Эверард перестал грести и покачал головой. Откуда это взялось? Его мысли, даже его конечности, казались ему чуждыми, не полностью подконтрольными, и это пугало его до чертиков. Плеск воды вокруг лодки привлек его внимание к тому факту, что она все еще движется, хотя он больше не греб, и что она движется с определенной целью. Вокруг себя, внутри его головы и в его ушах, он слышал, как звук сгущается. Теперь он звучал как... как свирель.

"Свирель флейты, - подумал он. - В работах Лавкрафта все сны были частью приманки Черного Человека, воплощения Ньярлатхотепа - его Большой Книги, обещаний старой карги и крысоподобного чудовища, когда они тащили Уолтера Гилмана через пространственно-временной континуум в другие измерения..."

Они хотели, чтобы Уолтер Гилман пошел с ними, чтобы увидеть Бога Азатота, на его черном троне в пустоте Хаоса в центре всех вселенных.

"Азатот..." - Эверард вздрогнул.

Из всего, что Эверард видел, чувствовал и пережил в адских инопланетах этого безумного путешествия, мысль о том, что Азатот может каким-то образом существовать, ужасала его больше всего. Он не был тем, кто легко отдавал должное Лавкрафту, но у него не раз возникала мысль во время его исследования мифологии Лавкрафта, что единственной тревожной концепцией, которую Лавкрафт навязал читателям своей бессвязной, мелодраматической чепухи, была концепция Азатота. Эверард находил Бога христианства достаточно ужасающим, и что Бытие должно было быть не только всезнающим, но и бесконечно любящим. Азатот не знал и не заботился ни о чем во всем своем творении во множестве вселенных. Он продолжался и продолжался, убаюканный свирелью и барабанным боем неназванных сущностей, мечтая о том, чтобы все, что есть, было и будет, стало реальностью. Однако для Азатота ничто из этого не было автономным или значимым каким-либо образом. Для космического существа это было не более важно, чем сон, который Эверард видел прошлой ночью, был для него. Черт, Эверард даже едва помнил свои сны, когда проснулся.

Что случится с этой вселенной и его собственной вселенной, если эта игра на свирели и барабанный бой прекратятся? Хуже того, почему это было так близко, так близко к Эверарду теперь, когда оно заполнило его голову? Что, если он случайно сделал что-то, что остановило свирельщиков и барабанщиков, и он каким-то образом разрушил все... все?

Он наконец проплыл под мостом Мискатоник, и лодка направилась к длинному, тонкому холму земли, поросшему болотной травой. Она бесшумно приблизилась к берегу и скользнула на пляж, затем остановилась. Эверард осторожно выбрался из лодки.

На первый взгляд, это было почти то, чего он ожидал, основываясь на скудном описании в рассказе. Он не ожидал найти на острове никаких домов и не был удивлен, что не увидел ни одного.

Он также не должен был найти людей. Он не был уверен, что это окажется правдой.

Звуки стали громче, и теперь он мог слышать глубокий барабанный бой, который звучал так, будто он доносился из центра острова, глубоко под землей. Он начал его раздражать, смешивая другие звуки, делая их попеременно слишком громкими или слишком тихими для того, какими их создала нормальная, разумная природа. Он видел тени, мерцающие вдалеке, обретающие форму, а затем искажающие ее. Если они были людьми, он не хотел этого знать. Он бы предпочел иметь дело с Джо Сарджентом и его большим рыбьим членом, чем встретиться с тем, кто двигался так же, как эти тени.

Он сделал глубокий вдох и попытался призвать немного внутренней силы духа. Ради всего святого, план был достаточно прост, и он не собирался усложнять его, беспокоясь о глупых тенях сейчас. Ему нужно было найти ДЕКАГОН и убраться оттуда к черту... пока еще оставалось "оттуда", откуда нужно убраться к черту.

Ветер в значительной степени развеял туман на острове - он мог видеть на несколько сотен ярдов вперед - и отбросил его к реке. Когда Эверард оглянулся, он едва мог различить лодку на берегу и не мог увидеть ничего из Аркхэма за ней. Но это не имело значения, пока камень был на острове. Он предполагал, что скоро отправится в Данвич.

Если только Асенат не солгала ему. Это была сильная вероятность.

Он поплелся к центру острова, каким-то образом уверенный, что именно туда он должен был пойти... или туда, куда силы на острове хотели, чтобы он пошел.

В рассказе Кезия Мейсон однажды явилась Уолтеру Гилману на острове, но во всех других "снах", которые видел несчастный юноша, она вела его туда, где Лавкрафт настоятельно предполагал чердак старого дома. Именно там Черный Человек показал Уолтеру книгу, а Бурый Дженкин укусил его за запястье. Именно там младенец был... или будет, как он предполагал... принесен в жертву в Вальпургиеву ночь. Это будет сегодня ночью? Асенат что-то сказала о том, что Кезии было триста лет, когда он приземлился здесь, так что это означало, что это было до того, как Уолтер столкнулся с ней и попытался остановить ритуал кануна мая. Это то, что происходило сейчас, в том старом доме, пока Уолтер думал, что спит?

Если так, это означало, что Кезия, Бурый Дженкин и Ньярлатхотеп были заняты в другом месте. Может быть, ему повезет всего один раз, и он обнаружит ДЕКАГОН без охраны, просто ждущий его.

Он оглянулся в том направлении, откуда пришел, и обнаружил, что не видит ни лодки, ни береговой линии, если уж на то пошло. Он снова напомнил себе, что все в порядке; ему не понадобится ни то, ни другое, если он найдет камень.

Когда он снова сосредоточился на пути вперед, он заметил слабое янтарное свечение, похожее на старый фонарь, исходившее из рощицы спутанных деревьев с черной корой. Там прыгали и танцевали тени. Звуки свирели и барабанов, казалось, тоже доносились оттуда.

Он осторожно подкрался ближе, представляя себе ночных призраков, бесов и упырей, которыми Лавкрафт населял фон своих рассказов. Если это была действительно Вальпургиева ночь, то эти твари были вызваны из недр земли и мест, расположенных дальше и еще более адских. Словно для подкрепления его мысли, его ударил запах, который был одновременно животным и сексуальным, затхлая смесь семени и медный запах крови.

Он нырнул за толстый, неестественно изогнутый ствол и выглянул из-за него, щурясь на яркий желто-янтарный свет, который лился с поляны прямо за ним.

Его первой мыслью было облегчение - ДЕКАГОН был там! Он висел на высоте около шести футов над землей на черных лозах, истоки которых исчезали в пестром пологе над головой. Его грани светились от какого-то золотого света под поверхностью. Его серебряные прожилки хаотично прочерчивали камень, отбрасывая странные тени, танцующие на поляне и ее обитателях, поскольку они блокировали свет изнутри.

Вторая мысль последовала довольно быстро по пятам за первой, когда он окинул взглядом гуляк и сцену перед собой, и облегчение немедленно исчезло.

Вокруг камня было большое кольцо бесцветного огня, которое щелкало и взмахивало вверх. Оно не испускало дыма и, насколько он мог судить, не издавало потрескивающего звука, хотя он чувствовал его жар так далеко, как только мог. Между огненным кольцом и камнем творился разврат, подобный которому Эверард едва мог осмыслить.

Пляшущие вокруг камня были, действительно, нечеловеческими существами, некоторые из них были человекоподобными или приближались к человеческим головам и конечностям, крылатыми, как летучие мыши, и обладали бесчисленными рогами в ассортименте узоров по всему телу. Другие были похожи на медуз с колючими усиками, которые переплетались, протыкали и вторгались в мягкие нижние части друг друга, в то время как другие были похожи на огромных личинок, сделанных из желеобразных глаз и длинных, костлявых, изогнутых зубов. У некоторых вообще невозможно было определить форму. Было трудно получить какое-либо реальное представление о деталях, потому что существа извивались друг над другом, пульсировали, качались и подмигивали, появляясь и исчезая из виду под бой барабанов. Некоторые погрузили щупальца с шипами в сырые, капающие пропасти других, посылая дрожь через холмы неопознанной плоти и хлещущие зловонные жидкости из самих пропастей. Некоторые сосали скользкие, блестящие придатки других. Он увидел существо, которое выглядело как парящая гигантская цепочка грудей с глазом там, где должен был быть каждый из сосков. Крылатые существа, частично гуманоидные, частично насекомоподобные, спаривались друг с другом, а затем разрывали плоть своих партнеров и пожирали их в кульминации.

Одно существо, похожее на помесь обезьяны и акулы, лежало под ним, размахивая щупальцами там, где должны были быть руки или плавники. Щупальце сжало одну из грудей почти до разрыва, затем глубоко погрузилось в радужную оболочку, которая, казалось, содрогалась, стонала и жадно пульсировала на протяжении всей длины щупальца.

Эверард увидел, как еще один длинный отросток вылетел из облака глаз, окруженных тысячами и тысячами очень похожих на человеческие пальцев. Он наблюдал, как отросток рвал что-то похожее на дерево с дрожащими половыми губами, покрытыми корой, отрывая кусочки коры, чтобы обнажить скользкую белую плоть. Затем щупальце нырнуло в отверстие между губами и начало качать и толкаться, и древесное существо завертелось, застонало и закричало на языке, которого Эверард не знал, но был уверен, что это была цепочка непристойных команд.

Вонь была ужасной так близко, ударяя ему волнами прямо в лицо. Это напомнило ему о нечистых вещах - болезни и сочащемся гное, вонь потных боков и животной похоти, тошнотворный запах гнили, извергаемой на отчаянные мясистые поверхности других.

Но это было не самое худшее.

Те, кто не трахался и не пировал на нечеловеческих партнерах, похоже, разделяли части тела, которые когда-то были человеческими. Они были разложены на длинной каменной плите в конце оргии. Эверард узнал несколько разрозненных конечностей, но в основном он видел голые головы и туловища, безрукие и безногие, над которыми чудовища налетали и вырывали мясистые куски или поднимали и уносили, чтобы проникнуть в любое количество доступных отверстий. Некоторые из этих изуродованных и частичных тел были все еще живы, все еще корчились от боли и истекали кровью из своих жилистых, разорванных культей и вопили, когда набор зондирующих, чудовищных придатков вторгался в кровавые рты, прямые кишки и влагалища. К счастью, первые несколько толчков, казалось, отключили их, если не убили наповал. Те, кого не съели после этого, были возвращены на плиту, целиком или в виде расчлененных туловищ и голов, для использования следующим гулякой.

Некоторые туловища были маленькими... очень маленькими.

Он видел отвратительных чертеподобных существ, танцующих вокруг оргии, хлопающих и волочащих свои собственные искаженные конечности, визжащих и стонущих в такт свисту.

"Черт, - подумал Эверард, отрывая взгляд от ужасов, чтобы сосредоточиться на светящемся камне в их центре. - Как, черт возьми, я доберусь до него? Меня съедят заживо".

Он подумал о том, чтобы подождать монстров; в конце концов, как долго они могли бы пировать? Даже если их аппетиты были неистощимы, солнце должно было когда-нибудь взойти, и это наверняка положит конец их пиршествам. Он беспокойно огляделся вокруг, чувствуя острую уязвимость, находясь спиной к огромной темноте острова. Ждать было рискованно, пусть даже и не так сильно, как броситься в драку к камню. Действие или бездействие, в любом случае, могли сделать его безногим секс-игрушкой / обедом для тех чудовищ, которые резвились на поляне, если кто-то из них обнаружит, что он там.

Он мог только представить себе самодовольное удовольствие Асенат от того, что он оказался в такой ситуации, и он вспыхнул от горячего гнева.

Хруст ветки позади него заставил его подпрыгнуть и обернуться, но он умудрился не закричать. Он обшарил глазами беспредельную тьму, но, конечно, ничего не увидел. Из черноты раздался пронзительный и тонкий смешок, и по его коже побежали мурашки. За этим мгновением последовал низкий рык, который, казалось, разнесся между деревьями.

То, что он увидел на поляне, было ужасающим. Однако ему пришло в голову, что то, что могло ждать его там, в темноте, может быть хуже.

Возвращаясь к стонам и визгу поляны, он сделал глубокий вдох. Прежде чем он понял, что делает, он побежал...

Бегая и метаясь вокруг щелкающих щупалец и дрожащих, студенистых масс, ныряя под молотящими конечностями и когтями, царапающими воздух, бегая и перепрыгивая через вращающуюся плоть и лужи вонючего, сине-черного ихора, алой крови и перламутровых жидкостей, о которых он отказывался позволять себе думать. Тела существ были тошнотворными так близко, почти сбивая его с ног своим невыносимым кислым запахом и движущимися частями. Ему показалось, что он услышал, как туловища на каменной плите и задыхающиеся под ними человеческие тела звали его, умоляли, умоляли его просто убить их, убить их, но он игнорировал их. Он не мог остановиться, даже на мгновение, пока...

Он стоял под камнем, единственный спокойный глаз в буре зверств. Он смотрел в него, надеясь, что он сработает прежде, чем что-либо еще на поляне достигнет его. Когда он пытался забыть, что происходило вокруг него, потеряться в сиянии камня, он почувствовал, что его мозг обработал то, как тысяча крошечных иголок протащилась по его спине и по его заднице. Конечность, касавшаяся его, казалось, разделилась, одна ветка змеилась вниз по его штанам и между ног, а другая вонзила свое множество игл в его плечо. Боль грозила отвлечь его от камня, но он упорствовал.

"Золото, золотой свет, свет, полосы, золотой свет..."

Еще одна ветвь обвивала невыразительную длину его члена...

"Глубже, глубже в свет, золотой свет, серебряные полосы, обвивающие его разум..."

Что-то разрывало его, части его ниже талии и вдоль лопатки.

Золото и серебро ослепляли, разрывали тьму, и ощущение игл, погружающихся в его яички, исчезало.

Свет становился все ярче, ярче, пока не заполнил его глаза, не заполнил все вещи, не окружил его, не поднял его, не оттолкнул все, что было вокруг него, и он двигался, двигался...