АВА

Мой стол стоит прямо за дверью, так что, конечно, я все слышу.

Слышу, как Рид говорит отцу, что очень скоро вернется в Калифорнию. Я этого не знала. И как раз в тот момент, когда меня пронзает боль, я слышу, как Марк кричит на сына, что не доверяет ему.

Дальше становится только хуже. И я не могу этого вынести — два дорогих мне человека ссорятся.

Я выхожу из кабинета и, с колотящимся сердцем, направляюсь в столовую, где наливаю себе чашку кофе, который мне на самом деле не нужен, и стараюсь не паниковать.

— В чем дело? — спрашивает меня Кэлли. На ней одежда для активного отдыха, а на шее висит камера, готовая сделать спонтанные снимки в выходные перед премьерой. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

— Не совсем, — говорю я, делая глоток кофе. — Если только Рид или его отец не погибнут в этой драке. Я не знаю, чем все это может закончиться.

Она вздрагивает.

— Так плохо, да?

— Да, — я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что меня никто не слышит. Но в столовой кроме меня только Шейла, которая что-то печатает на ноутбуке за столиком. — У них разные взгляды на то, как должен развиваться курорт, и, боюсь, Марк слишком упрям, чтобы слушать Рида.

Глаза Кэлли расширяются.

— Неужели новые владельцы такие ужасные? Горные сплетники говорят, что они высокомерные. Горничные отмечают, что они не оставляют чаевых и что в раковине остаются сгустки зубной пасты. А посыльные утверждают, что Шарпы коллекционируют ядовитых змей. Не только на своих галстуках, но и в реальной жизни.

Я заливаюсь смехом.

— Надеюсь, последнее на самом деле так, потому что тогда они были бы еще интереснее.

— Что теперь будет? — шепчет она.

— Я не знаю. Все сложно. — Это, конечно, правда. — Марк хочет определиться с будущим этого места, но… — Предложение обрывается, потому что я больше ничего не могу сказать, не выдав секретов.

— Но это сложно, — говорит Кэлли, потому что она понимает.

— Да. Я так раздираема противоречиями. Марк может делать все, что захочет. Но Рид… Боже. — Я опускаю плечи. — Я так воодушевилась, когда у него появились грандиозные идеи для курорта. Но мечты — это одно, а реальная жизнь — совсем другое. К тому же я боюсь, что эти двое не будут разговаривать друг с другом еще лет десять.

Сколько Риду придется терпеть холодность отца? Он здесь. Наконец-то. Он пытается, а Марк снова его отталкивает.

Это тоже разбивает мне сердце.

Кэлли сжимает мое запястье.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Но все равно спасибо. — В кармане у меня вибрирует телефон. Я достаю его и вижу сообщение от компании, которая поставляет нам столовое белье. — В эти выходные открытие, так что есть еще миллион пожаров, которые нужно потушить. Я встаю со стула.

— Увидимся там, — говорит Кэлли. — Саттон очень хочет проехать на лыжах во время церемонии открытия.

— Я тоже очень хочу, — обещаю я ей.

Я люблю свою работу. А также люблю Рида.

Но, боюсь, только одно из этих чувств может быть взаимным.

Хорошо, что сегодня напряженная суббота и всем от меня что-то нужно.

Начало сезона всегда проходит в суматохе, и сегодня мы столкнулись с такими проблемами, как отсутствие сертификата о проверке горнолыжного подъемника, нехватка персонала в лыжном магазине и растерянный новый консьерж, которого нужно подбодрить.

Не все эти катастрофы входят в мои должностные обязанности, но управление курортом подразумевает ежедневное решение новых задач. Когда я сказала Риду, что мне это нравится, я не лгала. Не бывает двух одинаковых дней, а виды на горы всегда великолепны.

Отвлечение внимания — это прекрасно, и я с головой погружаюсь в мелочи, чтобы отдых других людей удался. У меня это хорошо получается, и мне искренне нравится дарить нашим гостям незабываемые впечатления.

Но потом я возвращаюсь в отель и слышу, как два болтливых посыльных обсуждают очередные сплетни.

— Да, Мэдиган уже уехал. Его помощница — та горячая штучка, Шейла? Она достала ему билет первого класса на рейс, который был настолько переполнен, что билет стоил две тысячи долларов.

— За двухчасовой перелет? — Другой парень выглядит испуганным. — За такие деньги к нему должен прилагаться стейк «Портерхаус»¹⁴ и минет.

Я не слышу, о чем они говорят дальше, потому что разворачиваюсь и выхожу на улицу. Если Рид наверху и собирает вещи, я даже не хочу знать. Если они с отцом настолько разругались, что даже не могут поговорить, не думаю, что в данный момент я могу сказать что-то полезное.

Я надеваю перчатки и направляюсь к новой зоне для катания на тюбингах для детей, которая сегодня открывается впервые.

— Мисс Айчерс? — Одна из молодых сотрудниц кухни машет мне рукой, стоя на снегу рядом со складным столиком. — Это подходящее место для горячего шоколада и сидра?

— Да, — говорю я, бросаясь на помощь. — Но если мы поставим его немного ближе к дверям, вам будет проще пополнять запасы, когда они закончатся.

— Да, хорошая мысль, — отвечает она.

— Давайте я помогу вам со скатертью. Нам нужно закрепить ее, иначе она улетит еще до вечера.

Вот так я снова погружаюсь в хаос, который царит во время празднования открытия сезона. Я помогаю установить уличную барную стойку, подиумы для музыкантов и делаю миллион других мелочей.

С наступлением вечера я расставляю фонари возле подъемника. Затем достаю телефон, чтобы отправить групповое сообщение сорока добровольцам, которые участвуют в параде в честь открытия сезона.

Но сначала я проверяю, нет ли у меня сообщений от Рида.

Их нет. И если он уехал, не попрощавшись, я не буду нести ответственность за свои действия.

За час до назначенного времени я бегу домой, чтобы переодеться в лыжную экипировку и съесть тарелку супа. После этого взваливаю лыжи на плечо и возвращаюсь к подъемнику ровно в восемь.

От Рида по-прежнему ничего не слышно. Он, наверное, сейчас в самолете. И, скорее всего, позвонит только завтра и будет извиняться. И мне придется собраться с духом, чтобы начать неловкий разговор о том, увидимся ли мы снова. Как-нибудь.

Но сейчас я не могу об этом думать. На заснеженной поляне перед отелем собирается толпа постояльцев, владельцев кондоминиумов и местных жителей. Они расстилают на снегу непромокаемые пледы. И пьют какао и горячие напитки для взрослых, ожидая начала представления.

Но никто из этих людей не является Ридом Мэдиганом. Это место внезапно кажется пустым без него.

Будь ты проклят, Рид.

Я годами не думала о нем, а теперь ищу его лицо в толпе.

Я проталкиваюсь мимо всех, потому что на самом деле опаздываю. Остановившись перед подъемником, я опускаю лыжи на снег и вставляю ботинки в крепления.

— Похоже, все идет хорошо, — говорит Берт, который вызвался сегодня работать оператором подъемника. — Народу много, и я уже отправил людей наверх. Очень надеюсь, что новые владельцы сохранят эту традицию в следующем году.

Я достаю из коробки один из последних фонарей и пытаюсь решить, что ответить. О продаже курорта не должно было стать известно общественности. Но это же горные сплетни. Кажется, все знают о сделке.

И я понятия не имею, что Шарпы задумали для этого места. До вчерашнего вечера я считала, что все будет хорошо и у меня будет возможность управлять этим местом так, как мне хочется.

Но это было наивно, не так ли? Я даже не знаю, будет ли курорт в следующем году называться «Мэдиган Маунтин». Насколько я знаю, на указателе на шоссе может быть написано «Шарпес Снейк».

— Надеюсь, мы будем делать это каждый год до конца наших дней, — вот и все, что я могу сказать Берту. — Если мое мнение по этому поводу будет что-то значить, мы всегда будем это делать.

Он шутливо отдает мне честь и улыбается.

— Я закрою подъемник через… — Он смотрит на часы. — …десять минут.

— Подожди нас! — раздается голос позади меня.

Обернувшись, я вижу, как ко мне бегут Рейвен и Саттон со своим снаряжением.

— Вы немного опоздали, девочки.

— Нам нравится жить на грани, — говорит Саттон, бросая лыжи, чтобы пристегнуться.

— Увидимся там, наверху.

— Ты же знаешь, — говорит Рейвен, пока я жонглирую лыжными палками и фонариком, а затем занимаю позицию для подъема на кресельном подъемнике.

Следующая скамейка подъезжает и подхватывает меня. Я откидываюсь назад и запрокидываю голову. Буря утихла, и ночь достаточно ясная, чтобы на небе можно было разглядеть звезды.

Холодно, несмотря на утеплители для ног, которые я кладу в лыжные ботинки. Я нечасто ими пользуюсь, но каждый раз, когда прикасаюсь к ним, вспоминаю Рида. Он подарил мне их целую коробку перед той судьбоносной ночью, когда я впервые согласилась на «пиццу» у него в комнате.

Некоторым девушкам дарят розы. Мне подарили утеплители для ног. И я бы не хотела, чтобы было иначе.

Не могу поверить, что переспала с ним на этой неделе. А сейчас он уезжает. Какая глупость. Теперь он будет бесплатно жить в моей голове еще лет десять.

Пока лифт поднимается, я слышу, как Саттон возбужденно болтает со мной по рации. Девочка родилась здесь через несколько месяцев после того, как Кэлли пришла работать в «Мэдиган Маунтин». Это единственный дом, который она когда-либо знала.

Что значит, что у нас с Саттон есть кое-что общее. Она родилась здесь, а я здесь переродилась. Не хочу драматизировать, но я прожила здесь всю свою взрослую жизнь.

Надеюсь, что Шарпы все не испортят. Это не мой курорт, и на кону не мои деньги. Я не имею права указывать Мэдиганам, что им делать.

Рид и его отец обвиняли друг друга в том, что им всем плевать. В любом случае, это спорный вопрос, верно? Рид десять лет тут не появлялся. Кто так поступает?

Наверное, травмированный человек. В глубине души я его понимаю, но от этого не становится легче. «Мэдиган Маунтин» — моя опора. Но не опора Рида. И если его отец не изменит своего мнения, этого никогда и не произойдет.

Это просто удручает.

Подъемник плавно поднимается до естественной конечной остановки — на краю учебной зоны, примерно на трети пути к вершине горы. Другой подъемник, ведущий к вершине, находится чуть в стороне, но он закрыт до утра. Это самая высокая точка, на которую нам нужно подняться в день открытия.

Я направляюсь туда, где мои коллеги стоят перед еловым лесом и болтают в темноте, ожидая сигнала, чтобы включить фонарики.

Рейвен, которая в обычное время занимается организацией обучения лыжному спорту, отстает от меня всего на минуту.

— Сколько у тебя времени? — спрашиваю я ее, когда они с Саттон останавливаются рядом со мной.

— До начала представления осталось пару минут. Берт позвонит мне, когда группа начнет играть. — Она показывает мне свой телефон. — Не волнуйся, Ава. Все под контролем. А в кармане у меня фляжка с ромом для нашего горячего сидра.

— Ты подготовилась.

— Всегда, — ухмыляется она.

— Отлично. — Я хлопаю в ладоши три раза. — Все в колонну! По двое, за Рейвен и Саттон.

— О боже, мы поедем первыми? — бормочет Саттон. — Это предел мечтаний.

Группа сотрудников выстраивается в неровную линию. Вскоре у Рейвен звонит телефон, и когда она включает громкую связь, я слышу барабанную дробь.

— Началось! — кричит она, протягивая мне телефон. — Приготовьтесь зажигать! По двое. Считай вместе со мной, Саттон.

Никто у подножия холма не потребует свои деньги обратно, если мы не сделаем это идеально, но все равно это весело.

— Начинаем на счет «четыре»! — кричу я так, чтобы меня услышали в конце колонны.

Рейвен и Саттон вместе отсчитывают такт. На счет «четыре» они обе включают свои фонарики. Через четыре такта то же самое делают и те, кто стоит позади них. И так далее.

Тем временем я поднимаюсь по склону с телефоном в руках, чтобы каждая пара могла услышать ритм, когда придет их очередь.

Я планирую встать в конец колонны, как обычно. Но когда подъезжаю туда, то с удивлением обнаруживаю, что в темноте стоит Рид.

— Ты все еще катаешься на лыжах? — выпаливаю я.

— На счет «четыре», Ава, — упрекает он. Мгновение спустя он включает фонарик в самый подходящий момент, а я спохватываюсь и включаю свой с опозданием.

Он щелкает языком.

— Надеюсь, Шарпы не узнают об этом маленьком промахе.

— Отвали.

Он смеется, и я любуюсь его улыбкой в свете фонаря.

— Вставай в колонну, Ава. Начинается.

Все еще пытаясь наверстать упущенное, я отключаю звук на телефоне и кладу его в карман.

— Я думала, ты больше не можешь кататься на лыжах, — замечаю я, когда первая группа лыжников начинает медленно спускаться с горы.

— Я не могу участвовать в соревнованиях по лыжному спорту. Но если я надену наколенник, то смогу время от времени делать несколько поворотов. Моя восстановленная передняя крестообразная связка выдержит. Обычно я катаюсь на лыжах хотя бы раз в год.

— Хм. Ты наследник горнолыжного курорта в Колорадо и по выходным ездишь в Тахо?

— Что-то вроде того, — мягко отвечает он. — Ты собираешься меня допрашивать? Или мы теперь будем кататься на лыжах вместе, как раньше?

— Сейчас я катаюсь на лыжах гораздо лучше, чем в колледже. — Звучит грубо. Риду приходилось кататься со мной на склоне для новичков в Миддлбери. С его стороны это было мило, но мне не нужны эти воспоминания сейчас.

Я бы хотела, чтобы он перестал быть очаровательным и вернулся в Калифорнию. Это уже разрывает меня на части.

— Я рад, что ты все еще катаешься на лыжах, — тихо говорит он. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего.

К счастью, мне не нужно придумывать ответ, потому что пара впереди нас начинает спускаться по склону, и внезапно наступает наша очередь. Мы встаем на их место и начинаем медленно спускаться по склону зигзагом.

Наши движения синхронны, даже когда проходим первый поворот. Из-за свежего снега лыжи скользят лучше, и мы несемся вниз по склону, набирая скорость и выполняя поворот, как хорошо обученные танцоры.

— Какая прекрасная ночь, — говорит Рид, когда мы входим во второй поворот. — В Калифорнии не видно звезд. Никогда.

— Зачем кому-то там жить? — спрашиваю я с ноткой нетерпения в голосе.

— Из-за зарплаты, — просто отвечает он. — Ресторанов. Доставки еды. «Убера».

Я меняю тему, потому что не хочу, чтобы Рид подумал, будто я агитирую его вернуться в Колорадо. Я хочу этого, но в то же время боюсь. Если Рид уедет, нам придется задуматься о том, что мы значим друг для друга.

Если бы ничего не вышло, мне, наверное, пришлось бы уехать отсюда и начать все сначала в другом месте.

Да, я забегаю вперед. Это болезнь.

По мере того как мы спускаемся вниз, становится слышно оркестр. Они играют отрывок из «Щелкунчика», и звучит это потрясающе. Мы спускаемся на лыжах под живую музыку, выстроившись в колонну, навстречу восхищенной толпе зевак. Это нечто особенное. Я люблю этот вечер. И с нетерпением жду его каждый год.

Я очень надеюсь, что это не последний раз.

Рид широко улыбается мне, когда мы делаем последний поворот и спускаемся вниз. Как только мы останавливаемся рядом с остальными, я слышу треск и шипение. Мгновение спустя над головой взрывается первый фейерверк, и зрители ахают.

Группа начинает играть «Let it Snow», и Рид обнимает меня, крепко сжимая пальцами мое бедро.

Это приятно. Пристрелите меня.

— Там есть стаканчик с сидром, на котором написано мое имя, — говорю я себе под нос.

— Мое тоже, — отвечает Рид. — Если только за барной стойкой не стоит эта цыпочка Хэлли. Она, наверное, положит мне в стаканчик снежок.

— И ты это заслужил, — ворчу я.

— Может быть.

— Но ты все равно выпьешь со мной?

Опасность, Ава.

— Зависит от того, не является ли это кодом для чего-то другого. — Я запрокидываю голову и смотрю, как в небе взрывается большая голубая звезда. Интересно, хватит ли мне сил сделать разумный выбор и пойти сегодня домой одной.

Мы с Ридом похожи на два небесных тела, которые бессильны противостоять различным гравитационным силам, притягивающим нас.

Даже если я не соглашусь провести с ним еще одну ночь, он все равно будет влиять на мою жизнь. Я не знаю, как избавиться от него.

— Послушай, мне нужно, чтобы ты кое-что знала, — говорит Рид, наклоняясь ко мне.

Его близость вызывает во мне волну возбуждения. Я не могу остановить это, как не могу остановить восход луны. И все же я не смотрю на Рида, потому что не хочу, чтобы он прочел все по моему лицу.

— Что?

— Я должен уехать завтра утром. Это был единственный рейс в Сан-Хосе, на который были свободные места.

У меня внутри все сжимается.

— Да. По горным слухам, ты уже уехал.

— Не попрощавшись? Я бы так никогда не поступил.

Я поворачиваюсь к нему, и в груди у меня поднимается гнев.

— Но ты все равно уезжаешь. И если позволишь отцу продать это место, я знаю, что ты не вернешься.

— Позволю? — повторяет Рид. — Думаешь, у меня есть выбор?

— Думаю, ты мог бы снова изложить свою точку зрения. Насколько важен для тебя «Мэдиган Маунтин»? Твое выступление сегодня утром длилось меньше получаса.

— Он не станет слушать, — говорит Рид, и его голос звучит спокойнее, чем следовало бы. — Неважно, сколько раз я это повторю.

— Ты так думаешь, но как будет на самом деле не знаешь. — Я сжимаю руки в кулаки, потому что они оба меня раздражают. Им обоим больно, но эти мужчины слишком упрямы, чтобы признать это.

— Послушай… — Рид хватается за голову и вздыхает. — То, что я не могу воплотить свою мечту о курорте, не значит, что я не хочу видеть тебя снова. Ты поедешь со мной в Калифорнию?

— Когда? — спрашиваю я. — В отпуск? Думаю, я могла бы. Но к чему это приведет, кроме еще более неловких прощаний?

— Я не знаю, что ждет нас в будущем, — тихо говорит он. — Но я не хочу снова тебя потерять.

— Так не теряй. — Мне кажется, я злюсь, но на самом деле все не так сложно. — Останься здесь. Поговори с отцом еще раз.

Рид медленно качает головой.

— Я не могу остаться здесь, Ава. В понедельник утром у меня совещание. Если я не приду, то несколько месяцев усилий пойдут прахом. Но ты могла бы приехать в Пало-Альто. Присмотреться. Там тоже есть отели, которыми нужно управлять. Им бы повезло, если бы ты там была. И мне бы тоже.

У меня учащается пульс, потому что я столько лет ждала, когда Рид скажет, что не хочет меня отпускать. В свои двадцать два года я бы уже искала билеты в Калифорнию.

Но, взглянув на освещенный отель на фоне темного неба, я испытываю внутренний конфликт. Все, кого я знаю и кто мне дорог, стоят на этой заснеженной поляне.

— Я не знаю, Рид. Мне придется сделать этот страшный шаг и отказаться от всего.

— Да, — он прочищает горло. — Я знаю. Это несправедливо. — Рид стягивает с меня одну перчатку, кладет ее мне в карман, а затем берет меня за руку.

— Рид. — Я тону в его взгляде, пока он медленно водит большим пальцем по моей ладони. Я не могу думать, когда он прикасается ко мне, а мне сейчас нужно сохранять хладнокровие.

Это грандиозно. Как будто я стою на краю обрыва и чувствую головокружение от открывающегося внизу вида. Мое сердце тяжело бьется в груди.

— Если я и сделаю это ради кого-то, то только ради тебя. Но…

Его карие глаза холодны.

— …Я десять лет строила здесь свою жизнь, а теперь все рушится. Если я уеду прямо сейчас, то брошу это место. Как и твой отец.

— И как я, наверное?

— Ну… — Это неловко. — Я не готова сдаться. Я была так счастлива, как никогда раньше, вчера вечером, когда мы говорили о расширении.

— Была счастлива, да? — Его голос звучит хрипло. — А я-то думал, что секс был хорош.

Шутка призвана поднять настроение, но это бесполезное занятие.

— Я хочу того, что мы планировали прошлой ночью.

— А я нет? — Рид с трудом сглатывает. — Я больше не брошу тебя, Ава. Но отец оттолкнул меня.

— Это был всего лишь один разговор, — возражаю я. — Еще ничего не кончено.

— Пожалуйста. — Он горько усмехается. — Ему хватило одного разговора, чтобы дать мне понять, что мое мнение ничего не значит. Но тебе этого недостаточно, да? Я должен остаться и умолять его выслушать меня? Приковать себя к подъемнику и требовать сатисфакции?

— Я не знаю, — шепчу я.

— Черт. — Рид смотрит на отель. Внимательно смотрит — словно запоминает каменные дымоходы и красные ставни. — Отец сказал мне убираться из его кабинета. Он сказал взять свои грандиозные идеи и идти домой. Вот что мне приходится делать.

Мое сердце сжимается.

— Если ты уверен, — тихо говорю я.

— Я уверен. — Рид сжимает мою руку. — У нас все еще может быть хорошо.

Но у меня не все хорошо. Совсем.