РИД

Я сижу там еще час, выторговывая у Шарпов несколько мелких уступок. К тому времени, как я закончу, они, наверное, будут использовать мою фотографию для стрельбы по мишеням в следующий раз, когда достанут оружие.

Но оно того стоит. В конце концов, я наконец-то доволен условием обратной аренды дома и несколькими другими пунктами из моего списка пожеланий. Если мой отец захочет продать дом этим деревенщинам, он получит хорошие условия. По крайней мере, я могу вернуться в Калифорнию, если не с ясной головой, то хотя бы с чистой совестью.

К сожалению, я не могу перестать беспокоиться об Аве. Даже несмотря на двухлетний контракт, мне все равно кажется, что я скармливаю ее акулам.

Но она не волнуется. Это то, чего она хочет. Поэтому я прошу Шарпов включить в договор три недели отпуска — ежегодно.

— И три выходных, — добавляю я.

Шарп бросает на меня мрачный взгляд, но все же записывает это.

Когда собрание заканчивается, я иду искать Аву, потому что мне нужно сообщить ей хорошие новости. По крайней мере, так я себе говорю.

Я ищу ее не только потому, что она сексуально выглядит в своем красном платье, или потому, что я не могу перестать вспоминать ее взгляд прошлой ночью, когда она говорила мне, как сильно скучала.

Нет. Это сугубо деловой визит.

Я нахожу Аву сидящей за своим столом. Она держит что-то под направленным на нее светом настольной лампы. Пока она терпеливо возится с этим предметом, ее хмурый вид напоминает мне о девушке, которую я встретил, когда ей был всего двадцать один год. Она щурилась, рисуя изящную сову или лису для своего последнего художественного проекта.

— Привет, — говорю я с таким безразличием, на какое только способен парень, обращающийся к единственной девушке, которую он когда-либо любил. — У меня есть кое-что хорошее… — Предложение застревает у меня в горле, когда я вижу, что она держит в руках. Я бормочу: — Где ты это взяла?

Ава поднимает свои красивые глаза, и в них читается замешательство.

— Кружку?

Я киваю, не сводя с нее глаз.

— Я нашла ее в коробке со старой посудой, которую кто-то спрятал в кладовке. Она мне так понравилась, что я забрала ее домой. На дне — с внутренней стороны — написано…

— Любить и быть любимым — значит получать и дарить тепло одновременно, — говорю я хриплым голосом.

Ава издает возглас чистого удивления.

— Как ты… — Она опускает взгляд на кружку и с трудом сглатывает. — Подожди. Это была твоя кружка? Она выглядит так, будто ее сделали вручную.

Я киваю. А потом говорю ей то, что никогда не говорил раньше.

— Это сделала моя мама. Она любила гончарное дело.

Ава смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Затем опускает взгляд на сломанную вещь в своей руке.

— Твоя покойная мать сделала ее для тебя. А я сломала.

Я делаю еще один глубокий вдох и пытаюсь подавить бурю эмоций, нахлынувших на меня.

— Ава, это не твоя вина. Но можешь показать мне, где ты это нашла? Там было еще две таких же — разных цветов — по одной для каждого из моих братьев. С…

— …разными высказываниями внутри, — заканчивает она мое предложение. — Да. Пойдем. — Ава выключает свет и снимает пальто с вешалки. — Следуй за мной.

Пятнадцать минут спустя я выношу картонную коробку из кладовой за многоквартирным домом для сотрудников.

— Здесь, — говорит Ава, ведя меня по наружной лестнице на второй этаж. — Две другие кружки у меня на кухне.

Я поднимаюсь за ней по лестнице, бесстыдно любуясь ее спиной.

— Я часто приходил сюда в старших классах, — говорю я ей. — На втором этаже жил лыжный инструктор, который соглашался покупать пиво для меня и Уэстона. Наверное, он брал с нас слишком много.

Ава оборачивается через плечо и слегка улыбается мне, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Она проходит мимо двух дверей и останавливается перед третьей.

— Я до сих пор не могу смириться с тем, что твоя мама была гончаром. — Она открывает дверь в свою квартиру, но прежде чем войти, оценивающе смотрит на меня. — Кажется, ты упоминал об этом в тот день, когда мы познакомились на уроке гончарного дела.

— О, я это знаю. — Я следую за ней в квартиру. — Но я сидел рядом с очень красивой девушкой, которая в гончарном деле разбиралась лучше меня. Не то чтобы я мог этим похвастаться.

Ава хмурится.

— Этот курс длился месяц, Рид. И мы ни разу больше не поднимали эту тему.

Она, конечно, права.

— Я просто не хотел быть нытиком и изливать тебе свои печали. Что я должен был сказать? «Моя мама была гончаром. Она сделала наш дом удивительным. Потом она умерла, и мой отец даже не произносит ее имя».

— Это было бы хорошим началом. — Ава бросает пальто на стул. — Садись. — Она идет на кухню, открывает холодильник и достает яблочный сидр. Затем берет из шкафа две другие кружки — желтую и оранжевую. — Горячий сидр?

— Да, пожалуйста. — Как бы мне ни хотелось поговорить о моей покойной матери — и о моем собственном сомнительном поведении, — я рад возможности посмотреть, где живет Ава.

Я ставлю коробку на журнальный столик и сажусь на диван.

Квартира на удивление хороша. Мне почти не стыдно за то, что я оставляю ее здесь под сомнительным руководством новых владельцев. Гостиная небольшая, но уютная, с диваном угольного цвета и кожаным креслом. Здесь очень цивилизованно — намного лучше, чем в холостяцкой берлоге того чувака, у которого я бывал в старших классах.

Она тщательно оформила небольшое пространство. Здесь есть книжные полки и декоративные подушки с… Подождите. На подушках нарисованы горные козлы.

— Ава, это твои рисунки? — спрашиваю я, приподнимая подушку, чтобы показать ей. — Я видел похожие в своем гостиничном номере. — На знаках парковки тоже есть рисунки. Черт, ее метка повсюду на этом участке. — Это ты нарисовала, верно? Я не сумасшедший? Твоими работами увешан весь «Мэдиган Маунтин».

— Ага. — Она помешивает сидр в кастрюле на плите. — И я начинаю думать, что Шарп сотрет все это и вместо этого украсит все золотыми змеями. — Она корчит гримасу.

Впервые в жизни я держу язык за зубами. Но, скорее всего Ава права. Тем не менее они с отцом, похоже, решительно настроены продать курорт. И это действительно не мое дело.

Я буду повторять это до тех пор, пока не перестану волноваться.

Пока Ава помешивает сидр, я позволяю себе слабость — оглядываюсь по сторонам и думаю, могла ли это быть наша квартира. Если бы все сложилось иначе…

— Чем закончилась встреча? — спрашивает она.

Клянусь, мне потребовалось немало времени, чтобы вспомнить. Я так хотел похвастаться уступками, которых добился от Шарпа, так отчаянно хотел поделиться с ней этой банальной новостью. Переговоры о ее трудовом договоре — это такое дешевое извинение за все то, что я сделал не так, когда мы были молоды.

— Все прошло хорошо. Шарпы составят договор, по которому тебе будет предоставлена гарантия на два года, три оплачиваемые недели отпуска в году, три выходных дня в неделю и повышение зарплаты на двадцать процентов.

Ава резко поворачивается.

— Двадцать процентов?

— Да. Ты это заслужила.

— Я думала, мне сначала нужно проявить себя. Черт, Рид. Спасибо. Это невероятно. — Ее лицо озаряет улыбка.

Мое сердце сжимается от нового приступа вины.

— Ты это заслужила. Ты будешь управлять этим местом.

— Конечно, но… — Она начинает разливать сидр по кружкам. — Твой отец так сильно хочет продать курорт. Думаю, он боялся давить на Шарпов в вопросах деталей. Я тоже боялась давить, так как не являюсь участником сделки. Я никто в этих переговорах. Просто работаю здесь.

— Правда? Есть ли на территории еще один сотрудник, который вкладывает в это место столько же сил, сколько ты?

Ава пожимает плечами, как будто это не имеет значения. Затем она относит сидр в гостиную, и я встаю с дивана, чтобы взять кружку.

— За твою маму, — говорит она, поднимая свою кружку для тоста.

— За маму, — говорю я, но на последнем слове мой голос срывается. И мои проклятые глаза наполняются слезами. Но, боже, я никогда не говорю о ней. Никогда.

Ава тихо садится в кресло напротив меня, а я делаю глоток пряного напитка из своей кружки и пытаюсь сохранять самообладание.

— Мне и в голову не приходило, что она сама сделала эти кружки. — Ава проводит пальцем по ее краю. — Во-первых, на них нет подписи. И хотя я знала, что твоя мама была художницей, я слышала, что она еще и скульптор. Сотрудники часто говорили о том, как сильно они ее любили и насколько она была талантлива.

Я сглатываю комок в горле.

— Скульптура была ее главным увлечением. Но мама любила и керамику. Она лепила новое изделие из глины, а когда чувствовала, что форма удалась, отливала его из металла.

— Ух ты, как интересно, — говорит Ава. — Я бы с удовольствием с ней познакомилась.

От одной мысли о том, что моя мама могла бы познакомиться с Авой, у меня щемит сердце.

— Мама бы тебя полюбила. А тот курс гончарного дела? Я записался на него, чтобы почувствовать себя ближе к ней.

— О, Рид, — тихо говорит Ава. — Жаль, что я не знала.

— Это была ошибка, — осторожно говорю я. — Я совершил много таких ошибок. — Надеюсь, Ава не заметит, как я близок к тому, чтобы сорваться. Моей матери не стало тринадцать или четырнадцать лет назад. И все это время я пытался не горевать.

Очевидно, мне это отлично удавалось. В легких странно сдавливает. Думаю, вот что происходит, когда вы так сильно что-то подавляете, что оно не может дышать. Когда пробка наконец вылетает, вы просто взрываетесь.

Прочистив горло, я делаю еще один глоток сидра.

— Спасибо, что нашла эту коробку. Постараюсь разобрать ее сегодня вечером. — Я заглянул внутрь, когда мы были в сарае, и увидел несколько больших мисок и вазу для цветов. — Мама никогда не подписывала изделия глазурью, но на дне каждого изделия есть оттиск. Символ.

Ава осторожно поднимает свою кружку — у нее она оранжевая, которая принадлежала Уэстону, — и рассматривает дно.

— Гора? Я ее видела, но не знала, кому она принадлежит.

На дне красной кружки — кружки Крю — я провожу пальцем по углублению. Моя мама сделала это своими руками. Ее давно нет, но кружка все еще здесь. Она все еще плотно прилегает к моей ладони. Меня накрывает новая волна грусти. Я делаю глубокий вдох.

— Рид, — тихо говорит Ава. — Я отдам твою кружку профессионалу, чтобы он ее починил.

— А такое существует? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку. — Профессиональный ремонт керамики?

— Реставратор произведений искусства, — отвечает она. — Ты когда-нибудь слышал о Кинцуги?

Я обдумываю это.

— Звучит по-японски.

— Да. Это способ починить разбитую глиняную посуду с помощью золота. Вместо того чтобы пытаться скрыть трещину…

— Они делают ее украшением, — заканчиваю я. — Да, моя мама как-то объясняла мне это. Как сломанная вещь может стать лучше, чем была до этого.

Ава слегка улыбается.

— Однако некоторые вещи так и не были отремонтированы. Не мог бы ты объяснить мне, как эти семейные реликвии оказались в коробке без опознавательных знаков в сарае? Туда мы складываем вещи, которые оставляют сезонные работники.

Я вздрагиваю, хотя меня не удивляет, где мы нашли эти предметы.

— По крайней мере, они не сломаны. Мой отец уничтожил одну из ее работ.

Ава ахает.

— Уничтожил? Твой отец сломал скульптуру твоей матери?

Я киваю и отвожу взгляд, потому что это тяжелое воспоминание. Моя мать умерла прямо перед Рождеством, когда я был в Миддлбери и готовился к выпускным экзаменам за первый семестр. Я прилетел домой, а затем в том же году пропустил учебный год, чтобы побыть с семьей.

Но мой отец был слишком занят тем, что рвал и метал, чтобы хоть взглянуть на нас.

— Сразу после смерти мамы он был сам не свой. Однажды ночью ему пришло в голову, что он должен убрать из дома все ее вещи. Их было немного. Она любила продавать свои работы и рассылать их по миру. Но у нас дома были ее глиняные фигурки. Папа был немного пьян, и он вытащил все маленькие…

Я делаю глубокий вдох, удивляясь тому, как тяжело мне до сих пор говорить об этом.

— Самую большую статуэтку отец выносил последней. Я видел, что он в отчаянии, и попытался помочь. Но он оттолкнул меня. Статуэтка упал и раскололась. — Остальную часть рассказа я выкладываю в спешке. — На секунду мы оба уставились на эту трещину. А потом отец словно сорвался. Как будто еще одна потеря была для него невыносима. Он поднял фигурку и швырнул ее на улицу, где та разлетелась на куски перед нашим домом.

После этого я, насколько мог, убрал весь этот бардак, прежде чем все сотрудники увидели, что отец сотворил. Даже не знаю почему, но мне было так стыдно.

Но это были первые дни. Тогда я думал, что мой папа наконец-то преодолеет свою ярость. Я думал, что он бросит пить и снова начнет вести себя как наш отец.

Я ошибался.