На первый взгляд, крах Муссолини напоминает сюжет викторианской мелодрамы. В конце концов высшая справедливость восторжествовала, злодей повержен, и мельницы Господни привели свой приговор в исполнение. Однако если задуматься, эта назидательная история не выглядит столь примитивной и нравоучительной.

Прежде всего возникает вопрос: какое преступление совершил Муссолини? Если он вообще его совершил. В большой политике нет преступлений, потому что нет закона. И, с другой стороны, есть ли в режиме Муссолини какие-то черты, которые ему могут инкриминировать люди, заседающие в суде? Ибо автор книги «Суд над Муссолини», скрывающийся за псевдонимом Кассиус, убедительно показывает – и это действительно цель написания книги, – что не было ни одного злодейства, совершенного Муссолини за период с 1922 по 1940 год, какое не превозносили бы до небес именно те самые люди, которые теперь грозят привлечь его к суду.

Для того чтобы сделать наглядной свою аллегорию, Кассиус представляет себе, что Муссолини предстал перед британским судом, где обвинителем выступает генеральный прокурор. Никто не отрицает конкретных обвинений, список которых весьма впечатляет – от убийства Маттеотти до вторжения в Грецию, от уничтожения крестьянских кооперативов до бомбардировки Аддис-Абебы. Концентрационные лагеря, нарушенные договоры, полицейские дубинки, касторовое масло – все это признано. Есть только один-единственный неудобный вопрос: как то, что считалось похвальным, скажем, десять лет назад, вдруг стало предосудительным?

Муссолини разрешено вызывать свидетелей, живых и мертвых, чтобы указать на их же печатные выступления, доказывающие: ответственные лидеры общественного мнения Британии поощряли его во всем, что он делал. Например, вот что говорил лорд Ротермир в 1928 году:

«В своей стране Муссолини стал антидотом против смертоносного яда. Для всей остальной Европы он стал тонизирующим средством, принесшим всем неоценимое добро. С искренним удовлетворением я могу утверждать, что именно я был первым обладающим публичным влиянием человеком, по достоинству оценившим поразительные достижения Муссолини… Он – величайший деятель нашей эпохи».

А вот что говорил Уинстон Черчилль в 1927 году:

«Если бы я был итальянцем, то всем сердцем был бы с вами в вашей триумфальной борьбе со зверскими аппетитами и страстями ленинизма… Италия создала необходимое противоядие против русской отравы. После этого ни одна великая нация не останется без радикального средства защиты от раковой опухоли большевизма».

Вот еще высказывание лорда Моттистона, датированное 1935 годом:

«Я не противник действий Италии в Абиссинии. Мне хотелось бы рассеять смехотворную иллюзию, что сочувствовать неудачникам – похвально… Я говорил, что безнравственно посылать оружие или попустительствовать поставкам оружия жестоким, звероподобным абиссинцам, и отказывать в оружии другим, тем, кто играет в этой войне почетную роль».

Мистер Дафф Купер, 1938 год:

«Что касается абиссинского эпизода, то чем меньше об этом говорить, тем лучше. Когда старые друзья мирятся после ссоры, для них всегда опасно обсуждать ее первопричины».

А вот что сказал мистер Уорд Прайс в интервью газете «Дейли Мейл» в 1932 году:

«Невежественные и предвзятые люди говорят о ситуации в Италии так, словно эта страна находится под ярмом некой тирании, которую с радостью готова была бы сбросить. На фоне нездорового сочувствия фанатичному меньшинству, выражаемого некоторыми плохо информированными слоями британского общественного мнения, эта страна долго закрывала глаза на великие заслуги фашистского режима. Я несколько раз слышал, как сам Муссолини выражал свою благодарность газете «Дейли Мейл», первой британской газете, которая честно излагала его цели перед всей мировой аудиторией».

И так далее и тому подобное. Хоар, Саймон, Галифакс, Невилл Чемберлен, Остин Чемберлен, Хор-Белиша, Эмери, лорд Ллойд и многие другие приближаются к трибуне свидетелей, они готовы подтвердить: невзирая на то, что Муссолини уничтожил итальянские профсоюзы, «не вмешивался» в испанскую войну, распылял горчичный газ в Абиссинии, сбрасывал арабов с самолетов или строил военно-морской флот, чтобы использовать его против нас, британское правительство и его официальные представители поддерживали его во всем.

Нам показывают, как леди Остин Чемберлен пожимает руку Муссолини в 1924 году, Чемберлен и Галифакс присутствуют с ним на банкете, предлагая тосты за «императора Абиссинии» в 1939 году, лорд Ллойд одобряет фашистский режим в своем памфлете, написанном уже в 1940 году.

Общее впечатление от этой части судебного процесса однозначно: Муссолини невиновен. Только несколько позже, когда свидетельские показания дали абиссинец, испанец и антифашист, начинает формироваться настоящее обвинение.

Книга порой производит неоднозначное впечатление, но этот пассаж вполне реалистичен. Маловероятно, что британские тори когда-нибудь привлекут Муссолини к суду. Им не в чем его обвинять, если не считать объявления нам войны в 1940 году. Если «суд над военными преступниками», о котором радостно мечтают очень многие, когда-нибудь состоится, то состоится он только после революции в странах-союзницах.

Но сама по себе идея найти козлов отпущения или обвинить конкретные личности, партии или народы в бедствиях, которые с нами приключились, провоцирует размышления, некоторые из которых, мягко говоря, вызывают тревогу.

История британских отношений с Муссолини проиллюстрировала структурную слабость капиталистического государства. Приняв за данность тезис, что политика с позиции силы аморальна, Британия попыталась подкупом оторвать Италию от Оси – и эта попытка была естественным стратегическим маневром. А в том, что именно эта идея лежала в основе британской политики с 1934 года, нет никаких сомнений.

Но Болдуин, Чемберлен и прочие не способны были осуществить этот маневр. Это можно было осуществить, только обладая такой силой, чтобы Муссолини не осмелился встать на сторону Гитлера. Это оказалось невозможно, потому что экономика, управляемая мотивами прибыли, не способна вооружить армию так, как того требуют современные стандарты.

Британия начала вооружаться только тогда, когда немцы были в Кале. До этого поистине большие суммы на самом деле были направлены на вооружение, но они мирно перекочевали в карманы акционеров, а оружие так и не появилось. Поскольку у акционеров не было реального намерения ограничивать свои привилегии, то британский правящий класс любую политику проводил вполсилы, закрывая глаза на надвигающуюся опасность.

Но моральный крах, который неизбежно последовал за чередой этих событий, стал чем-то новым в британской политике. В девятнадцатом и начале двадцатого века британские политики, конечно, могли быть лицемерными, но лицемерие предполагает наличие какого-то морального кодекса.

Когда британские тори радовались тому, что итальянские самолеты бомбили британские суда, или когда члены Палаты лордов присоединились к организованной кампании по дискредитации баскских детей, прибывших в Британию в качестве беженцев, – это было нечто новое.

Когда думаешь о лжи и фальши тех лет, о циничном предательстве одного союзника за другим, о дебильном оптимизме консервативной прессы, о категорическом нежелании верить в то, что диктаторы имели в виду войну, даже когда они кричали об этом на каждом углу и во весь голос, о неспособности класса деньги имущих распознать угрозу в концентрационных лагерях, в гетто, резне и необъявленных войнах, то приходишь к выводу, что свою роль сыграла моральная деградация, равно как и простая глупость.

К 1937 году или около того уже было невозможно сомневаться в истинной природе фашистских режимов. Но владельцы собственности решили, что фашизм на их стороне, и были готовы смириться с самыми дурно пахнущими пороками, лишь бы их собственность оставалась неприкосновенной. Они неуклюже разыгрывали игры Макиавелли, изображали «политический реализм», придерживались лозунга «все справедливо, что способствует продвижению партии», и, естественно, в данном случае речь шла о консервативной партии.

Все это Кассиус выкладывает на страницах своей книги, но уклоняется от вывода. Сквозная идея его книги – только тори вели себя аморально. «Но есть и другая Англия, – утверждает он. – Эта другая Англия ненавидит фашизм с момента его зарождения… это Англия левых, Англия лейбористов». Это верно, но верно только отчасти. Реальное поведение левых было более достойным, чем их теории. Рядовые левые воевали с фашизмом, но представлявшие их теоретики столь же глубоко погрязли в извращенном мире «реализма» и властной политики, как и их оппоненты.

«Реализм» – раньше его называли бесчестьем – является частью общей политической атмосферы нашего времени. Это признак слабости позиции Кассиуса, так как можно состряпать абсолютно такую же книгу под названием: «Суд над Уинстоном Черчиллем», «Суд над Чан Кайши» или даже «Суд над Рамси Макдональдом».

В каждом случае мы обнаружим, что лидеры левого движения так же грубо противоречат самим себе, как и лидеры тори, которых цитирует Кассиус. Ибо левые тоже закрывали глаза на важные события и вступали в весьма сомнительные союзы.

Теперь нам становится смешно, когда мы слышим, как тори поносят Муссолини, хотя они же ему льстили всего пять лет назад, но кто в 1927 году мог бы предсказать, что левые в один прекрасный день пригреют на груди Чан Кайши? Кто мог предположить после всеобщей забастовки, что через десять лет Уинстон Черчилль станет кумиром «Дейли Уоркер»?

В 1935–1939 годах, когда приемлемым казался практически любой союзник в борьбе против фашизма, левые возносили хвалы Мустафе Кемалю, а затем прониклись нежностью к румынскому королю Каролю.

И хотя это и более простительно, но отношение левых к российскому режиму отчетливо напоминало отношение тори к фашизму. Наблюдалась та же тенденция прощать практически все, потому что «они на нашей стороне». И тут сразу же вспоминается леди Чемберлен, которая фотографируется с Муссолини и пожимает ему руку. Фотография Сталина, пожимающего руку Риббентропу, была сделана гораздо позже.

В целом левые интеллектуалы поддержали русско-германский пакт. Это было «реалистично», как и политика умиротворения Чемберлена, а последствия оказались одинаковы. Если и есть выход из того морального свинарника, в котором мы сейчас пребываем, то для начала следует признать, что реализм не окупается и что предавать друзей и потирать руки, глядя, как их уничтожают, – это отнюдь не бесспорное свидетельство политической мудрости. Этот факт можно подтвердить на примере любого города на пространстве от Кардиффа до Сталинграда, но не многие люди способны его подтвердить. В то же время задача памфлетиста – атаковать правых, не льстя при этом левым. Отчасти потому, что левые очень легко удовлетворились тем местом, какое они сейчас занимают.

В книге Кассиуса Муссолини, после того как были заслушаны его свидетели, сам выходит на трибуну. Он остается верен своему макиавеллиевскому кредо: сила права, vae victis! Он виновен только в одном преступлении – в том, что потерпел неудачу, и он признает, что его противники имеют право его убить, но не имеют права его обвинять. Их поведение ничем не отличалось от его собственного, а их моральное осуждение есть не что иное, как лицемерие. Но после этого выступают еще три свидетеля – абиссинец, испанец и итальянец.

В моральном плане они существуют совершенно в иной плоскости; они никогда не шли на компромисс с фашизмом, ни разу не имели шанса участвовать во власти; все они единодушно потребовали смертного приговора. Потребуют ли они его в реальной жизни? Произойдет ли вообще в жизни нечто подобное? Вероятность этого мала, даже если люди, действительно имеющие право судить Муссолини, каким-то образом это право получат.

Тори, естественно, хотя они, по мере возможности, будут изо всех сил пытаться помешать реальному расследованию причин войны, отнюдь не побрезгуют воспользоваться шансом возложить всю вину исключительно на такие одиозные фигуры, как Муссолини и Гитлер. В таком случае удастся с большей легкостью провернуть маневр Дарлана-Бадольо. Муссолини – образцовый козел отпущения, хотя как заключенный он весьма неудобен.

А что же обычные люди? Убьют ли они своего тирана хладнокровно, соблюдая все нормы закона, если у них появится этот шанс?

На самом деле, в истории было очень мало таких казней. В конце прошлой войны выборы выигрывались не в последнюю очередь благодаря лозунгу «Повесить кайзера!». Но если что-то подобное попытались бы осуществить на самом деле, то, вероятно, совесть нации взбунтовалась бы. Если тирана надо казнить, то это обязаны сделать его собственные подданные. А те тираны, которых наказывают иностранцы, превращаются в мучеников и героев легенд.

Важно не то, чтобы заставить страдать этих политических гангстеров, важно, чтобы они сами себя дискредитировали. К счастью, во многих случаях им это удается, так как поджигатели войны отнюдь не стремятся умереть на переднем крае битвы в сверкающих доспехах, как апостолы военного искусства и доблести. История знает немело примеров постыдного бегства великих и знаменитых.

Наполеон сдался англичанам, чтобы спастись от пруссаков, императрица Евгения сбежала в двуколке с американским дантистом, Людендорф разыграл отвратительный и пошлый спектакль. Один из наиболее опозоренных римских императоров пытался укрыться от убийц в уборной… А в первые дни гражданской войны в Испании один из ведущих фашистов бежал из Барселоны по канализационным трубам.

Возможность такого бегства следует предоставить и Муссолини, и вполне вероятно, что этим-то все и закончится. Такой же исход возможен и в случае с Гитлером. Много говорили о том, что когда пробьет его час, то он не сбежит и не сдастся, но, вероятно, погибнет каким-то опереточным способом, на худой конец, покончит с собой. Но это было тогда, когда Гитлеру сопутствовал успех. А в течение последнего года, когда удача от него отвернулась, как-то трудно стало представить себе, что он поведет себя с честью и достоинством.

Кассиус заканчивает книгу сценой, в которой судья подводит итоги разбирательства, но оставляет вердикт открытым. Если бы право решения по поводу Гитлера и Муссолини предоставили мне, то моим вердиктом не стала бы смертная казнь, если, конечно, их не убьют каким-нибудь поспешным и не слишком эффектным способом. Если немцы или итальянцы отдадут эту парочку под военно-полевой суд, а затем расстреляют перед строем, то пусть так и будет. Но все же будет лучше, если эта парочка сбежит с награбленными ценными бумагами на предъявителя и обоснуется аккредитованными представителями в каком-нибудь швейцарском пансионе.

Но никакого мученичества, никакой святой Елены. И, самое главное, никакого торжественного лицемерного «суда над военными преступниками» с наглядной демонстрацией неотвратимости и витиеватости закона, который по прошествии времени окружит осужденных романтическим ореолом, превратив негодяев в героев.

1943 год