Институт переквалификации располагался на окраине города. Это было массивное многоэтажное здание, состоящее из соединенных крытыми переходами корпусов с высокими окнами. Корпуса состояли из множества кабинетов, лекционных залов, мастерских, лабораторий и компьютерных классов.

В центральном корпусе обучали наиболее сложным и высокоинтеллектуальным профессиям, связанным с наукой, медициной, техническим прогрессом и исследованиями в области космоса.

В «левом» корпусе (то есть расположенном слева от центрального) велась подготовка обслуживающего персонала: водителей, слесарей, сантехников, парикмахеров, поваров, портных и проч.

«Правый» корпус был отведен творческим специальностям. Здесь проходили переквалификацию будущие художники, писатели, актеры, танцоры, музыканты, реставраторы, модельеры и дизайнеры.

Казалось бы, спустя полтора года с момента внедрения Правил Институт должны были упразднить за ненадобностью, ведь срок переобучения занимал не более года, и к этому времени все переобученные уже работали по новым специальностям. Однако Институт продолжал функционировать, пусть и не в прежних масштабах. Объяснялось это тем, что Правила позволяли каждому человеку в течение первых двух лет поменять выбранную им профессию на любую другую из Списка, но только по существенному поводу, каковыми считались, например, выявленная профнепригодность или ухудшение здоровья, не позволяющее занимать прежнюю должность. Таким образом, Институту предстояло работать еще примерно год – до истечения разрешенного срока смены профессии и времени, необходимого на повторное переобучение.

Отто наверняка был единственным первичным обучающимся в Институте – все остальные ученики успели сменить как минимум одну профессию. Он должен был являться на занятия с понедельника по пятницу, строго к девяти утра; опоздания фиксировались, и за них, как и за неявку без уважительной причины, предусматривалась система наказаний вплоть до лишения стипендии. Чтобы успеть к началу занятий, Отто приходилось вставать затемно и выходить из дома в половине восьмого. Первую неделю он безостановочно клял в душе Правила, Институт, живопись, преподавателя, пассажиров в набитом битком автобусе, утренние морозы и хронический недосып; но постепенно вошел в колею, а однажды поймал себя на мысли, что занятия живописью начинают ему нравиться.

Отто не обманывал Уну и не обманывался сам: навязанное Правилами поприще действительно открылось ему с новой стороны. Он стал находить своеобразную прелесть в строгой чистоте линий, проведенных карандашом по белому ватману, в определении перспективы и ракурса, в игре света и тени, но прежде всего – в воплощении задуманного: переносе абстрактной идеи из головы на бумагу, рождении законченного образа из первоначальной пустоты, переходе от зеро к сущности. Отто не сразу понял, что все это – и задумка, и поиск пути, и мучительно-радостное воплощение, не говоря уже о конечном результате, фактически повторяет этапы создания романа. Получалось, что живопись – сродни писательству, только в живописи вместо слов на бумаге присутствовал зримый образ; то, что раньше Отто приходилось объяснять витиеватыми фразами, теперь достаточно было отобразить более-менее правдоподобно, чтобы быть понятым. Чтобы передать, например, сочность спелой груши, Отто-писатель прибегал к таким же сочным эпитетам, тогда как Отто-художник просто добавлял лишний мазок на нужную часть нарисованного плода, и блеклая кожура словно по мановению волшебной палочки начинала играть новыми красками, в прямом и переносном смысле слова.

Посетив первые десять занятий, Отто со страхом осознал, что находится на пороге бесконечного и трудного пути, и не факт, что из этой затеи выйдет нечто путное. Первоначальная эйфория могла обернуться провалом, о чем честно предупредил своих учеников преподаватель Афдал Курвуази. Этот шестидесятипятилетний художник был вынужден переквалифицироваться в учителя, дабы не бросать любимое дело. Изо дня в день господин Курвуази наблюдал за бездарным малеваньем холстов и вопиющим отсутствием не то что таланта, а хотя бы элементарных способностей, и при этом не ругал, а поощрял, прекрасно понимая, что эти люди пришли в его мастерскую не по своей воле: вряд ли кто-то из них захотел бы стать художником, окажись в его Списке более привлекательная профессия.

Афдалу Курвуази приходилось начинать обучение с вдалбливания простых истин, которые семилетние дети обычно постигают в художественных школах. Он рассказывал о значении полутонов, о важности трехмерного восприятия отображаемого объекта, о роли тени даже в простом карандашном наброске, о разнице между прямой и обратной перспективой…

Словно в противовес ожидаемым трудностям, Отто возжелал постичь все нюансы нового поприща. Он накинулся на живопись жадно, как голодный младенец припадает к наполненной молоком материнской груди.

В один из дней, когда остальные ученики уже разошлись, он остался в мастерской и стал расспрашивать господина Курвуази о тех вещах, которые пока были ему непонятны, но которые он хотел понимать уже сейчас, чтобы совершенствовать свои навыки не интуитивно, а опираясь на прочный фундамент, выстроенный за многие века существования живописи как фундаментальной дисциплины.

– Господин Рейва, а кем вы были раньше? – неожиданно спросил Курвуази, устремив на Отто спокойный взгляд карих глаз.

– Писателем.

– вы – тот самый Отто Рейва?

– Вероятно, тот самый.

– А я всё думаю, откуда мне ваше имя знакомо! Я прочел одну из ваших книг. «Круг в заданном квадрате». Конечно, я не со всем согласен, но ваши суждения весьма…

– Простите, я не хотел бы вдаваться в эту тему.

– Да, разумеется. Теперь разговоры о прошлом считаются дурным тоном. Я, собственно, почему спросил о прошлой профессии… – Курвуази задумчиво постучал карандашом по переносице. – Я сразу понял, что вы человек творческий. Еще на первом занятии.

– Почему?

– У творческих людей особый подход к постижению азов живописи. Вы видите эти азы через призму своего писательского опыта, который, к сожалению, не применим к тому, чем мы тут занимаемся. Поэтому вам придется трудно – гораздо трудней, чем бывшему дантисту или математику, которые начинают переобучение с нуля, тогда как вы отягощены своим литературным прошлым. Это как учиться водить машину: лучше идти на курсы абсолютно неподготовленным, чем сперва брать уроки у автолюбителя с солидным опытом вождения, но абсолютно без опыта преподавания.

– Я не понимаю, какое отношение всё это имеет к моему вопросу. Я всего лишь поинтересовался…

– Позвольте мне закончить. Вы очень нетерпеливы – во всех смыслах, а ведь я почти добрался до сути. Так вот: не спешите объять необъятное. Погружайтесь в живопись постепенно, иначе захлебнетесь и утонете. Я вижу в ваших работах проблеск таланта, но если вы поспешите, то всё загубите. Сейчас вами движет самонадеянность, обусловленная, очевидно, успешным писательским прошлым. Поймите: здесь вы – никто, пока не докажете обратное. Вы сейчас ничем не лучше бывшего микробиолога Андерсена или бывшего инженера Бартолли, пусть даже ваш набросок с натуры получился несколько удачнее, чем у них. Если вы всерьез вознамерились стать художником, то рано или поздно познаете все секреты мастерства, а если для вас это лишь развлечение с возможностью через год сменить профессию на более подходящую, тогда и говорить не о чем.

Отто покраснел от смущения и досады. Его отчитали, как школяра, но он не был к этому готов, обращаясь к Курвуази с вопросом, который, как ему казалось, прибавит ему веса в глазах бывшего художника. Но вышло наоборот: Отто лишь подтвердил свой дилетантизм, выставив себя эдаким всезнайкой на том лишь основании, что его бывшая жена тоже была художницей.

– Не обижайтесь, – примирительно сказал Курвуази, пожимая Отто руку. – У вас есть все шансы добиться успеха. Только слушайтесь моих советов и не бегите впереди паровоза. Первый этап курсов длится полгода, и по его окончании вы вполне сможете рисовать иллюстрации для журнала.

– А когда я смогу писать настоящие картины?

– Картины? – удивленно повторил преподаватель. – Вряд ли стоит рассчитывать на это в ближайшей перспективе. Вы, конечно, можете попытаться писать маслом, когда поступите на дополнительный курс. Но чтобы стать настоящим художником, требуются годы. Поверьте моему опыту.

Горечь в голосе Курвуази и его грустный взгляд напомнили Отто о собственной беде: невозможности создавать новые романы. Он по-прежнему не испытывал потребности писать, но знал, что рано или поздно эта потребность возникнет, и тогда ему придется разрываться между занятиями живописью и запрещенным писательством.

Отто намеренно не забирал у Уны коробку с набросками будущих произведений – не хотел подвергаться искушению. А еще он боялся. Боялся, что содержимое коробки оставит его равнодушным. Что внутри у него ничего не дрогнет, в пальцах не появится знакомый зуд нетерпения, в голове не начнут сами собой складываться фразы, просящиеся на бумагу. Возможно, писателя Отто Рейвы больше не существовало, только он об этом пока не догадывался.

Но сейчас Отто беспокоило не это. Он не мог думать ни о чем, кроме вердикта Курвуази. Никаких картин по окончании курсов, в лучшем случае – иллюстрации для захудалого журнала! Как же тогда ему предъявить миру работы Уны? Как осуществить то, что он наобещал ей в парке? Персональные выставки, продажи, безбедное существование… Сейчас все это казалось таким же недостижимым, как возобновление совместной жизни с Уной.

Отто сознавал, что Афдал Курвуази прав, но понял он это лишь сейчас, только погрузившись в сложный, требующий колоссальной выдержки процесс. Две недели назад Отто ничего не знал о живописи. Теперь он начал прозревать, и с каждым днем в нем крепла уверенность, что из его затеи ничего не выйдет. Разумеется, он не стал говорить этого Уне, чтобы ее не расстраивать. Возможно, всё не так плохо, как расписал Курвуази; ведь есть же талантливые художники-самоучки, которые и без всяких курсов рисуют так, что за их картинами выстраивается очередь. Взять хотя бы Гогена или Ван Гога. Кем только ни довелось трудиться последнему, пока он не додумался поступить в художественную Академию!

Отто планировал явить миру как раз такой случай: «талант», неожиданно раскрывшийся и быстро набравший силу, настолько, что уже на первой ступени переобучения он начнет создавать шедевры, достойные выставочных галерей. Он старался не думать о том, что афера раскроется, если его попросят, например, написать картину в присутствии экспертной комиссии.

В любом случае, уроки маслом ему не помешают, и давать их ему сможет Уна.

Если, конечно, она захочет общаться с ним после того, что между ними произошло.

Отто не сомневался, что Куц знает об их неудавшемся свидании, и ждал вызова к Наставнику, но ни в понедельник, ни во вторник ему никто не позвонил, за ним не пришли, и в почтовом ящике повестка не обнаружилась.

В Институте Отто мужественно сражался с перспективой, которая легко давалась людям с пространственным мышлением, но он, как оказалось, в их число не входил. «Не владеешь перспективой – не владеешь кистью!» – вещал плакат в лекционной аудитории. «И как только Уна разбирается в этих премудростях?» – с раздражением думал Отто, в очередной раз меняя испорченный ватман на чистый.

Даже во время занятий Отто постоянно думал об Уне: где она сейчас, что делает, думает ли о нем и о том, что между ними произошло… точнее, едва не произошло. Если бы не соглядатай Бруно, в тот день они стали бы любовниками. Уна хотела его и отдалась бы ему, она была готова, Отто удалось сломить ее сопротивление. Отто не сомневался, что она по-прежнему его любит, и душа его ликовала при мысли о том, что за отстраненностью, которую Уна нарочито демонстрировала, скрываются совсем другие чувства.

Вначале он хотел позвонить ей и попросить о новой встрече, но потом передумал. Пусть пройдет время. Не нужно спешить – этим он окончательно все испортит. Курвуази был прав, упрекая его в нетерпеливости: временами Отто действительно вел себя как зарвавшийся подросток. Пусть Уна успокоится. Сейчас она наверняка вздрагивает от каждого звонка, каждого шороха за входной дверью. В таком состоянии она вряд ли позволит до себя даже дотронуться, не говоря о чем-то большем.

Сдав преподавателю домашнее задание, Отто удостоился очередной сдержанной похвалы и испытал прилив тщеславного удовлетворения, постаравшись ничем этого не показать. С одной стороны, его переполняла радость от своего успеха; с другой – он чувствовал себя предателем.

Презирая Правила всеми фибрами души, Отто в то же время получал удовольствие от навязанного ему поприща – вместо того чтобы его возненавидеть (каким бы интересным оно ни было и какие бы перспективы ни сулило). Ненавидеть живопись следовало хотя бы из принципа, на том основании, что ее навязали Отто взамен писательства, от которого он никогда не отказался бы добровольно. Поэтому светлая сторона его души стремилась выполнять задания Курвуази со всем тщанием, тогда как темная сторона саботировала процесс, а если саботировать не получалось – заставляла испытывать угрызения совести, несколько, впрочем, утихавшие после очередной похвалы: замкнутый круг, из которого не было выхода.

При зрелом размышлении Отто решил наплевать на моральные принципы и постараться выжать максимум из курсов, справедливо рассудив, что успешное их окончание – его единственный шанс осуществить задуманное, а заодно избавиться от съемной квартиры и унизительного пособия.

Он приобрел справочник по технологии живописи, мольберт, холсты и подрамник, превратив комнату в мастерскую. Оборудуя ее, Отто думал о том, что сюда сможет приходить Уна, чтобы предаваться сразу двум запретным страстям: любви с бывшим мужем и созданию картин. Отто не был уверен насчет первого, но перед вторым Уна вряд ли устоит. Он будет сразу подписывать ее работы своим именем – это гораздо проще, чем под покровом ночи переносить громоздкие картины из одного дома в другой, рискуя нарваться на проверяющий патруль.

Голова периодически болела, но уже не так сильно, и промежутки между приступами всё увеличивались; иной раз Отто по несколько дней не вспоминал о перенесенной травме, пока внезапно укол раскаленной иглой не пронзал мозг, и тогда он принимал обезболивающее, которым, впрочем, старался не злоупотреблять. Волосы быстро отрастали, и к середине ноября шрам уже практически не был заметен. По пятницам после занятий Отто посещал невропатолога, но тот не находил изменений к худшему, и на последнем приеме решил свести посещения Отто к одному разу в месяц.

Пособия по безработице вполне хватало на еду и проездной, а ни в чем другом Отто не нуждался. Коммунальные услуги оплачивало государство (в кои-то веки Отто мог, не скупясь, жечь свет и лить воду), он не курил и почти не пил, если не считать бокала вина за ужином. Потерянный в больнице вес вернулся, так что Отто почти не пришлось обновлять гардероб; он приобрел только пару новых рубашек, теплые ботинки и шапку, чтобы беречь голову от переохлаждения. Женщины у него не было, массовые развлечения он не любил, предпочитая проводить вечера дома, тренируя руку набросками и изучая многообразную палитру цветовых оттенков, не перестававшую его восхищать. В кинотеатрах теперь показывали только агитационно-патриотические фильмы о счастливой жизни под сенью Правил. Чтобы посмотреть любовную мелодраму или триллер, нужно было ехать за город, где в заброшенном корпусе плодоовощной фабрики один бесстрашный коммерсант устроил нелегальный кинотеатр; билеты продавались по заоблачным ценам, и в свободной продаже их не было. Не лучше обстояли дела с репертуаром в театрах и с ассортиментом книжных магазинов и библиотек. Книги «сомнительного содержания», потенциально опасные для нового режима (антиутопии, философские и религиозные трактаты, произведения неугодных Правилам авторов и пр.), выдавались по спецразрешениям, доступным лишь адептам и их приспешникам.

Периодически Отто подумывал о новой книге. Он мог бы потихоньку писать, поскольку разоблачать его явно никто не собирался. Слежка за ним прекратилась, во всяком случае, на улице он больше не ощущал чей-то взгляд, как в первые дни после выписки. Мысль о том, что квартира прослушивается или просматривается, казалась нелепой, несмотря на зловещие доказательства реальности Правил и упорной убежденности Уны в том, что они не могут чувствовать себя в безопасности даже дома.

Как ни парадоксально, Отто практически не замечал присутствия Правил в повседневной жизни. Они не довлели над ним, не висели дамокловым мечом, подобно диктаторским режимам в таких странах, как Камбоджа или Северная Корея. Когда первый шок от соприкосновения с новой реальностью прошел, стало очевидно, что его послебольничная жизнь не так уж сильно отличается от прежней, если, конечно, не считать двух серьезных потерь: жены и работы в Литинституте. Ко всему остальному, включая новое жилище и профессию, вполне можно было привыкнуть.

Пятничным декабрьским вечером Отто сидел в своей комнате, вслушивался в завывания метели за окном и смотрел на мольберт. В руке он держал бокал с красным вином, отпивая из него понемногу.

На мольберте стояла основа: холст с нанесенной в несколько слоев и просушенной грунтовкой.

Грунт Отто нанес сам и теперь любовался добротностью проделанной работы.

Это был первый шаг на пути к настоящей картине, которую Отто собирался написать акварелью. Краски уже были куплены и ждали своего часа на рабочем столике. Прихлебывая вино, Отто обдумывал сюжет: полуобнаженная женщина на фоне распахнутого в солнечное утро окна, сидящая вполоборота к зрителю, так, что видны лишь абрис лица и часть стройной спины, а прижатая к телу рука и прядь длинных темных волос прикрывают грудь. Женщина будет похожа на Уну, но это не должен быть ее портрет – просто намек на узнавание.

Отто решил держать работу в тайне от Уны, а когда портрет будет готов, показать ей результат своих трудов. Он не сомневался, что получится хорошо, не зря весь последний месяц он получал высокие баллы за портреты с натуры, сделанные, правда, карандашом, но главным тут был не способ рисования, а умение передавать сходство; не все сокурсники Отто могли этим похвастаться.

Глядя на девственно-чистую основу, Отто внезапно поймал себя на мысли, которая ужаснула его и одновременно принесла странное облегчение.

Он понял, что больше не испытывает потребности в писательстве.

Откровенно говоря, Отто знал это с самого начала – или ему казалось, что знал. Как бы то ни было, он не желал разрываться между живописью и литературой. Нужно быть шизофреником, чтобы успешно существовать одновременно в двух мирах. А раздвоением личности, при всей тяжести перенесенной травмы, Отто, к счастью, не страдал.

Приняв решение, он снял телефонную трубку и набрал номер, который помнил наизусть.

– Уна, ты не могла бы отнести на помойку ту коробку?.. Да, ту самую. Нет, не шучу. Я не пьян. Ничего не нужно. Просто выброси и всё. Да, уверен. Спасибо. Пока.

Вылив в бокал остатки вина из бутылки, Отто шутливо отсалютовал себе в зеркале. Правила победили, убив в нем писателя.

Но – странное дело – при этой мысли он не почувствовал ни гнева, ни разочарования.