Митя не любил возвращаться мыслями к тому дню, когда ему открылся особенный, темный дар – раскрывать тайну чужой смерти. Воспоминания давили на него, как толща земли, тянули в могилу, забивали ноздри запахом гнили.

К тому времени он уже несколько месяцев прожил в доме Учителя. Лица родителей пусть не стерлись совсем, но постепенно забывались. Этому способствовали и тяжелый труд на общину, и строгие порядки, и особенно странная горькая вода, которую воспитанников заставляли пить перед отбоем. После нее голова тяжелела, а сны приходили странные.

Другие мальчики часто плакали и звали мать. У них были одинаковые стриженые головы, серые и голые, как капустные кочаны. Там, где старшие названые братья неумело орудовали бритвами, оставались безобразные шрамы. Остальные дети тосковали по тому, что было до общины, и не хотели забывать, но не Митенька. В его прежней жизни было мало тепла, поэтому он первый вставал в очередь за горькой водой.

Однажды брат Иван разбудил их ранним утром. Кроме Мити, он взял с собой еще троих мальчиков его лет. Он позволил воспитанникам сбегать до нужника и ополоснуть сонные морды ледяной водой, но не разрешил позавтракать. Протирая кулаками глаза, мальчики вышли за околицу и оказались на деревенском кладбище. Здесь их ждали Учитель и старшие братья по вере. В руках они держали тонкие саваны. В земле уже виднелись черные пасти ям. Могил, как и мальчиков, было четыре.

– Вы умрете в одной своей ипостаси, чтобы возродиться в другой, – раздался гортанный голос Учителя. – Исчезнут беспризорные мальчишки, родятся пророки!

Старшие братья стали заворачивать младших в саваны, опускать в ямы и забрасывать землей. Из свежих могил вначале доносились глухие стоны, но звуки быстро стихали. Митя, дрожа от ужаса, как пойманная в амбаре мышь, ждал своей очереди. Он был последним.

Когда брат Иван попытался накинуть ему на плечи саван, смирение вдруг оставило Митю. Он выл, как бешеный, рвался из рук и лягал братьев по вере. Он даже до крови укусил Учителя за руку. Только несколько дюжих парней смогли скрутить его и уложить мордой на колкую кладбищенскую траву. Брат Иван вдавил между лопаток тяжелый сапог. Избитого и связанного, Митю кое-как запеленали в саван и бросили в могилу. Он брыкался и выл. Братья где-то сверху заработали лопатами.

Влажная, пахнущая червями и перегноем почва укрыла его тяжелым одеялом. Саван защищал глаза и ноздри, но земляная масса давила на грудь до боли в ребрах, сковывала ноги и плечи. От острого, физически ощутимого страха перед глазами плясали красные и желтые круги. Какое-то время Митя слышал только грохот собственного сердца и хлопки, с которыми лопата ровняет свежую могилу.

Повозившись, он вдруг напоролся плечом на гнилую доску. Старый гроб! Митя был здесь не один, его подхоронили к мертвецу! Чьи-то заботливые руки обняли его за плечи, погладили по голове, успокаивая. Остро запахло тухлятиной. Митенька зарыдал, размазывая слюни по савану.

«Успокойся, мальчик. Ты будешь жить долго, – прошелестел над ухом тихий голос. – Жить, чтобы нести дальше мой дар».

Митя дернулся всем телом, до хруста в суставах, и вдруг понял, что ничто его больше не сдерживает. Веревки на руках и ногах легко треснули: потом оказалось, что меньше чем за несколько минут в могиле они прогнили насквозь. Саван рассыпался, как невесомая паутина, и земля полетела Мите на голову, забилась за шиворот и в рот.

Зато он смог двигаться! И, как крысенок, начал отчаянно рыть ход наружу. Почва была мягкой и влажной после вчерашнего дождя, но он все равно изломал ногти и поранил пальцы. Митя вынырнул на поверхность, хрипя и отплевываясь. Ребра ходили ходуном, все тело болело.

Проморгавшись, он увидел, что братья по вере и сам Учитель опустились перед ним на колени, складывая руки в молитвенном жесте. Их лица светились счастьем, точно они узрели чудо.

Остальные могилы были все так же тихи. Кроме Мити, не выкопался наружу никто.

– Твой дар?

Они все смотрели на Митеньку. Инга – женщина с огненными волосами. Егор – человек, который боится зеркал и замерзших рек. Студент Юра, такой обычный и нормальный среди них. И Павла – злая девчонка с перевязанной головой. Под глазами у нее синяки, словно пятна на мордочке енота, и тушь совсем размазалась, а она даже не пыталась поправить макияж. Такие разные и такие похожие. Одна команда.

Митенька произнес про себя это слово, пробуя, как конфету, на вкус. Слово ему нравилось, и нравились эти люди. Он даже вплетал их имена в тихие вечерние молитвы, которые творил в одиночестве у образков. У него давно не было друзей. Не осталось даже братьев по вере с тех пор, как милиция разогнала общину. На деревенском кладбище нашли свежие могилы, а под землей – косточки. С тех пор им с Учителем пришлось скрываться.

– Я не родился с этим даром, – медленно начал рассказ Митенька. – Когда я был совсем малой, Учитель отвел меня на старое кладбище за холмом. Там хоронили пророков. Я лег в одну из могил, и спавший в ней дух дал мне умение. С тех пор я могу точно сказать, как умер человек, если коснусь его костей.

Договорив, Митя посмотрел на друзей с опаской. Он боялся увидеть на их лицах отвращение и страх, что так часто следуют за откровенностью. Но они кивали. Они его понимали. У каждого была своя могила и собственное перерождение.

– В каком смысле – лег? Умер, что ли? – спросил Юра, нервно оправляя рукав.

– Нет. По-обычному, – пожал плечами Митенька. – Как ты на ночь ложишься в постель.

Потом ему часто снилось, как его закапывают заживо. Он снова слышал звук падающей сверху рыхлой земли, чувствовал, как могила стискивает плечи и грудь, не давая сделать вдох, но страха больше не было, словно его забрал с собой мертвец. Было любопытство – а что там, за гранью?

– Жесть, – прошептала Павла. Глаза у нее округлились.

– А мне прострелили ногу, – неожиданно признался Юра.

У него быстрые пальцы, а в пальцах – кубик, цвета на котором меняются, на первый взгляд, хаотично, пока не встают в единственно верную комбинацию. Теперь все смотрели на студента, а он – на головоломку.

– Попал в бандитскую заварушку, – сказал он. – Черные археологи могли бы меня убить, но… Повезло. Только шрам остался. И дар этот дурацкий.

Юра закатал джинсы до колена, чтобы показать круглую впадинку – след от пули. Он торопливо скомкал штанину дрожащими пальцами. Егор положил ему на плечо сильную руку.

– Мы называем наши способности дарами и талантами, но наверняка никто из нас не считает это подарком судьбы, – произнес Егор. – Я получил свой, потому что не смог спасти лучшего друга.

– В моей груди бьется чужое сердце. – Инга упрямо выдвинула вперед челюсть. – Я не сожалею об этом! Я хотела жить! Но я никогда уже не увижу собственных снов.

– Я разрушила свою семью, потому что не умела держать язык за зубами. – Павла нервно усмехнулась. – Мне казалось, что правда важнее любви. И теперь я не могу перестать чувствовать ложь.

И как-то так само произошло, что все пятеро, не сговариваясь, встали в круг и положили друг другу руки на плечи. Потому что так правильно. Митя видел справа от себя тонкий профиль Юры, а слева – белое, осунувшееся от усталости лицо Павлы. Инга уткнулась лбом в мускулистое плечо Егора, а он, успокаивая, похлопал ее по спине.

Если бы фельдшер сейчас вернулся в палату, посчитал бы их, наверное, сумасшедшими или, чего хуже, теми самыми сатанистами.

Одежда Мити все еще пахла землей. В рыжих волосах Инги запуталась паутина. Павла выглядела так, будто подралась с бродячими собаками… Все пятеро молчали, потому что есть моменты, когда слова уже не нужны.

В Дачах не было приличной больницы, только травмпункт. Фельдшер, зашив рану на виске Павлы парой грубых стежков, выписал направление, предупредил о рисках и отправил ее восвояси.

– Я отсюда никуда не уеду! – предупредила она. – Скелет княжны уже выкапывают. Не сегодня-завтра всё решится, и я не хочу пропустить развязку истории!

Юра освободил для нее тахту на кухне, а сам согласился поспать пару ночей в гамаке. Митя помог ему перенести на веранду целую кипу ветхих журналов. Студент листал их вечерами, шелестя сухими страницами, и временами что-то записывал в блокнот. Митя однажды заглянул ему через плечо просто из любопытства. Там была скучнейшая статья про открытие краеведческого музея в сорок седьмом году. Красным фломастером Юра обвел имя Сидора Лукича Козоедова.

Инга нашла в шкафу ворох пледов, связанных когда-то, должно быть, бабушкой-хозяйкой, и устроила для раненой постель помягче. День пролетел в мелких хлопотах. Егор сдул пыль с древнего телевизора, который они до этого не решались включать, и стал настраивать антенну. По экрану, искаженному рябью помех, забегали маленькие футболисты.

Егор заинтересовался, принес с кухни табурет и уселся смотреть матч, время от времени поправляя антенну, когда изображение на экране искажали помехи. Когда кто-то из маленьких футболистов, семеня ножками, добегал до ворот и закатывал в сетку мяч, Егор то шумно радовался, то, наоборот, с разочарованием хлопал себя по коленям.

Митенька наблюдал за этим, свернувшись на подоконнике, будто тощий дворовый кот. Его не интересовал футбол, но приятно было, что их команда сидит вместе, словно настоящая семья. По карнизу крыши, воркуя, ходили толстые и оттого ленивые голуби. Вечерело. С полей долетало редкое нестройное мычание: в Дачах некоторые хозяева еще держали коров.

Именно Митя первым увидел знакомую иномарку – черную и хищную. Вскочив с подоконника, он помахал нанимателю рукой. Но сегодня Филипп был не один. Следом за ним из машины вышел стройный пожилой мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, в белой шляпе и круглых солнцезащитных очках. Митенька прикусил губу. Этого человека он знал даже слишком хорошо.

– Кто это? – спросил Юра, тоже с любопытством приникнув к окну.

Митя промолчал.

Филипп вошел первым, без стука. Лицо у него было встревоженное.

– Все живы? – с порога спросил он.

– Пока помирать не собираюсь, – крикнула Павла с кухни.

– Мы в порядке, – заверила Инга. – Мы за себя постоять умеем.

Она по-особенному улыбнулась Филиппу. Мите даже стало неловко от того, что он это увидел: такие улыбки должны предназначаться кому-то одному, нельзя на них смотреть просто так. Филипп, спрятав ответный смущенный взгляд, ослабил узел галстука и сразу прошел на кухню. Павла тут же начала рассказывать, как ее едва-едва не прикончил местный псих.

Мужчина в солнцезащитных очках переступил порог. Он снял шляпу и повесил на гвоздь. Волосы у него были почти совсем седые – будто шапка белой пены, которая поднимается над морскими волнами. Он вошел в дом по-хозяйски, даже не обтерев ботинки. Егор оторвался от мельтешения человечков на экране и преградил ему дорогу.

– А вы кто? – спросил он угрюмо.

Егор был выше и шире в плечах, но сейчас, босой, с полотенцем на плече, он выглядел маленьким и незначительным рядом с этим горделивым седым человеком. Старик опустил очки и посмотрел прямо на Митю пронзительными темно-серыми глазами, под взглядом которых нельзя было солгать.

– Представишь меня?

– Это мой Учитель, – неловко сказал Митенька, сползая с подоконника на пол. – Мой духовный наставник и пастырь нашей общины.

На лице Егора промелькнуло удивление. Люди обычно считают, что у проповедника обязательно должны быть косматая борода до пупа, неопрятное платье и громовой голос. Но Учитель оказался худым и сухим, как тростинка. И никакой бороды: он гладко брился. Рот у него был маленьким и нервным, как у женщины, а голос тихим, но властным.

– Подойди, – разрешил Учитель, протягивая тонкую руку с длинными пальцами.

Митенька приблизился и послушно поцеловал морщинистую кисть.

– Ну давайте на кухню тогда? – неуверенно предложил Юра, выдергивая нитку из рукава свитера. – Чайник вскипел.

– Мне кофе, будьте добры, – сказал Учитель.

С ним невозможно было спорить, его не получалось ослушаться. Его голос казался братьям по вере сталью, обернутой в бархатные ножны. Он прошел на кухню, и остальные двинулись следом. Егор встал у окна, спиной загородив свет. Инга села на край тахты Павлы, поближе к Филиппу. Она, казалось, не знала, куда деть руки, поэтому то собирала их в замок, то прятала в кипе пледов, то вовсе принималась расплетать фенечку на запястье. Юра, явно чувствуя себя не в своей тарелке, гремел чашками.

Неудивительно. Рядом с Учителем многим не по себе.

Митя остановился в дверях. Только сейчас он почувствовал, что прокусил губу, и противный медный привкус крови наполнил рот. Он не знал, рад ли видеть здесь пастыря. С одной стороны, у него, сироты и беспризорника, не было человека ближе, чем духовный отец. С другой – его появление в Дачах могло значить только одно: миссия, порученная Мите, закончена. Кости найдены, Ксения получит наконец свой крест на погосте, Софья – правду, Филипп – наследство. История завершится, и с людьми, которых так приятно было назвать командой, придется разойтись навсегда.

– Здравствуйте, господа. – Учитель с улыбкой склонил голову. – Я не буду заставлять вас называть меня духовным именем, а мою фамилию вам знать незачем. Достаточно будет… хм… Николая Викторовича.

Это имя Учителю не шло. Впрочем, он менял их, как шляпы, выбирая то, что лучше сидит по погоде.

– Я здесь для того, чтобы вам помочь, потому что все свидетельствует о том, что в поместье Зарецких обитает призрак.

С тахты в углу кухни раздался шорох. Павла приподнялась на подушках, лицо у нее изменилось. Губы задрожали, а глаза распахнулись, будто черные колодцы, доверху наполненные страхом. Щеки стали такими же белыми, как повязка на голове. Ноздри расширились. Она тяжело, с сипением задышала носом.

– Вам плохо? – Учитель с участием улыбнулся.

Юра поставил перед ним дымящуюся чашку ароматного кофе.

– Н-нет, – Павла покачала головой. – Продолжайте, пожалуйста.

– Не удивляйтесь. Это я попросил Николая Викторовича приехать, – сказал Филипп. – Он уже имел дело с паранормальным. Сначала это казалось бредом, но наше расследование убедило меня в обратном. Все эти несчастные случаи, убийства, охватывающее людей безумие… В доме явно завелся злой дух. Мне очень жаль, что я подверг ваши жизни опасности.

Он сокрушенно покачал золотой головой. Инга протянула ему руку, и они молча сомкнули пальцы.

Митя не удивился. Раз существует загробный мир, то существуют и призраки. Но среди живых им не место.

– Учитель, вы здесь, чтобы упокоить душу Ксении? – спросил Митя. – Если мы нашли ее мощи, это будет нетрудно?

– Смотря что держит злой дух в этом мире. – Учитель склонил голову набок, будто хищная птица. – Для начала я осмотрю нечестивый дом.

С этими словами он выплеснул в раковину растворимый кофе, который едва отпил.

Сидя на подоконнике, Митя долго смотрел вслед черной иномарке. Машина ему не нравилась: злая она какая-то, еще и рычит, как цепной пес. Разве будет добрый человек ездить на таком автомобиле? Впрочем, Филипп и не добрый. Красивый – да. Холеный, умный, богатый, только пустой внутри, что тот шарик на веревочке.

Клочья вечернего тумана оседали на землю, липли к дощатым деревенским крышам, цеплялись за кроны деревьев и провода. Шумела, ударяясь о металлическую раковину, вода. Юра сердито мыл кружку. На кухне все еще пахло кофе: пусть растворимым, дешевым, но приготовленным по просьбе гостя.

– Уехали? – резко спросила Павла, зыркнув в окно темными глазами.

Она походила сейчас на разъяренную кошку – маленькую и слабую, уже битую в драках, но все еще готовую шипеть и скалить клыки.

– Ты что-то почувствовала? – Егор тяжело опустился на край тахты. – Нам лгут?

– Фил привел злого человека, – сказала Павла, скривив губы. – Жестокого и опасного. Он что-то делал с людьми! Я чувствую, он что-то делал…

Беспомощно озираясь, она покрутила перевязанной головой. Наконец бешеный черный взгляд остановился на Мите.

– У его слов нехороший вкус, понимаете? С ним нельзя оставаться наедине. Никому из нас нельзя!

Павла стиснула край пледа дрожащими пальцами. Губы, не подкрашенные сейчас яркой помадой, некрасиво скривились. Все смотрели на нее, как на сумасшедшую.

Шум падающей сверху земли, удушливые объятия могильной ямы. Детские крики о помощи из засыпанных ям. Лишь Господу ведомы дела и помыслы Учителя, и не Павле судить его.

– Ты ошибаешься, – твердо сказал Митенька. – Мой Учитель – добрый человек. Он открыл мне истину и пробудил великий дар в недостойном и слабом теле Митьки-послушника. Если бы не он, я так и остался бы никем.

– Прости, но он тебе лжет. Я чувствую.

Рухнув обратно на подушки, Павла развернулась лицом к стене и с головой накрылась пледом. Митя открыл было рот, но Егор молча положил ладонь ему на плечо и покачал головой. Не надо, мол. Пусть отдохнет. Юра осторожно, чтобы не греметь посудой, расставил кружки на вафельном полотенце. Стараясь не шуметь, друзья ушли из кухни, выключили свет и притворили за собой дверь.