Мы, Густав, божьей милостью архиепископ Уппсальский и проч.; Йенс Оденсский, Ханс Линчёпингский, Отте Вестеросский, тою же милостью епископы; местер Йерен Турессон, настоятель Уппсальского кафедрального собора; Вернер, архидиакон Личёпингский; Ларенс Андреэ, архидиакон Стренгнесский; Йенс, декан Скарский; доктор Педер Галле, схоластик Уппсальский; доктор Эрик Гетинг, официалий Уппсальский; доктор Ларенс из стокгольмской братии ордена проповедников; местер Маттиас; местер Хенрик, уппсальский каноник, и местер Свен, скарский каноник, объявляем, что в год от Рождества Господня 1520-й, в четверг после дня Всех Святых мы по предписанию и воле нашего дражайшего, милостивейшего государя короля Кристиана и проч. собрались в большом зале Стокгольмского замка. И предстал пред нашим судом почтенный человек — местер Йен, уппсальский каноник, и предъявил письменную жалобу на умершего герра Стена Свантессона и на других лиц, перечисленных в этой жалобе, каковая дословно здесь приводится.
Властительный государь, герр Кристиан, Божьей милостью король Швеции, Дании, Норвегии и проч., дражайший, милостивый государь! Я, Густав, Божьим произволением недостойный архиепископ Уппсальский, напоминаю Вашему Величеству о королевской клятве, которую Ваша милость принесли в моем лице святой церкви в прошедшее воскресенье, когда я, недостойный, миропомазал Вашу милость и увенчал шведской короной. Ваша милость обещали помочь мне, а также архиепископу Якобу, Вестеросскому епископу Отте, нашим церквам, клирикам и всему христианскому миру возбудить судебное дело против нижеследующих отъявленных еретиков, из которых первый — умерший еретик герр Стен, [остальные же] — фру Сигрид, фру Кристин, Монс Грен, Микель Нильссон, Эрик Рюнинг, Кристиерн Бенгтссон, Улоф Вальрам, Эрик Кусе, Клаус Кюле, Улоф Бьёрнссон, Бенгт Эрикссон, Эрик Нильссон, Эскиль Нильссон, Педер-портной, Иоаким Брагде, Свен Хёк, Педер-кузнец, бургомистры и родманы [Стокгольма] и [сам] город Стокгольм. Каковых я всех в равной мере считаю причастными к ереси. И я ни в коем случае не пойду на мировую с такими отъявленными еретиками, открыто посягнувшими на все христианство своими непристойными и недостойными деяниями. Все перечисленные в совокупности и каждый в отдельности, вкупе с умершим еретиком герром Стеном, сперва держали меня в осаде одиннадцать недель и один год, а затем привели меня в Стокгольмскую ратушу, во всеуслышанье объявили предателем, приговорили к бессрочному тюремному заключению, после чего держали под стражей два года, покуда войска Вашего Величества не вступили в Швецию, после чего [Ваше Величество], как христианский государь, освободили меня из тюрьмы, воссоединили меня с церковью и вернули мне мои привилегии. Также эти люди мучили меня в тюрьме смертными муками, что и сейчас по мне заметно. Стэкет — достойный замок святой церкви — они предали огню и сравняли с землей. Помимо этого, они изъяли из Уппсальского кафедрального собора и [архи]епископской усадьбы все принадлежащие мне и святой церкви драгоценности, золото, серебро, деньги, доспехи, огнестрельное и холодное оружие, скот и [другое] имущество; каковые драгоценности, золото, серебро, деньги, другое имущество, скот и рента, оценивается, по неизменно добросовестным подсчетам, в более чем шестьсот тысяч марок чистого серебра. Ущерб же, нанесенный Стэкету и моей персоне, я оцениваю, по неизменно справедливым исчислениям, в четыреста тысяч марок чистого серебра. Также они захватили моего дорогого господина, герра архиепископа Якоба в усадьбе Арнё, и связанным доставили в Стокгольм, как какого-нибудь вора или злоумышленника. А усадьбу Арнё они ограбили и предали огню, изъяв оттуда золото, серебро, наличные деньги и скот совокупной стоимостью более шести тысяч марок чистого серебра; и невозможно восстановить усадьбу, стоимость которой составляла две тысячи марок чистого серебра. Возмещение же за его унижение и тюремное заключение должно составлять, по неизменно справедливым оценкам, сто тысяч марок чистого серебра. Также они на второй день Пасхи захватили епископа Отте в его кафедральном соборе и отволокли из церкви в замок, словно какого-нибудь вора или злоумышленника, и держали его в замке под стражей, покуда войска Вашей милости не взяли замок с бою и не вызволили епископа, после чего [Ваша милость] воссоединили его с его церковью и вернули ему его привилегии, как то подобает христианскому государю и королю. Моего уппсальского каноника местера Йена они три года держали в заключении в Стокгольмском замке, грабительски обобрали, отобрав все, что он имел, а также присвоили его ренту за четыре года. Также всех моих клириков, попавших к ним в руки: прелатов, каноников, викариев и священников в Уппсале, а равно и в сельской местности — они унизили, обобрали и ограбили, отобрав все какое ни на есть их имущество. И всем моим клирикам, попавшим к ним в руки: прелатам, каноникам и священникам — они оставили лишь столько, сколько те могли съесть за один раз. Также всех моих прелатов и священников моей епархии, а равным образом прелатов, каноников и священников Вестеросской епархии они, в то время как я и епископ Отте находились в заключении, принуждали служить мессу вопреки запрету и предписаниям, исходившим от всего христианского мира. Властительный государь и христианский король, помогите нам и всему христианскому миру совершить правосудие над вышеназванными отъявленными еретиками и вернуть наши владения и владения святой церкви, а также получить возмещение ущерба, перечисленного выше. И я прошу содержать всех означенных лиц под стражей до тех пор, пока ваша Милость не установит, каким приговором ваша Милость обязаны нам в отношении них. За каковую кару, которой ваше Величество подвергнет таких отъявленных еретиков, Вы получите награду от Бога и похвалу от всего христианского мира.
Каковая письменная жалоба за день до того была предъявлена местером Йеном вышеупомянутому нашему дражайшему милостивейшему государю и всему риксроду в присутствии большинства тех, кто перечислен в вышеназванной жалобе. И при том, что злодеяния, в которых там обвинялись умерший герр Стен и вышеупомянутые его сторонники, могли быть вполне доказуемы сами по себе (поскольку о них все знали), эти злодеяния были к тому же во всеуслышанье подтверждены собственным признанием этих людей и предъявленной ими грамотой. И вышеназванный местер Йен просил нас решить в судебном порядке, не являются ли означенные преступления отъявленной ересью по отношению к римской церкви. Тогда мы приняли это дело к рассмотрению и тщательно расследовали его по всем пунктам. И выяснилось, что герр Стен и его вышеперечисленные приспешники в течение многих лет были заклеймены величайшим отлучением святой церкви и при том упорствовали и злобствовали, не желая принять к исполнению или ко вниманию советы или увещевания, будь то от нас или от других епископов и прелатов королевства, или же от тех судей, которых наш святейший отец, римский папа, особо уполномочил для рассмотрения данного дела, а напротив, принуждали, унижали и ущемляли тех, кто, подчиняясь означенному нашему святейшему отцу — римскому папе, желали исполнить интердикт и запрет [на богослужение]. Сверх того, они также приняли постановление, скрепив его клятвами и печатями, что я, вышеназванный архиепископ Густав, никогда не верну себе свободу и архиепископский престол, а пребуду в вечном заключении. И более того: они обязались твердо блюсти таковой нехристианский союз друг с другом, какое бы ни последовало после этого отлучение или интердикт со стороны Римской курии. В каковых вышеперечисленных действиях многократно здесь упомянутый герр Стен и другие вышеназванные лица, которые добровольно, без принуждения, вступили с ним в вышеназванный нехристианский союз, явно вышли из повиновения святой римской церкви — что мы, согласно церковным, цесарским и шведским законам, не можем расценить иначе как отъявленную ересь; и как он, так и они должны рассматриваться как еретики и называться еретиками. Для большего свидетельства того, что мы так разобрали дело и вынесли такой приговор, мы, вышеназванные архиепископ и епископы, и все вышеназванные [духовные лица], привесили наши печати к этой грамоте, написанной в вышеупомянутом Стокгольмском замке, в вышеуказанные год и день.
Мы, нижеперечисленные: Йеран Турессон, настоятель; Педер Галле, схоластик, и Эрик Гетинг, кантор Уппсальского кафедрального собора, получив от высокородного и могущественного властителя, герра Густава Эрикссона-правителя-хёвитсмана Шведского королевства, просьбу о том, чтобы мы, достоверно свидетельствуя, сообщили о виденном или слышанном нами относительно того, что случилось в Стокгольмском замке (ибо мы, в числе прочего, были вынуждены лицезреть ужасное и достойное горести смертоубийство, совершенное с неслыханной и невиданной жестокостью над духовными и светскими господами, а также над другими достойными людьми, которые все воистину заслуживают доброй памяти), согласно тому, что нам известно, во всех отношениях и во всех подробностях, сообщаем как явную несомненную правду нижеследующее.
В год после Рождества Господня 1520-й, в день октября месяца двадцать восьмой мы, вышеназванные, вместе со многими другими людьми прибыли в Стокгольм по предписанию архиепископа Густава, дабы помогать архиепископу и прислуживать ему во время мессы, как того требует обычай в отношении коронации монарха; каковое богослужение имело место в воскресенье после дня всех Святых, пришедшееся на четвертый день ноября. И вышеназванный архиепископ Густав пригласил нас последовать за ним в замок в следующую среду, что мы и сделали в указанный день в полдень, и пробыли в замке в ожидании, покуда часы не пробили один час пополудни. Затем под каким-то коварно изобретенным предлогом, которого мы понять не могли, были заперты ворота замка, и взаперти оказались почти все дворяне — жены и мужи, епископы и прелаты почти со всего королевства, а также бюргеры, родманы, бургомистры и слуги всех вышеуказанных господ; и никого не выпускали наружу, а впускали лишь людей снаружи внутрь, и мы не могли уразуметь, для чего это было сделано.
В конце концов в большом зале началось заседание суда с королем во главе. Тогда явился архиепископ Густав и в весьма сильных выражениях пожаловался на тех, кто обременил Уппсальский кафедральный собор в то время, когда был осажден Стэкет, и на тех, кто разрушил этот замок, и проч.: прежде всего на герра Стена — тогдашнего правителя королевства, на его вдову фру Кристину и на тех, кто им помогал и их поддерживал в вышеназванных делах — чьи имена архиепископ велел предъявить королю и во всеуслышанье объявить в его присутствии, желая, чтобы король, в соответствии со своей королевской присягой, которую он принес, когда короновался, сделал бы во имя Бога и справедливости так, чтобы церковь и архиепископ получили полное возмещение за произвол и ущерб, которые им многократно пришлось претерпеть. На что король изрек следующее: «Герр архиепископ! Угодно ли Вам кончить дело миром, в соответствии с решением, которое вынесет совет достойных людей, разобрав это дело, и проч., или же Вы настаиваете на сугубо судебном разбирательстве?» В ответ архиепископ горячо просил, чтобы присутствующих арестовали и каждый из них полностью возместил ему причиненный ущерб. Этого он и добивался от короля, в то же время не возражая против того, чтобы шло разбирательство по данному делу, которое еще ранее от имени архиепископа было возбуждено в Риме. Однако король не желал, чтобы в Риме велось разбирательство или был вынесен приговор по указанному делу. Поэтому он попросил архиепископа, чтобы оно было расследовано и решено внутри королевства, и пообещал, что тот получит полное возмещение за ущерб и произвол. Этим архиепископ и удовлетворился.
После этого королю была предъявлена и зачитана некая грамота, дословное содержание которой мы не стремились уловить. Однако затем по вопросам, которые задавал король, мы догадались, что указанная грамота содержала улику против присутствовавших духовных господ и светских дворян, которые скрепили печатями эту грамоту. И первым спросили епископа Линчёпингского, скрепил ли он своей печатью указанную грамоту. На что он ответил утвердительно; однако он пожелал предохранить себя от грядущего приговора. Он объявил, что ранее изготовил письменное заявление об оправдании своих действий, и это заявление было извлечено на свет и во всеуслышанье зачитано. Затем король задал всем епископам и членам риксрода тот же вопрос, каждому в свой черед — и каждый пытался оправдаться и обосновать свои действия. Посему после множества отговорок, в том числе сомнительных — а отговорок было великое множество — мы, видит Бог, перестали следить за тем, что там говорилось и обсуждалось, сочтя, что нас это не касается, отошли [в сторону] и принялись говорить о том, что ворота заперты и столько людей мучаются взаперти. Посему мы стали размышлять, как бы оттуда выбраться — ибо некоторые из нас были этим обстоятельством сильно напуганы.
Спустя небольшое время король покинул зал, а совет остался заседать, чиня разбирательство и вынося решения по различным вопросам, вплоть до наступления темноты. Тогда были внесены свечи — и, подобно Иуде Искариоту, замыслившему предать Христа и отдать его в руки стражи, вошли по приказу немилосерднейшего короля Клаус Билле и Сёрен Норбю со светильниками и факелами, со множеством вооруженных людей, шедших впереди и позади них, и стали оглядывать зал и усердно искать тех, кого следовало схватить и увести. Сперва они вызвали наружу епископов и нескольких дворян, а затем в великом множестве увели в башню как благородных, так и простых женщин и мужчин, обреченных на прискорбную казнь, которая, как хорошо известно, случилась на другой день. После этого те, кто остался в зале, были настолько объяты ужасом, что уж не чаяли себе мира и покоя, но уподобились стаду овец, обреченных на заклание[178]. После того как многих увели из зала, и наступила ночь, и часы показывали десять, все прелаты, каноники и священнослужители какого бы то ни было звания были вызваны наружу; никого другого при этом не выпускали. Затем епископов, прелатов и священнослужителей согнали в неприглядную тесную комнату — за исключением епископов Стренгнесского и Скарского (Бог да помилует их души), которых препроводили в другое помещение и которых мы с тех пор не видели в этом мире и надеемся увидеть на небесах, когда настанет час воздаяния за то, что тогда совершилось. И в упомянутой комнате мы провели ту ночь в скорби, печали, слезах, терпя холод и многие иные телесные муки — как воистину по сей день помнят все, кто находился там.
На следующий день, в четверг, на восьмой день после праздника Всех Святых, когда часы показывали девять утра, все епископы, прелаты, каноники, члены монастырской братии и все, какие имелись, ученые люди были созваны в тот большой зал, который прошедшим вечером покинули. И герр Йоханнес Белленаке, епископ Оденсский, выйдя на середину, предложил собравшимся такой вопрос: следует ли людей, которые, скрепив себя общей клятвой, заключили между собой чрезвычайный союз против святого римского престола и наместника Христова папы, признать еретиками. На каковой вопрос ученые мужи — как сведущие в Священном Писании, так и сведущие в праве, поразмыслив и посовещавшись, ответили, что, согласно Евангелию и духовному праву, тот, кто будет уличен в вышеназванных действиях, должен считаться еретиком. И это мнение высказали сперва епископы, затем прелаты, каноники, члены монастырской братии и все [лица] какого бы то ни было [духовного] звания. Но какое вероломство, коварство и жестокость таились в этом вопросе и какое зло король и его советники замыслили в сердцах своих, задавая его — того, да будет свидетелем Бог, который ведает все сердца и мысли, мы тогда уразуметь не могли. И, насколько мы поняли, ни за вопросом, ни за ответом не последовало никакого приговора. И да будет Бог свидетелем, что мы в то время не могли понять, с какой целью нам задали вышеупомянутый вопрос. Затем всем собравшимся было велено вернуться в ту тесную комнату, в которой они до того содержались взаперти.
В тот же день, сразу после трапезы, прошедшей в скорби и печали, вошел гонец и объявил, что епископов Стренгнесского и Скарского, отданных в руки злодеям, под стражей вывели из замка. Услышав это, мы затряслись от страха и были объяты ужасом. Тогда епископ Белленаке, присутствовавший среди собравшихся, сказал: «Не может быть, чтобы Его королевское Величество осмелился причинить зло таким людям, а посему этим домыслам и сплетням не следует верить». От такого уверения наши сердца, объятые ужасом, получили некоторое облегчение. Но вскоре мы вновь услышали ту же самую весть. И епископ Белленаке [опять] заявил, что воистину того не может быть. В третий раз пришел немец по имени местер Хенрик — единственный [добропорядочный] человек, доселе находившийся вблизи епископов, и, со слезами на глазах взывая к нам, объявил, что уже вот-вот будут их шеи простерты под мечом. Тут мы все преисполнились неописуемого горя и ужаса и вместе побежали, возглавляемые епископами, дабы предстать пред королем и отвратить его от такого недостойного и жестокого деяния, которое он задолго до того замыслил.
Тогда навстречу нам вышел немилосердный и кровожадный местер Дирик, преисполненный всевозможного коварства и злодейства (он-то и был вместе с немилосерднейшим королем творцом и виновником всего вышеописанного и случившегося зла), и произнес на своем немецком наречии, а затем повторил по-латыни слова, которые он бросил в лицо епископам: «Смотрите хорошенько, да призадумайтесь — как бы вас не постигла та же участь, что и тех злодеев», и проч. Когда мы это услыхали, то все до единого были объяты неописуемой печалью и ужасом и не осмеливались следовать дальше, получив запрещение от упомянутого местера Дирика, и сообща вернулись в ту самую комнату, в которой ранее находились, и там пробыли до наступления следующего дня, слезно моля Бога в великой духовной нужде своей, чтобы Бог сподобился избавить нас от грозившей нам позорнейшей гибели — ибо мы опасались, что нам суждено претерпеть ее вместе с остальными. Каковое избавление и имело место в наступивший день, когда часы показывали один час пополудни; тогда мы покинули замок, воздавая хвалу Богу и его святым, спасшим нас от немилосердия наижесточайшего из королей.
Но какому же немилосердному поруганию проклятые руки и недостойные уста палачей и слуг жесточайшего короля предавали невинных во всех отношениях досточтимых отцов — незаконно пострадавших господ и епископов! И других достойных людей, рыцарей, бургомистров и видных бюргеров, заслуживших честь и почет, они, всячески издеваясь, вывели на казнь, как невинных овец, обреченных на заклание. Под конец им отрубили головы — и однако же творимое над ними зло не окончилось даже на том, что их мертвые тела лежали сваленными в грязи, смешавшейся с их собственной кровью. Их еще и намеренно обрекли недостойному захоронению, предав огню тела означенных людей, а равно и останки могущественнейшего государя — герра Стена, который задолго до того был похоронен по обычаю святой церкви. Также и ребенка указанного государя, умершего самое большее восьми дней от роду, они извлекли из могилы и с не менее великим бесчестьем сожгли. Что же случилось сверх того, что здесь записано, могут дополнить те, кто в то время заседал в совете и в суде и, будучи особо для того избран, участвовал в свершении всевозможных дел.