочем, первое задание юноши оказалось напрямую с разведкой не связано. Даже наоборот. Многие из массово мобилизованного красными пополнения идти на фронт, откровенно говоря, не желали. Это по Казани ещё можно было перед девчонками пофорсить в новой шинели с суконной будёновкой, а на передовую – ни, ни! Вот для предотвращения массового дезертирства армейским командованием и разрабатывался целый комплекс мероприятий. Льву, наряду с прочими, выпало сопровождать эшелоны, перевозившие 40-й стрелковый полк. Началась кропотливая агентурная работа, внедрение осведомителей, сбор сводок о циркулирующих среди простых красноармейцев настроениях. Это дало свои результаты. Пусть до конца победить дезертирство и не удалось, но в прифронтовую зону полк прибыл в боеспособном состоянии.

Ближайшей задачей новых сослуживцев Льва стало удержание до весеннего половодья Набережных Челнов и Чистополя. Это было необходимо для вывоза в центр Советской России скопившихся на Каме больших запасов хлеба. После выгрузки полк сразу же разделился. 2-й и 3-й батальоны двинулись на прикрытие Чистополя, а 1-й – через Елабугу и Набережные Челны выступил на Мензелинск. В качестве своеобразного пополнения ему придали и около семисот амнистированных дезертиров. Вместе с батальоном шла и полковая команда разведчиков, в которой ныне обретался Лев. Впрочем, говорить о ведении какой-либо правильной разведки не приходилось. Всё продвижение шло только по дорогам. Свернуть с колеи, без риска увязнуть в глубоком снегу чуть ли не по грудь, не было никакой возможности. И это в конце марта!

Пройдя Набережные Челны, 40-й стрелковый полк подступил к занятому белыми Мензелинску. Ночью, перед решающим штурмом, воспользовавшись отсутствием сплошного боевого охранения, Лев с несколькими разведчиками проник в город. Стоял трескучий мороз, дымы из многочисленных печных труб пушистыми столбами поднимались к усеянному ярко блистающими звёздами тёмному небу. По погоде все добровольцы были одеты в меховые шапки и добротные крестьянские тулупы, под которыми скрывали револьверы и ручные гранаты. Кроме того, на подводе, заботливо укрытые сеном, лежали несколько карабинов.

Дождавшись, пока на окраине Мензелинска заухала мелкокалиберная артиллерия красных, команда Льва устремилась к ближайшей колокольне. Путь разведчикам попытался преградить поднявшийся к заутрене священник, однако слова в буквальном смысле застряли у него во рту, когда он заметил блеснувший в первых лучах утреннего солнца ствол пистолета, направленный ему прямо в живот.

– Отойдите, батюшка, – покачал головой Лев. – Не доводите до греха.

Священник предпочёл за лучшее ретироваться. Разведчики между тем взлетели по шаткой деревянной лестнице и, раскачав язык самого большого колокола, ударили в набат. Вскоре к ним присоединились и звонницы других церквей. Всё это, вкупе с артиллерийским обстрелом, создало в городе такую панику, что белые отступили практически без боя.

Особо важную роль во взятии Мензелинска сыграла выступившая в качестве импровизированных проводников рота из сформированного из местных уроженцев коммунистического батальона. Сами же жители города встречали красных освободителей без особого восторга. Видимо, не рассчитывали, что те смогут здесь надолго удержаться. Так оно и получилось. В Гражданской войне удача периодически сопутствовала то одной, то другой стороне. Да и разведка белых тоже не даром свой хлеб ела.

В апреле вся правофланговая группа 28-й дивизии, куда теперь входил и 40-й стрелковый полк, получила из штаба приказ о безостановочном отступлении обратно к Елабуге. И это без малейшего нажима со стороны противника!

– Хрень какая-то, – поспешил поделиться своими сомнениями с краскомом Василием Чуйковым Лев.

– Бог его знает, – пожал тот плечами. – Может, угроза окружения со стороны других участков образовалась. Начдив, вон, соседней 7-й армии Романов недавно к белым перебежал. А там, глядишь, и планы какие-нибудь оперативные им раскрыл…

Тем не менее странный приказ и впрямь оказался детищем законспирированной колчаковской агентуры. Пока суд да дело, время оказалось упущенным. Уже в Елабуге полк догнало новое приказание начдива Азина о возвращении обратно и занятии обороны по реке Тойме. И тут произошла очередная неожиданность. 2-й батальон, на пополнение которого как раз обратили тех самых вышеупомянутых амнистированных дезертиров, категорически отказался выступать на фронт. Официальная версия впоследствии в числе закоперщиков называла кулаков и эсеров, но так ли это было на самом деле, или люди просто не хотели воевать – доселе неизвестно.

Дважды краском Чуйков призывал бойцов к порядку, однако всё его пламенное красноречие пропадало втуне. Батальон отказывался повиноваться, требуя отдыха, нового обмундирования и прочих преференций. Наконец, потеряв всякое терпение, восемнадцатилетний командир вскочил на коня и, толком не подумав, влетел в самую гущу разгорячённых людей. И тут же оказался под прицелом множества винтовок и карабинов. Что делать? К счастью, невзирая на свою молодость, будущий герой Сталинграда не потерял самообладания.

– Ну что ж, стреляйте или давайте обедать, – твёрдо скомандовал он.

Спешившись, Чуйков кивнул своему ординарцу:

– Кухни на площадь! Бегом!

И затем продолжил, вновь обращаясь к бунтовщикам:

– Чего стоите? Пошли на площадь и там за обедом потолкуем.

– Правильно! – раздались со всех сторон голоса. – Голодное брюхо словами не кормят!

Ситуацию удалось переломить. Тем временем площадь незаметно окружили бойцы коммунистического батальона. Помимо них Чуйков вполне мог рассчитывать и на расквартированный в городе эскадрон 28-го кавполка. Когда все эти приготовления были закончены, ординарец Петр Якушев вернулся на площадь с кухнями и как бы между делом сообщил:

– Пулеметы и беспощадный эскадрон нацелены на вас. Первый залп поверх голов, а если не послушаетесь, всех покосят и порубят.

Атаковать, впрочем, никто не спешил. И лишь когда взбунтовавшиеся красноармейцы отложили оружие и разобрали котелки, на площадь выскочили конники и коммунисты. Начались массовые аресты. Всего суду революционного трибунала предали свыше шестидесяти человек. А уж кто из них был действительным зачинщиком, а кто просто попал под горячую руку – бог весть…