Несколько недель назад полиция задержала пятерых человек, продававших газеты возле Гайд-парка. Их обвинили в нарушении общественного порядка. Всех пятерых магистратский суд признал виновными: четверо были приговорены к шести месяцам тюрьмы, а один – к штрафу в сорок шиллингов или месячному тюремному заключению. Он выбрал тюремный срок.

Эти люди продавали газеты «Пис Ньюс», «Форвард» и «Фридом», а также другие издания подобного рода. «Пис-Ньюс» – орган Союза Клятвы Мира, «Фридом» (до недавнего времени выходившая под названием «Вар комментари») – газета анархистов. Что касается «Форвард», то ее политическая платформа не поддается определению, но в любом случае она придерживается откровенно левых позиций. Судья, вынося приговор, заявил, что на него не повлияло содержание распространяемой литературы; его интересовал сам факт правонарушения, каковой, по мнению судьи, на самом деле имел место.

Здесь сразу возникает несколько важных вопросов. Начать надо с того, как закон вообще трактует этот эпизод. Насколько я могу судить, продажа газет на улице технически всегда создает препятствия для уличного движения. В любом случае, если вы не подчиняетесь требованиям полицейского и не покидаете место, где вы чините препятствия. Поэтому, с точки зрения закона, любой полицейский имеет право, если захочет, задержать любого мальчишку-газетчика за продажу «Ивнинг Ньюс». Очевидно, что этого не происходит, и, таким образом, исполнение закона зависит от доброй воли полиции. И что же заставляет полицию задерживать одного человека, но не задерживать другого? Что бы ни говорил судья, мне трудно убедить себя в том, что полицией руководили не политические соображения. Слишком уж откровенно совпадение – задержание продавцов именно этих газет. Если бы они заодно арестовали тех, кто продает «Трус», или «Тэблет», или «Спектейтор», или, например, «Черч Таймс», то мне легче было бы поверить в беспристрастность блюстителей закона.

Британская полиция ни в коем случае не похожа на континентальную жандармерию или тем более на гестапо, но я не думаю, что очерню полицию, если скажу, что в прошлом она вела себя весьма недружественно в отношении левых активистов. Обычно полиция склонна становиться на сторону тех, кто защищает частную собственность.

До очень недавнего времени понятия «красный» и «незаконный» были почти что синонимами, и разгоняли всегда тех, кто распространял «Дейли Уоркер», но никогда – продавцов «Дейли Телеграф». Очевидно, что такая же тенденция – во всяком случае, иногда – сохраняется и при лейбористском правительстве. На самом же деле мне интересно – и мы очень редко слышим об этом что-нибудь вразумительное – происходят ли изменения в персонале административных органов, когда меняется правительство? Действует ли офицер полиции, имеющий смутные подозрения, что «социализм» является чем-то противозаконным, по старым шаблонам, когда само правительство является социалистическим?

Мне интересно, что происходит в Особом отделе Скотленд-Ярда, когда к власти приходит лейбористское правительство… Или в военной разведке? Нам об этом не сообщают, но все признаки подтверждают, что в этих ведомствах не происходит серьезных перестановок.

Так или иначе, мы обсуждаем эпизод, в котором вообще наказаны продавцы газет и памфлетов. Какое именно меньшинство пострадало в данном случае – пацифисты, коммунисты, анархисты, свидетели Иеговы[28] из Легиона Христианских реформаторов, которые недавно объявили Гитлера Иисусом Христом, – это не столь важно.

Симптоматично и важно то, что эти люди были задержаны именно в этом конкретном месте. Продавать литературу на территории Гайд-парка запрещено, и этот запрет пока никто не отменял. Но уже на протяжении многих лет продавцы газет располагаются у ворот парка и распространяют литературу, связанную с содержанием речей, которые произносятся на расстоянии сотни ярдов от них. За пределами парка продавались любые издания, причем совершенно беспрепятственно.

Степень свободы прессы в нашей стране очень часто переоценивают. Технически степень этой свободы весьма велика, но фактом является и то, что большая часть прессы принадлежит очень узкому кругу лиц, выступающих в роли государственных цензоров. С другой стороны, свобода слова у нас реальна. На площадках или в любом открытом пространстве вроде Гайд-парка вы можете говорить практически все, что вам заблагорассудится, и, что еще важнее, никто не боится публично высказывать свое искреннее мнение на публике – будь то на верхней палубе автобуса, в пабах и так далее.

Главное заключается в том, что относительная свобода, которой мы пользуемся, зависит от общественного мнения. Закон здесь не является защитой. Законы издаются правительством, но исполняются ли они и как ведет себя полиция, зависит от общего настроя в стране. Если большинство народа заинтересовано в свободе слова, то будет свобода слова, даже если закон ее запрещает… Если же общественное мнение вялое и апатичное, то неудобные меньшинства будут преследоваться, даже если существует защищающий их закон. Идеалы личной свободы обесценились, хотя и не так резко, как я предсказывал шесть лет назад, когда началась война, но тем не менее факт налицо. Возникает убеждение – и оно небеспочвенно, что определенные мнения не могут быть услышаны. Эта позиция поддерживается интеллектуалами, которые еще больше все запутывают, не различая демократическую оппозицию и открытый протест. Наше безразличие к тирании и несправедливости за рубежом становится все более очевидным. И даже те, кто провозглашает себя сторонниками свободы мнений, обычно забывают о своих декларациях, когда начинают преследовать их противников.

Я не склонен утверждать, будто арест пяти человек за продажу безобидных газет – это катастрофа. Когда видишь, что происходит сегодня в мире, едва ли стоит скулить по поводу столь ничтожного инцидента. Но все равно это негативный симптом, если такие эпизоды возможны уже после окончания войны. И я стану счастливее, если этот и длинная череда предшествовавших ему подобных эпизодов смогут вызвать неподдельный публичный протест, а не легкую рябь на страницах маргинальной прессы.

«Трибьюн», 7 декабря 1945 года