Нестерпимо яркий свет резал глаза после сумрачных коридоров магистерской резиденции в Мидгарде. Церковь Духа встретила Боло белым камнем и благочестивой вонью: ладан, сырость, чернила, пергамент и пот монахов. Круглый зал возносился к куполу, где на самом верху какой-то умник изобразил пылающую восьмерку – символ Духа и Всеблагого Космоса.

Боло с трудом вскарабкался на ступени, сделанные даже не для мельтеров, а словно бы для настоящих гигантов, и тяжело плюхнулся на трон. Магистерский трон был, по сути, грудой каменных глыб, от сидения на которых задница немела через четверть часа. Он никогда не любил это место, хотя это был центр Ордена. Его святыня и сердце. Но создатели Церкви явно не думали об удобстве будущих магистров. Впрочем, кто в этом проклятом мире думал о подобных пустяках?

– Чего уставились, пишите, – рявкнул он на троих монахов, сгорбившихся над своими переносными столиками с пергаментами. – Благодатный Союз, пятьсот пятьдесят шестой год от Основания Метрополии…

Монахи бодро заскрипели перьями. Боло откашлялся, собираясь с мыслями.

– Итак, Благодатный чертов Союз. Великое объединение земель под знаменами Нового Ордена. Ха! Скорее это было сборище интриганов, воров и откровенных дебилов, которые… – Он осекся, заметив, как усердно строчит ближайший писец. – Это не записывать, остолоп!

Монах вздрогнул, чернила брызнули на пергамент.

– Простите, ваша святость…

– Святейшество, тупая твоя задница! Пиши так: Благодатный Союз стал триумфом веры и… – Боло поморщился, – мудрости наших предшественников. Тьфу. Эх, на самом деле это была обычная резня за земли. И за золото. Лорд Лангобар-старший предал меня и спустил знамя Конкордии, потому что ему показалось, будто бы мельтеры взяли себе больше золота, чем им полагалось. Что, в общем, так оно и было. Когда боги раздавали щедрость, мельтеры, как всегда, были в походе. Пока одни брали штурмом Звезду Порока и резали моготов, а другие тысячами рубили неисчислимую южную пехоту, этот тупица и жадина Стиппер захватил всю казну юга. Сорок тысяч анимов! Сорок тысяч проклятых кусков золота! Юг… Чертов юг. Там всегда было больше всего: золота, руин, тайников, астрогаторов, тайников астрогаторов в руинах и даже дорог. Конечно, мы не могли туда не явиться… Набеги моготов на южные деревни были просто предлогом. Нет, мы не были святыми, просто временный союз алчных коршунов…

– Не записываем? – робко уточнил второй монах.

– Конечно, не записываем! Ты что, совсем тупой? Пиши так: Святой Микус своею мученической смертью от лап кровожадных моготов указал сверкающим рыцарям Благодатного Союза путь возмездия, и все народы Континента под белоснежными знаменами Ордена и с молитвой Святой Веры на устах пришли на порочный юг, чтобы… Ну, чтобы покарать там и все такое, сам додумай уже… Лорд Лангобар в этом походе прославился аскетизмом и благочестием. Хотя благочестие у него стояло только по утрам, если вы понимаете… Он вместо того, чтобы искоренять ересь, которой там все сочилось, целыми днями трахался в своем шатре с еретичкой Амиральдой Лекарь и требовал справедливого раздела казны юга, причем предлагал Стипперу, этому мельтеру, поделить все золото пополам, а Ордену ничего не оставить! Какое уж тут благочестие.

Светильники мерцали, отбрасывая пляшущие тени на статуи. Три богини взирали с пьедесталов с тем выражением каменного превосходства, которое Боло ненавидел всей душой. Вера в центре – закутанная в плащ стерва с весами и огромным мечом Очищения. Меч Очищения, как же, подумал Боло, прислушиваясь к равномерному скрипу перьев. Скорее этот меч для обрезания кошельков у богатых простаков. На поясе у богини болтались крошечные книжки – Документы Веры. Боло дословно знал, что там написано. Сплошная муть про святость и жертвенность. И ни слова правды.

Справа Ферра выпячивала каменные сиськи, прикрытые только золотыми крестами. Воинственная проповедница, ага. Единственная орденская богиня, которую любят все. За ее сиськи. Боло видел, как «проповедовали» именем Ферры – огнем и мечом, пока деревни не превращались в пепелища. А гвардия Ордена – знаменитые ферриты, у каждого из которых два личных списка: убитых врагов веры и трахнутых деревенских баб, и неизвестно, какой из списков длиннее.

– …и тогда коалиция северных земель… – продолжил диктовать он, стараясь не смотреть на Мегу слева.

Женщина-оптимат с громоздким цепным механическим мечом выглядела особенно нелепо. Доспехи астрогатора, надо же, покачал головой Боло. Будто кто-то в этом мире помнит, что такое настоящий древний астрогатор.

– Стой! – Боло вскочил с трона, но быстро опустился, поморщившись от боли. – Читай, что написал!

Первый монах прокашлялся.

– Благодатный Союз ознаменовался мудрым правлением святых отцов, которые с божественной прозорливостью искореняли всякие противоестественные виды колдовства и еретические…

– Какой божественной прозорливостью?! Какого, к Меге, колдовства?! Я же говорил – сборище проходимцев! Алчных до золота! Лишь под угрозой смерти и благодаря моему авторитету объединившихся для похода. И сразу же ставших злейшими врагами, как только золото южан перекочевало из подземных хранилищ в кошельки мельтеров! Это записано?

– Н-нет, преосвященный. Вы сказали не записывать…

– Я сказал: не записывать про интриганов и дураков! А про свою прозорливость я вообще ничего не говорил!

– Но… но вы сказали про мудрость предшественников…

– Это была ирония, болван! Сарказм! Ты знаешь, что такое сарказм?

Монах моргнул.

– Это… это ересь?

Боло схватился за голову. Вот поэтому он ненавидел диктовать жизнеописание. Из-за этого оно и осталось незавершенным до его последнего дня. Эти кретины переиначивали каждое его слово, превращая кровавую правду в благочестивую ложь. Страшно было подумать, что останется в архивах, когда за этим поколением дебилов придет следующее и так же усердно, высунув от напряжения кончик языка, перепишет его жизнеописание еще десяток раз.

– Перепиши все заново. И на этот раз пиши то, что я говорю!

– А что вы говорите, преосвященный? – подал голос третий монах, самый молодой, с лицом, покрытым прыщами.

– Я говорю, что Благодатный Союз был политическим фарсом, где каждый тянул одеяло на себя, пока гипербореи не объединились в очередной союз и не начали грабить побережье. Тогда нам пришлось сворачивать свои дела на юге и быстро возвращаться, чтобы отбить нападение с востока…

– Гипербореи? – оживился юнец. – А кто такие гипербореи?

Боло слабо застонал. Ну конечно же. Конечно, этот щенок не знает про гипербореев. Никто из молодых не знает. История переписана, неудобные факты вымараны. Гипербореями называли млоков первые колонисты, потому что хитрые млоки приплывали торговать с ними по реке с севера, а тогда никто еще не знал, что млоков – многие миллионы и живут они все не на севере, а на востоке, в безбрежном океане.

– Гипербореи, – начал он, усаживаясь обратно на проклятый трон, – это те, кого мы теперь зовем млоками, или «народом моря». Впрочем, ладно. Без этого вполне можно обойтись. Напиши, что они морской народ, млоки, баргу, рыбоеды – мне уже все равно. Так вот, эти млоки на самом деле не так просты, как кажутся, но тогда мы об этом не знали. Сильно их недооценивали. Считали, что главная угроза – это моготы с юга. Но моготы только грабят и жрут мясо. Не так уж они и отличаются от людей. А млоки умеют делать лапуты, которые не пойми как скользят по волнам быстрее наших лучших галеонов. Они словно бы и не плывут, а летят над волнами! Вот эту свою технологию они до сих пор и не раскрыли никому…

– Технологию? – ахнул молодой монах.

– Что, боишься запретного слова? – насмешливо ответил ему Боло. – Правильно, бойся его, бойся. Нет ничего в мире страшнее запрещенных слов.

Тишина. Только перья скрипели по пергаменту – эти идиоты продолжали записывать все, что он говорил.

– Так. Ты. Да, вот ты! Подойди сюда и дай мне свою бумажку! Да не трясись ты! Хуже тебе уже не будет, любой грех по сравнению с твоей тупостью – благословение. Та-а-ак, почитаем, что там у нас.

Боло близоруко сощурился и дальнозорко отставил пергамент на вытянутой руке. Наконец ему удалось найти расстояние, при котором буквы не плясали и не раздваивались. Он проглядел пару абзацев старого текста, явно написанного уже давно – чернила поблекли и стали из красных светло-коричневыми. Да, кажется, это было три года назад, когда он делал последнюю попытку надиктовать жизнеописание.

«В 553 году от Основания Метрополии лорд Лангобар и Карум Могучий вернулись из покоренного ими вольного города Утгарда, дабы биться со степняками; праведные войска стянулись к мостам на Южной реке, окружая врагов кольцом, словно змея. Там и погиб от лап моготов рыцарь Микус, будущий святой; он умер в муках от когтей тех самых людоедов из пустошей, что пожирают плоть и сеют ужас. Впрочем, как нам достоверно известно от заслуживающих доверия сообщений уважаемых купцов, слухи о них по большей части нелепы: будто бы упомянутые моготы – потомки астрогаторов, проклятые за отправляемую ими ересь, и что будто бы в их глазах светятся видения Терры».

– Это же все какая-то бессвязная чушь, – неприязненно произнес он. – Тут лишь годы и названия городов имеют что-то общее с реальностью.

«А далее, как будет подробно указано в нашем рассказе, в 555 году от Основания Метрополии моготы вновь приблизились к Ливтрансиру с юга или же с востока, чего точно мы не можем знать; Орден возвел Рубеж Мира – лес-заграждение вокруг форпостов в степи, отводя реки и превращая пустоши в благодатный луг. Лорд Лангобар разбил моготов у Ливтрансира, получив прозвище Бич Моготов, но в том же году людоеды атаковали отряд Нового Ордена, ведомый молодым консулом Виксом Хеленой. Моготы использовали магию и ударили оружием Древних, чем и нанесли великий урон. Упомянутый Викс Хелена, командир того отряда, изрек: „Боги смеются, посылая огонь с небес“. В том же году Маккай, прозванный Безземельным, так как он не имеет своей земли, вырвался на юг, погубив суверенный Скиррукс – почти вся армия прибрежного королевства погибла в битве с южанами и наемниками Маккая».

Он точно помнил, как все это было, но сил что-то объяснять и выправлять уже не осталось. Он выпустил листок из руки, и тот спланировал вниз, к подножию трона. Монах тут же вскочил и побежал его поднимать.

Будь что будет, перед смертью все дерьмо за собой не уберешь, подумал Боло.

– Хватит на сегодня, – с трудом произнес он. – Свободны, братья. А мне еще нужно успеть помолиться…

Молодой монах открыл рот, собираясь задать очередной дурацкий вопрос, когда двери с грохотом распахнулись.

Офицер ввалился в тронный зал, словно его пинком запустили сюда – весь в поту, латы грохочут, как старая телега по булыжной мостовой. Боло даже не шевельнулся на троне, а только приподнял веки – ровно настолько, чтобы разглядеть очередного дурного вестника. За бежавшим офицером маршировали два оптимата. Сверкающая броня, белые плащи с красными крестами, непроницаемые морды, как у статуй.

– Ваше святейшество! – заорал посланник, неловко опускаясь на колено. – Срочное известие!

Боло выпрямился на троне, чувствуя, как внутри все сжимается. Срочные известия никогда не были хорошими. Особенно когда их приносили запыхавшиеся идиоты в сопровождении вооруженной стражи.

– Говори, – приказал он, уже зная, что день, начавшийся с переписывания истории, закончится чем-то гораздо худшим.

Посланник поднял голову, и Боло увидел в его глазах тот особый ужас, который бывает у людей, узнавших что-то непоправимое.

– Ваше святейшество… – Офицер попытался отдышаться, согнувшись пополам. – Консул Викс Хелена… Он увел свой легион из столицы.

– И? – Боло даже не удивился. В этом проклятом мире сюрпризы кончились лет двадцать назад.

– Он движется сюда, ваша святость. Прямо сюда. Около пятисот всадников, четыреста золотых рыцарей и полторы сотни ферритов.

Вот теперь Боло открыл глаза полностью. Не от страха – страх он оставил где-то между третьим покушением и пятым предательством. Скорее от… усталости? Или удивления? Да, пожалуй, усталости от предсказуемости человеческой мерзости. И удивления оттого, что они не дождались даже его смерти.

– Так сколько, ты говоришь, у него людей?

– Почти шесть сотен всадников, ваше святейшество. Может, больше.

Боло хмыкнул. Шесть сотен. Викс Хелена всегда любил красивые числа и был талантливым командиром. Наверняка рассчитал, что шестьсот – достаточно для переворота, но не слишком много, чтобы до усрачки напугать всех остальных. Умный мальчик. Жаль, что такой умный.

– Началось, – пробормотал Боло, больше для себя, чем для офицера. – Теперь они разорвут Орден, даже не дождавшись моей смерти. Нетерпеливые сучьи дети.

В дальнем углу зала сгрудились писцы – как семья перепуганных крыс в рясах, вцепившихся в свои свитки, словно утопающие в обломки корабля. Боло поднялся с трона – медленно, с хрустом в коленях, напоминающим о том, что семьдесят лет – не шутка даже для того, кто мнит себя святым.

– Эй, вы! – Он махнул рукой в сторону писцов. – Да, вы, бумажные черви. Подойдите.

Они подошли – нехотя и опасливо, словно Боло собрался их съесть. Хотя, если подумать, в их страхе была своя логика. В Ордене давно научились бояться внимания начальства.

– Скажите мне, – Боло оперся о подлокотник трона, разглядывая дрожащую братию, – вы верите в судьбу?

Писцы переглянулись. Вопрос с подвохом, это ясно как Шамаш в безоблачный день. Но в чем именно подвох?

– В.… в волю Духа, ваше святейшество? – пискнул молодой с прыщами.

– Духа, Космоса, Создателя, да неважно. – Боло рассмеялся, и смех его прозвучал как скрип ржавых петель. – Мальчик, Создатель сдох еще до того, как первый камень лег в основание этого зала. Или сбежал. Или просто заскучал и пошел создавать что-то другое, менее… разочаровывающее.

Старший писец, седой как сова, попытался спасти ситуацию:

– Мы верим в Святую Веру… и в Слово!

– Ну, допустим, Слово говорит то, что я велю ему говорить, – отрезал Боло. – А я говорю вам: все предопределено. Хелена идет сюда не потому, что он амбициозный ублюдок – хотя он, безусловно, амбициозный ублюдок. Он идет потому, что так должно быть. Потому что Орден всегда жрет себя изнутри, как змея, глотающая собственный хвост. Жрет – и так обновляется. Это… как там любили писать в своих хрониках Древние? Ах да, «историческая неизбежность».

Монахи стояли молча, явно не зная, что на это сказать. Да и что ты скажешь перед лицом исторической неизбежности?

Офицер закашлялся – то ли от пыли, то ли от своей тупости. Ему до неизбежности было мало дела.

– Ты еще здесь? – Боло перевел на него взгляд. – Пошли за кунгом Стиппером. Да-да, за правителем Восточного Мельта. Он сейчас на востоке, где-то около Ливтрансира или Улля. Пошлите сразу во все восточные города гонцов, кто-нибудь его точно перехватит. Передай, что его святейшество желает видеть своего старого верного пса. И оптиматов своих пусть прихватит – всех до единого. Пусть садятся на эти свои летающие галеры и что есть мочи несутся сюда. У них есть уникальный шанс получить отпущение грехов и использовать еретические машины для благого дела служения Святой Вере. Может быть, успеют…

– Но ваше святейшество, оптиматы Стиппера, он же кунг, то есть он мельтер…

– Что, боишься мельтеров? – Боло скривился. – Правильно боишься. Но сейчас они единственные, кому я хоть немного доверяю. Знаешь почему?

Офицер помотал головой.

– Потому что мельтер, в отличие от святоши, хотя бы честен в своей жажде крови. Он не прячет клинок под рясой. Видишь меч – знаешь, чего ждать. Простая арифметика выживания. А теперь беги, пока я не решил, что ты мне больше не нужен.

Офицер отсалютовал и развернулся, оптиматы молча последовали за ним. Их латы грохотали еще долго после того, как вся троица скрылась из виду.

– И вы валите! – Боло махнул рукой писцам. – Идите и запишите в своих хрониках, что в этот знаменательный день его святейшество не испугался мятежа и изрек великую мудрость о предопределенности и прочей чуши. Придумаете что-нибудь красивое. Вы же мастера придумывать красивое.

Писцы заспешили к выходу, шурша рясами и спотыкаясь друг о друга в попытках покинуть зал первым. Только старший задержался у порога:

– Ваше святейшество… что нам делать, когда придет Викс Хелена?

Боло усмехнулся:

– То же, что вы делали всегда. Кланяться. Выживать. Менять хозяев. Переписывать историю под победителя. Разве не этому учит нас Слово? «Благословен гибкий, ибо лишь он не сломается». Хотя в оригинале, кажется, было «благословен подлый», но вы это, конечно, подправили.

Когда зал опустел, Боло остался один. Один, если не считать каменных богинь, взирающих с постаментов своими пустыми глазами. Мраморные лица, идеальные в своей холодности, безразличные к мольбам и проклятиям в равной степени.

– Ну что, дамы? – Боло откинулся на спинку трона. – Довольны зрелищем? Старый дурак на троне, ждущий, когда молодые волки придут рвать ему глотку. Один. Классическая пьеса. Жаль только, что я играл в ней слишком много раз.

Тишина. Богини не отвечали. Они никогда ему не отвечали.

Боло встал и, тяжело дыша, подошел к ближайшей статуе – Меге Шлюхе, как ее называли в Ордене. За то, что она в прошлом была астрогатором. Он дотронулся до постамента и ощутил холодный мрамор под пальцами.

– Знаешь, что самое смешное? – обратился он к статуе как к старой знакомой. – Мы молимся вам, строим храмы, убиваем во имя ваше. А настоящие боги совсем другие. Да и храмы, по честности, другие. Вот этот вот – Церковь Духа, это древнее, очень-очень древнее капище баргу, оно тут стояло, наверное, тысячу лет. А может, и пять тысяч. Пережило не одну Эпоху Воды, вот так. Мы просто разобрали их камни и сделали из них трон для своей хитрой задницы.

Он повернулся к стрельчатым окнам, где сквозь витражи пробивался тусклый свет Шамаша.

– Вот он, истинный бог этого мира. Шамаш. Неизменный, всегда сторожит на небе. Даже имя его читается одинаково, с какой стороны ни подступись. Не милосердный отец, а гневливый ублюдок, висящий в небе как гнойник, готовый лопнуть. Он не любит нас. Он вечно злится. Злится за то, что мы посмели существовать, посмели грешить, посмели… жить.

Боло прошелся по залу, его шаги гулко отдавались в пустоте.

– А вот Сумрак, – он махнул рукой в сторону окон, – наше наказание. За что? За ересь, говорят святые книги. За то, что предки наши возомнили себя богами, играли с силами, которых не понимали. И вот результат – вечная серость, не ночь, но и не день, а лишь серость, пожирающая дни, высасывающая нашу жизнь по капле.

Он остановился перед троном, разглядывая его, словно видел впервые. Кусок камня. Холодный, неудобный кусок камня, за который люди готовы убивать.

– Но знаете, что страшно? – Боло вновь обернулся к статуям. – Ересь-то никуда и не делась. О нет. Она слишком сильна для того, чтобы отступить. Она просто… притаилась. Спряталась в тенях, в руинах, в головах безумцев и мечтателей. Она ждет своего часа. И этот час придет, обязательно придет. Может быть, уже пришел и тот, кто бросит вызов Святой Вере, уже где-то рядом.

Он медленно опустился на трон. Камень был холодным даже через толстую ткань робы.

– Путь очищения… – Боло покачал головой. – Пятьдесят лет я твердил о пути очищения. Вел паству, как пастырь ведет овец. Привел на бойню, как выяснилось. И знаете что? Я не имею ни малейшего понятия, что это за путь. Ни малейшего. Я так же глуп, как и в тот день, когда родился в этом мире. Я все так же глуп…

Смешок вырвался из его горла – хриплый и горький, похожий на кашель умирающего.

– Первый раз в жизни честен сам с собой, и то только потому, что жить осталось… Сколько? День? Два? Пока Хелена не доберется сюда со своими мечами и благородными намерениями «спасти Орден от тирана». Спасти! Как будто в этом мире что-то можно спасти. Как будто мы не обречены крутиться в одном и том же колесе: война, предательство, узурпация, новая война…

Он закрыл глаза. В тишине зала было слышно только его дыхание – тяжелое, усталое дыхание старика, которому некуда больше бежать.

– Может быть, Хелена окажет мне услугу, – пробормотал Боло. – Быстрый клинок в горло – и никаких больше вопросов о путях очищения и прочей ерунде. Никаких ночей без сна, когда Сумрак шепчет о грехах. Никаких…

Дверь скрипнула. Боло открыл глаза. На пороге стоял кунг Стиппер – старый, покрытый шрамами и лишайником мельтер, синекожий гигант с лицом дегенерата, чьи доспехи видели больше крови, чем иной мясник за всю жизнь. За ним стеной маячили его оптиматы – дюжина убийц в латах астрогаторов, верные не Ордену, а золоту и своему командиру.

– Твоя святость звать Стиппу? – Грубый голос Стиппера звучал как скрежет железа по камню.

– Да. – Боло выпрямился на троне. – Иди сюда. Садись, старый пес. Нам нужно поговорить о том, как умирать с достоинством. Или хотя бы без лишнего визга.

Стиппер усмехнулся – жуткая гримаса на изуродованном лице:

– Это я уметь, твоя святость. Этому меня жизнь учить хорошо.

– Вот и славно. – Боло кивнул и похлопал по камню трона рядом с собой. – Потому что, боюсь, это единственный полезный навык в мире, где боги либо мертвы, либо безумны, а люди… люди просто делают то, что умеют лучше всего. Уничтожают друг друга.

За окнами Сумрак сгущался, поглощая последние отблески света. Шамаш, гневное око небес, медленно и лениво укрывался полосатой пеленой облаков. Откуда-то с океана шла громовая туча, похожая на иссиня-черное чернильное пятно. И в пустом тронном зале, под взглядами равнодушных каменных богинь, одинокий умирающий старик – святой или тиран – готовился к последнему акту бессмысленной трагедии, разговаривая с призраками.