Эверарду удалось добраться до дверей вестибюля отеля, прежде чем прошептать "Да!" и победно сжать кулак. Несколько посетителей съезда, слоняющихся вокруг отведенного места для курения, бросили на него вопросительные взгляды, но он проигнорировал их.

Прохладный воздух приятно ощущался на его лице, когда он шел. Ему стало очень жарко в торговом зале, и только часть жара была вызвана близостью Асенат. Его голова тоже немного кружилась, если честно.

На углу он обернулся и оглянулся на отель. Он был всего в полуквартале, но выглядел гораздо дальше.

А потом ближе.

А потом гораздо, гораздо дальше.

"Слишком далеко, чтобы вернуться, прежде чем я потеряю сознание", - подумал он.

Он поднял глаза на сине-белый дорожный знак и попытался его прочитать, но ему было трудно разглядеть буквы.

Тремонт-стрит. Он размылся.

Нет, Колледж-стрит.

Знак снова размылся. Ист-Нэпп-стрит. "Нет, этого не может быть".

Он сильно моргнул и снова попытался.

Федерал-Хилл.

И вдруг это снова была Тремонт-стрит.

Он потряс головой, чтобы прочистить ее, слегка шлепнул себя по щеке и обнаружил, что не чувствует ни того, ни другого.

"Проклятие, - подумал он. - Это нехорошо. Нехорошо... она... она дала мне дозу? И ​​тут он вспомнил про шоколад. Но зачем?"

Как будто в ответ на его мысли, его мобильный телефон завибрировал. Он вытащил его из кармана брюк и увидел, что пришло два текстовых сообщения с неизвестного номера. Он нахмурился и нажал на первое.

"Как ты себя чувствуешь? ;)"

Второе выскочило с того же неизвестного номера.

"Я все еще нравлюсь тебе?"

Асенат - это должна была быть она. Но как она узнала его номер?

Текстовый экран поплыл перед ним. Теперь у него болела голова. Звук вокруг него был приглушен. Он поднял взгляд и увидел проходящую мимо женщину, но у нее не было лица. Она толкала коляску с ребенком, состоящим из глаз и длинных червеобразных щупалец.

Он отвернулся, но его глаза не фокусировались ни на чем твердом, реальном. Все здания вокруг него казались наклонными, их углы сходились и расходились, в то время как их прямые линии уходили в невозможное ничто и все еще продолжались.

Эверард снова посмотрел на свой телефон и попытался набрать текст, но было почти невозможно разобрать буквы.

"Что ты сделала со мной?"

Три маленькие точки пробежали по углу экрана, указывая, что она печатает ответ.

Появились слова.

"Зелье внутри шоколада. Очень эффективное".

"О боже, она сошла с ума. Там было написано зелье или яд?"

Он не мог сказать. Его глаза не сделали бы за него эту работу.

Он почувствовал настоящую панику, поднимающуюся от живота к груди. Она отравила его, напоила зельем, все одно и то же, на самом деле, и теперь он умрет. Почему он этого не увидел? Все эти фанатики Лавкрафта, они все были сумасшедшими, все длиной с член Дагона были в самом деле на грани, и эта сука... эта сука хотела убить его из-за какой-то дурацкой презентации.

Он попытался набрать ответ:

"Почему ты сделала это со мной?"

В течение нескольких секунд не было никаких признаков ответа. Затем появились три маленькие точки - то, что он считал "точками размышления", - а через несколько секунд появились слова. Он сильно моргнул, заставляя слова сосредоточиться.

"Потому что ты противный мелкий безмозглый писака, который получает удовольствие от критики достижений людей, более талантливых, чем ты".

По крайней мере, так он думал, за два или три мгновения, когда его зрение прояснилось. Затем буквы снова размылись, а когда они воссоединились, то же самое сообщение звучало теперь так:

"Если вы скажете достаточно большую ложь и достаточно много раз, люди в нее поверят. Вот что ты сказал. И ты был прав... насчет этого. Насчет Лавкрафта ты ошибался. У него была сила проникать в Потусторонний мир, брать правду там и ложь здесь и делать это правдой везде... Древние Боги дали ему эту силу. Он проложил путь, чтобы сделать ложь правдой".

Он сумел, или думал, что сумел, набрать в ответ:

"Что ты думаешь..."

Прежде чем телефон расплавился в его руке.

"Галлюцинация? Или реальность?"

Ожог на ладони был очень реальным. Он отчаянно выронил расплавленное устройство, сильно тряся рукой, чтобы сбить густую, извивающуюся черную жидкость, которая вытекала из его запястья.

"Должно быть, ЛСД", - подумал он, все еще шатаясь.

Эверард никогда не пробовал его, но он слышал, что он может создавать некоторые убедительные образы и звуки. ЛСД и бог знает что еще.

"Как раз то, что мне нужно. Боже, не те сиськи я выбрал для вожделения..."

Эверард спотыкался вперед и продолжал спотыкаться, затем продолжал бежать, пока неясные звуки криков и гудков не стихли, а земля под ногами не дала немного свободы. Он наклонился, тяжело и прерывисто вдыхая воздух от усилий бега, его голова стучала, кулаки были сжаты и дрожали.

Когда его дыхание и сердцебиение наконец пришли в более спокойный ритм, он выпрямился и огляделся. Он был удивлен, обнаружив, что его головная боль немедленно исчезла до слабой пульсации, а зрение полностью прояснилось. Если уж на то пошло, он видел вещи еще более остро, более ярко, чем раньше.

И он не знал, что происходит, но он знал одно:

Он был не в Уильямсбурге.

Ничего похожего на то, что он видел, не было нигде рядом с отелем для съездов. Вместо этого с холма, на который он только что поднялся, он увидел то, что казалось запущенной жилой улицей, извивающейся вверх, но архитектура была не совсем правильной. Вместо колониальных домов XVIII века, которыми так славился Уильямсбург, улица здесь была застроена домами, которые казались намного старше. Изношенные ступени вели к неприветливым дверям, дорические веранды согнулись под тяжестью лет, а купола смотрели сквозь ослепшие от катаракты окна, заляпанные грязью. Тусклый сине-белый дорожный знак ничего ему не сказал; символы извивались в формы, которые он не мог понять.

Он начал подниматься по странному подъему дороги.

Примерно на полпути вверх по склону он начал дышать тяжелее, с тревогой отмечая, что теряет форму. Жизнь в дороге сделала это - он ел фастфуд и еду в отелях, плохо спал, много пил. Хотя и правда, что единственное упражнение, которое он получал в настоящее время, было на съездах в виде секса с симпатичными женщинами, ему было ясно, что позволять себе кататься на женщине сверху, пока она лежит на спине, - это не та кардиотренировка, которую он себе представлял.

Его отвлекли от этих мыслей едва мелькнувшие иностранные вывески над магазинами из коричневого кирпича, которым уступили место старые дома. Где, черт возьми, он был? На улице не было людей - ни одного, - а очень немногие машины выглядели как поникшие, выцветшие версии образцов на выставке старинных автомобилей. Он прикоснулся к одной, и она оказалась достаточно твердой под его пальцами. Он должен был отдать должное Асенат: чем бы она его ни накачала, это было высококачественное вещество. Он почти мог поверить, что она отправила его в другое место, в другое время.

Но ему нужно было выбраться оттуда. Накачанный наркотиками или нет, он должен был собрать остатки своих чувств, найти телефон и вызвать такси или что-то еще, чтобы отвезти его обратно в конференц-центр.

Все магазины выглядели закрытыми - по крайней мере, он думал, что они закрыты, судя по темным окнам и пустым дверным проемам. Никакого движения, и когда он сложил ладони вокруг глаз и заглянул через стеклянную витрину в помещение, он увидел пыльный прилавок и полураздетых манекенов, но не людей. Было что-то в манекенах, что его оттолкнуло; их едва очерченные, некрашеные лица были спокойными масками беспокойства, а их неодетые конечности, как он увидел, были согнуты под неестественными углами. Они могли быть акробатами-мимами, ведущими оживленную беседу в замедленной съемке.

Он отстранился от окна и покачал головой, чтобы прогнать абсурдную мысль. Акробаты-мимы? Откуда это взялось?

Конечно, шоколад. Его разум все еще был не совсем в порядке, и, вероятно, еще некоторое время не будет в порядке.

И все же, это был полдень субботнего дня - поздний день, поправил он себя, взглянув на сгущающуюся серость в небе - и где-то должно было быть открыто какое-то дело. Ему просто нужно было продолжать искать.

Он смотрел себе под ноги, снова проклиная крутизну холма, когда он взбирался на него, так что только когда дорога выровнялась, Эверард поднял глаза и увидел, что стоит на пустой мощеной площади, у подножия массивных каменных ступеней, поднимающихся к запертым на замок воротам. Над ними возвышалась строгая и одновременно тревожная своей внушительной архитектурой церковь.

Эверард некоторое время смотрел вверх.

Это было массивное каменное здание, почти собор, на самом деле, и когда-то оно могло быть прекрасным. Однако теперь оно было свидетельством угасающей силы религии в своей дряхлости. Он видел, что когда-то оно могло похвастаться высокими каменными контрфорсами, но многие из них упали, и несколько его изящно вырезанных флеронов лежали, запутавшись в коричневых, заросших сорняках и травах. Его большие готические окна остались в основном нетронутыми, яркие цвета стеклянных панелей теперь выцвели, поэтому формы и сцены, которые они должны были формировать, было трудно разобрать. Многие из каменных средников были потрескавшимися или вообще отсутствовали.

Полностью окружающие территорию железные ворота, проржавевшие до уродливого оранжевого цвета. Черные полоски торчали из железа, как грубые волосы, и Эверард вздрогнул, представив, как одна из этих полосок вонзится в неосторожную руку, которая осмелится прикоснуться к воротам. Именно тогда его поразила странность, внутреннее отвлечение, которое было каким-то образом связано с этой церковью. Было ли это дежавю? Какая-то воображаемая знакомость? Черт! Да, было что-то смутно, даже мрачно знакомое в этой могильно-серой груде здания, и пока он двигался дальше, эта мысль продолжала его клевать.

Он поднялся по ступенькам и остановился прямо у собственности, осматривая заросшую тропу от ворот к зданию, карнизы без птиц и черные стены без плюща. Да, ни одна птица не сидела ни на карнизах строения, ни на уступах высокой колокольни, в то время как не было недостатка в голубях, воронах и так далее, кружащих на карнизах соседних зданий.

Именно тогда к нему пришел ответ, каким бы абсурдным он ни казался.

"О, Боже..."

Он знал это место, конечно, хотя никогда не видел его нигде, кроме как мысленным взором. Он был слишком большим, слишком твердым, слишком там, чтобы быть плодом наркотиков или воспаленного воображения, но... его не существовало.

То есть, его не существовало за пределами рассказа писателя-фантаста, написанного как шутливая шутка между этим человеком и его протеже по имени Блох.

Необъяснимо, как это казалось, но Эверард смотрел на Церковь Звездной Мудрости из "Призрака тьмы" самого Лавкрафта.

Он огляделся, но никого не увидел. Во рту пересохло, а голова болела.

"Что, черт возьми, происходит? Как..."

Он должен был увидеть. Было чертовски много того, что он готов был списать на стресс и наркотики, но это... это было что-то другое. Он чувствовал это так же уверенно и полно, как чувствовал нарастающий суеверный страх в такой непосредственной близости от этого места.

"Может, я безумен", - усмехнулся он про себя.

Тогда он знал только одно: он должен был попасть внутрь.

Эверард проследовал вдоль забора направо и нашел место, где ржавчина, казалось, не могла вызвать у него столбняк, а нескольких прутьев не хватало. Он проскользнул между ними на другую сторону.

Глядя изнутри на территорию, он задавался вопросом, не совершил ли он ошибку, словно попал в ожидающую пасть льва? Он осмотрел площадь внизу, окруженную разлагающейся архитектурой дегенеративных мест Лавкрафта в Род-Айленде и Массачусетсе. Эверард смотрел на Провиденс, а не на Уильямсбург.

Но это было невозможно... не так ли?

Нылкий голос в глубине его сознания напомнил ему о предполагаемых связях Лавкрафта с оккультизмом и его практиками. Он напомнил ему о силе слов и внушения. Это был текстовый голос Асенат, тихий и насмешливый.

"Если вы скажете достаточно большую ложь и достаточно много раз, люди в нее поверят".

И что же было реальностью, как не ложь, которую люди рассказывали друг другу? "У него была сила, позволяющая проникать в Потусторонний мир..."

Эверард сказал себе "нет", но его внутренний голос был тихим и слабым. Трудно было спорить с церковью, которую он мог видеть и осязать, с затхлостью и старостью, которые он мог чувствовать.

Медленно он приблизился к дверям и потянулся к ручке, как будто она могла быть горячей на ощупь. Она была холодной, очень холодной, и не поддавалась. Дверь была заперта. Он почувствовал небольшое облегчение от этого.

Так близко к зданию он осознал его истинный размер, колоссальная, покрытая грязью громада, ее камни почти черные из-за более чем столетия ее возвышенного расположения здесь, среди города, источающего древесный и угольный дым. Когда он взглянул на самый высокий шпиль, он чуть не упал от головокружения.

"Массивные входные двери тоже были заперты в рассказе, не так ли?"

Но он был полон решимости попасть внутрь, несмотря ни на что, даже если это все галлюцинации, даже если он действительно сошел с ума.

"Подождите минутку... В рассказе, как главный герой, Блейк, наконец попал в церковь?"

Эверард напряг мозг, и тут его осенило.

"Окно подвала!"

Но теперь его недоверие стало окрашено каким-то таинственным волнением, и он пробрался в запутанные, болезненные заросли сорняков, едва не споткнувшись о скрытые надгробные знаки. Он даже заметил один участок, который недавно обрушился, открыв своего древнего, растрепанного обитателя или, по крайней мере, его часть. Внутри действительно лежал скелет, но скелет без головы. Эверард не хотел думать, с какой целью был украден череп.