Крыса на вертеле шипела и брызгала жиром в огонь. Мародер с кривым, перебитым носом медленно поворачивал шампур, тщательно следя, чтобы тушка не подгорела.

– Эх, купил бы я ферму где-нибудь возле Аркадии, – вздохнул его товарищ в красном колпаке, гревший руки у костра. – Завел бы жену, детишек… Да только вряд ли доживу я до эдакого счастья.

Третий мародер молча и тупо ковырял ножом землю. Четвертый, отойдя в сторонку, на корточках справлял нужду, громко кряхтя.

– Ты подальше отойди! Дальше, свинья! – рявкнул Перебитый Нос. – Воняет же!

– Сам и отойди, раз тебе воняет! – огрызнулся тот.

– Да я тебе сейчас…

Перепалку прервал далекий звук – то ли ржание, то ли вопль. Все трое у костра вскочили, хватая короткие копья.

– Тревога! – послышался отдаленный крик из-за линии деревьев, скрывавших дорогу.

– Это Дерк, – напряженно сказал Перебитый Нос, водя копьем из стороны в сторону.

Из-под разлапистых ветвей выскочил их дозорный Дерк – без доспехов, только в помятом шлеме и с разряженным арбалетом в руках. Он бежал так, словно за ним гналась сама смерть.

– Он идет! Он идет сюда! – задыхаясь, прохрипел Дерк, подбежав к костру. – Я попал… в его лошадь… там оптимат…

И тут они увидели его. Рыцаря-оптимата. Из тени деревьев выступила фигура в полном металлическом доспехе. Пластины громыхали при каждом его шаге. В руках воин сжимал короткую алебарду с бойком на обухе, как у кузнечного молота.

– Шлюхины дети! – заревел оптимат. – Моя лошадь! Убью!

Тот, что справлял нужду, взвизгнул и бросился бежать, не успев натянуть штаны. Упал и остался корчиться, напоровшись на свой же нож. Остальные сгрудились перед костром, и со стороны могло показаться, что они защищают от атаки оптимата крысу на вертеле. Арбалетчик лихорадочно пытался зарядить оружие, но тетива раз за разом соскакивала с зацепов.

Трое копейщиков выстроились в подобие боевого порядка. Оптимат приближался неумолимо, как каменная лавина. К ним сбоку подскочил Дерк с заряженным арбалетом. До оптимата оставалось шагов пятнадцать, но Дерк медлил, выцеливал щели в доспехе. Подойдя на дюжину шагов, оптимат выхватил из-за пояса короткий пистолет.

Грохнул выстрел с облачком белого дыма, которое быстро отлетело в сторону. Арбалетчик откинулся назад и упал. Из здоровенной обожженной дыры на его груди хлынула кровь.

Отшвырнув пистолет, оптимат ринулся в атаку. Его алебарда пропела в воздухе, описывая широкую дугу. Красный Колпак попытался парировать удар, но оптимат вдруг сделал резкий выпад – и острие алебарды врезалось ему в лицо. Брызнула кровь вперемешку с раздробленными зубами. Колпак рухнул навзничь.

Костолом оценил оставшихся противников. Двое. Оба напуганы, но еще пытаются действовать согласованно. Он сделал ложный выпад влево, заставив Перебитого Носа дернуться, затем молниеносно довернулся и ударил бойком алебарды второго. Попал по руке, но лишь разорвал ткань на куртке.

Мародеры отступили на пару шагов. Костолом теснил их, делая подсечки алебардой, целя в незащищенные ноги. Один споткнулся о корень, и тут же железный сапог впечатался ему в колено. Но Костолом оказался слишком близко, и для следующего удара уже не хватило замаха. Мародеры тоже бросились вперед, и бой превратился в свалку. Кто-то сумел выбить алебарду из его руки. Они выхватили ножи, пытаясь найти щели в доспехе. Лезвия визжали по металлу, соскальзывая с пластин. Удар, другой, третий.

Костолом схватил с пояса короткую дубинку. Малышку, его любимую миниатюрную палицу. Первый же удар проломил Перебитому Носу его прекрасный нос. Второй раскроил лоб. Несчастный опустился на землю, дергаясь в судорогах. Последний мародер бросил нож и попытался убежать, но Костолом настиг его в три прыжка. Дубинка опустилась на затылок с мокрым хрустом. Потом еще несколько раз, для верности.

Костолом тяжело дышал, оглядывая поле боя. Четыре мертвых тела. Крыса на вертеле уже немного обуглилась, но все еще приятно пахла жареным мясом. Он скинул шлем, тот упал на землю с чавкающим звуком, угодив прямо в грязь. Костолом наклонился, опершись на бедра, и долго пытался отдышаться. Наконец распрямился и подошел к арбалетчику, перевернул тело. Мародер был еще жив. Костолом легонько надавил ему на грудную клетку ногой. Раздалось хрипение.

– Где ваши лошади? – спросил Костолом. – Лошади где? Мне надо в замок сегодня!

В ответ только хрипы и бульканье. Арбалетчик подергался и вытолкнул языком изо рта большой сгусток крови. Наконец Костолом догадался снять латный ботинок с груди раненого, и тот прошептал:

– Не было… не было лошадей.

– Ублюдок, – с чувством произнес Костолом, примериваясь к его черепу.

Он добил его одним коротким ударом, пробив височную кость. Голова арбалетчика свернулась набок, шея, вероятно, была сломана. Костолом придирчиво осмотрел входное отверстие, из которого толчками шла густая кровь, и удовлетворенно хмыкнул. Огляделся и пошел к костру – крыса все еще висела над почти потухшими углями.

– Мне надо найти лошадь, – повторял Костолом, рыская среди барахла мародеров. – Мне надо побыстрее найти лошадь. Я должен уже быть в замке, а не тут.

Затем он сел у костра и занялся крысой.

Повозка тряслась на выбоинах, и Томас вцепился в борт, чтобы не вывалиться. Впереди и позади скрипели телеги купцов, груженные мешками и бочками. Хельгские ополченцы шагали вдоль обоза, держа копья на плечах. Круглые щиты на их спинах мерно покачивались.

Томас в который раз поправил свою куртку. Отряхнулся и заметил, как дрожат его пальцы. Спрятал руки в карманы, чтобы никто этого не заметил, и тут же больно ударился обо что-то твердое в мешках – повозка опять провалилась в выбоину. Только меч на поясе чуть успокаивал своей тяжестью – хоть какая-то защита в этом безумном путешествии.

– Стой! – крикнул возница.

На обочине лежала лошадь. Арбалетная стрела торчала из ее шеи, кровь уже запеклась вокруг черной коркой. Попону и сбрую кто-то снял – видимо, не погнушался обобрать мертвое животное. Без них невозможно было понять, кому принадлежал несчастный скакун.

– Кто же бросил свою лошадь умирать прямо у дороги? Что за жестокосердие! – пробормотал толстый купец, сидевший рядом с Томасом.

Томас промолчал. В горле стоял ком. Ему не было дела до мертвой лошади, которую здесь оставил, вероятно, какой-то рыцарь. Впереди его ждал Мидгард, орденский Капитул, новая жизнь. Жизнь, которой он так не хотел. Он стал дышать размеренно и глубоко, чтобы унять тревогу, как советовала в таких случаях Тири. Получалось плохо.

Тогда он полез в дорожную сумку и нащупал письмо отца. Все на месте – свиток с печатью, рекомендация для приема в студенты. Отец писал неизвестным орденским чиновникам, что духовный сан – единственный путь для его среднего, самого способного и самого любимого сына. Но эти чиновники не узнают правду, которая жгла Томаса изнутри: отец выполнял волю матери, а она хотела спасти его от войны, отправить подальше и от замка, и от армии братьев. Скоро там снова появятся войска, и Жус станет не просто старым гнилым оплотом обедневшей семьи Лангобар, а штабом армии мятежников. Если мятеж провалится, он может остаться последним из их рода. Если выживет в Ордене.

Пальцы наткнулись на холодный металл. Миниатюрный кайлаш, спрятанный на дне сумки. Томас погладил рукоять запрещенного оружия. Никто не должен знать, что он взял его с собой. Это было… незаконно. Смертельно опасно в Ордене. Но расстаться с кайлашем он не мог.

Впереди показалась развилка. Справа виднелись руины старой мельницы – почерневшие балки торчали из фундамента, как ребра мертвеца. Томас вздрогнул. Как похожа эта мельница на ту, которую развалил тот дракон.

Обоз медленно повернул налево, к Мидгарду. И с каждым поворотом облепленных грязью колес Томаса уносило все дальше от прежней жизни. От туманного и опостылевшего замка Жус, который был… его любимым домом. Странно, но сейчас он отчетливо ощущал тоску. Лучше бы все оставалось как и прежде, до того дня, когда прилетел дракон и врезался в мельницу. Словно шторм, принесший дракона, разметал их спокойную жизнь. Томас сжал рукоять кайлаша внутри сумки и закрыл глаза. Страх холодной змеей сворачивался в животе.

Что ждет его в Капитуле? Сможет ли он стать священником? Что будет с семьей? С братом и отцом? Какая судьба ждет Тири? И главное – сможет ли он когда-нибудь вернуться домой?

Повозка тряслась, увозя его навстречу неизвестности.

Дождь был мелкий и противный. Из тех, что не льет, но может идти неделями и месяцами. Дождь брал кладбище около Церкви Духа на измор, как опытный полководец осажденную крепость.

Могильщик – тощий работяга с трясущимися руками – в третий раз поскользнулся в грязи. Упустил веревку, и гроб накренился, ударившись о край ямы с глухим стуком. Внутри что-то сдвинулось.

– Твою мать, – выдохнул могильщик, вытирая сопли рукавом.

Молодой монах у края могилы вздрогнул. Он держал требник вверх ногами и бормотал что-то невнятное, пока второй могильщик – человек с мертвыми глазами – молча травил веревку.

Гроб наконец опустили. Криво. Левый край торчал выше правого, будто Боло Великий и в смерти не мог лежать ровно.

Церковь Духа за их спинами казалась серым пятном в тумане. Ни колоколов, ни хора, ни факелов. Только трое монахов, двое могильщиков и дохлая крыса в луже у ограды.

– Произнесем молитву за упокой души раба Веры, Ферры и Меги… – начал было старший монах, но молодой перебил:

– Он говорил… в конце. Я слышал.

– Что говорил? – буркнул могильщик, отряхивая грязь с колен.

Молодой монах сглотнул. Дождь стекал по его бритой макушке.

– «Вся жизнь – тщета в сумерках богов».

Старший монах поморщился, будто съел что-то кислое. Могильщики переглянулись. Крыса в луже перевернулась брюхом вверх.

– Ну и хрен с ним, – философски заметил тощий могильщик и плюнул в яму. – Давайте закапывать, пока совсем не промокли.

Первая горсть земли ударила по крышке гроба с мокрым шлепком.

Трубы ревели так, что у знаменосца в первом ряду потекла кровь из ушей. Но он улыбался, словно это был самый счастливый день в его жизни.

Мидгард сиял. Каждый шпиль, каждая башня, каждый чертов камень мостовой – все блестело, начищенное до боли в глазах. Викс Хелена стоял на внутреннем балконе Собора Веры, и белоснежная мантия великого магистра развевалась за его спиной, как крылья. Золотая змея на его плече – фибула, положенная лишь магистру – будто бы шипела что-то, но в грохоте его триумфа этого шепота не было слышно.

– Братья по Вере! – Его голос разнесся над выстроенными рядами ферритов, усиленный акустикой собора. – Сегодня начинается очищение!

Тысяча глоток взревела в ответ. Рыцари в доспехах подняли мечи. Тусклый свет Шамаша отразился от сотен лезвий, и толпа внизу заволновалась.

Ферриты в крылатых шлемах чеканили шаг. Раз-два, раз-два. Их сапоги били по мостовой с точностью часового механизма. За ними – пикинеры, древки копий украшены алыми и белыми лентами. Арбалетчики в желтых накидках, с лицами, похожими друг на друга, как монеты одной чеканки. Парад катился по улицам Мидгарда, сметая грязь, нищих и сомнения в том, что у Ордена появился новый великий магистр.

В зале для военных советов пахло воском и железом. И еще войной. Карта северо-востока Континента, от Двуречья и до Южной реки, расстелена на столе – Викс обвел взглядом границы.

– Конгруденс. – Его палец ткнул в юг. – Старый хрен думает отсидеться там со своими книжками. Ну и пусть пока посидит, мы разберемся с теми, кто ближе, и затем сами придем к нему в гости.

– Разобьем этих, а потом тех! – прорычал командир ферритов Эрамодон. Шрам через все лицо делал его улыбку кривой.

– Мельтеры на западе уже собирают свое ополчение, – продолжил Викс. – Жалкие выродки. Они потеряли кунга, поэтому еще полгода будут выяснять между собой, кто самый великий воин. И только потом выступят. Пока нам достаточно просто вести разведку вдоль реки. Лучше не тратить конников, а использовать галеры.

– Понял, – кивнул толстый речной маршал Бул, сидевший чуть поодаль.

– Северолесье, как всегда, прячется за своим лесом. Вот ими займемся в первую очередь. Мне нужно вот это. – Викс ткнул пальцем в нарисованный на карте значок с подписью «Нотхерн».

– А что там? – спросил простодушный Фесто.

– Пушки. Там литье пушек. Если у меня будут пушки, то мне ни оптиматы, ни мельтеры уже не страшны, – ответил Викс.

Фесто мелко закивал.

– Дальше. Мятежники Лангобары точат мечи. Младший уже созвал все, что у него под рукой было из Берегового легиона, весь свой сброд. Они сейчас в своем лагере в Андергейте. Будем следить, куда они пойдут. Держите около них конную разведку, но близко не подходите. В бой не ввязывайтесь!

– Ясно. В бой не ввязываемся, – ответил Эрамодон.

– Главное – не дать им объединиться с мельтерами. И Конкордия молчит, что-то они там у себя в Утгарде задумали…

– Ведьма Амиральда?

– Да-а, – протянул Викс. – Но что с ней делать, решим позже. Она вроде бы пока держит нейтралитет.

Он оглядел собравшихся. Кажется, ничего не забыл. Или?

– И вот еще что. Эй, Синезубый!

– Да, хозяин! – донеслось из угла, где в тени скорчился квадр.

– Бери всех своих шпионов и найди мне, где сейчас дети Лангобаров. Если они сидят в Жусе без охраны, то можно считать, что старшего Лангобара, да и все их проклятое семейство, мы взяли за яйца.

Викс еще раз обвел взглядом командиров. Десяток лиц – жадных, злых, готовых на все.

– Все против нас, братья.

Тишина.

– И это прекрасно. – Викс улыбнулся, показывая кривые зубы. – Так было всегда. Один против всех. И знаете что?

Он решительно ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.

– Мы их всех закопаем. Как собак. Как еретиков. Начнем с Северолесья – выжжем все их крепости во славу Ферре. Потом Лангобары и мельтеры. А когда доберемся до Утгарда…

Викс не договорил. Не нужно было. Все и так знали, что его счет к родному городу – самый весомый. Но это будет потом. А пока…

– Выступаем через три дня, – приказал великий магистр. – И пусть боги помогают нашим врагам. Нам они не нужны. Мы сами – боги!

Второй могильщик – тот, что с мертвыми глазами – вдруг остановился.

– Эй, чего встал? – рыкнул его напарник.

– Думаю.

– Нашел время.

Мертвые глаза смотрели на полузасыпанный гроб.

– Боло Великий, говоришь? Тот самый, что правил больше, чем мне годков?

– Ну. Сорок лет без малого правил.

– А помер как старая шлюха. Обосравшись.

Молодой монах икнул. Старший закатил глаза.

– Вся жизнь – тщета, – повторил могильщик и сплюнул. – Умный человек был.

Лопата вонзилась в кучу земли. Вскоре могила была засыпана. Кривой холмик грязи – вот и все, что осталось от человека, заставлявшего ненавидеть и трепетать половину Эрры.

Дождь усилился. Монахи поспешили обратно в церковь. Могильщики потащились к сторожке – греться дешевым вином. Только отбегавшая свое дохлая крыса осталась лежать в луже.

И где-то высоко, за тучами, Шамаш продолжал свой вечный дозор в небе. Как всегда, равнодушный и насмешливый.

Вся жизнь – тщета в сумерках богов.