В десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, европейские страны были заняты гонкой разного рода вооружений, в число которых входили военные корабли, стрелковое оружие, артиллерия и, конечно же, лошади – как и раньше, совершенно необходимые для ведения войны и переброски войск и техники. Русские хотели верить, что ахалтекинская лошадь и другие прославленные центральноазиатские породы обеспечат им преимущество в борьбе за лучшую кавалерию, и это их убеждение только крепло, когда они видели, с каким энтузиазмом британцы скупают ахалтекинцев в Иране и Афганистане. Ахалтекинскими лошадьми заинтересовались даже немцы: в 1912 г. они приобрели призового жеребца-производителя для своей кавалерии. Это лишний раз подстегнуло желание русских развивать породу. В 1917 г. князь Щербатов, камергер, управляющий Государственным коннозаводством и автор книги об арабской лошади, составил племенную книгу ахалтекинских лошадей, первую в Азии. Российское военное командование изо всех сил старалось сохранять и развивать ценные породы лошадей, добытые ценой большой крови и больших денег, но сталкивалось на этом пути со множеством препятствий.
Начать с того, что, как выяснили еще британцы, подчинив себе катхияварских всадников, умиротворение воинственных коневодов неизбежно вело к деградации выращиваемых ими пород. Россия покорила туркмен отчасти для того, чтобы положить конец угону людей в рабство. Но как только возможности для похищения людей иссякли, исчезли и основания для разведения превосходных туркменских коней. Один русский специалист по животноводству писал по этому поводу:
Только хищному, разбойничьему племени необходимо воспитать такого скакуна… он спасет жизнь своему наезднику, даст ему силу, влияние, средства к безбедной жизни. Когда же умиротворится край, уже не оказывается такой крайней необходимости в быстрых, неутомимых скакунах. Мирно живущее племя не прилагает таких забот к поддержанию чистокровности своих коней, как какой-нибудь вагабит-араб или туркменец-тенке[834].
Кроме того, русские вывозили огромное количество центральноазиатских лошадей в Европу. С появлением железной дороги транспортные расходы снизились, и к 1900 г. на Запад ежегодно отправлялось 360 000 лошадей из Центральной Азии[835]. Российские купцы предлагали цену втрое выше, чем на местных рынках, и за такие деньги многие ханы готовы были расстаться с любимым скакуном. Такой высокий спрос быстро истощал ресурс хороших степных лошадей и грозил погубить местные породы.
К тому же, несмотря на то, что еще Екатерина проводила политику, направленную на сохранение образа жизни коневодов, русские колониальные порядки XIX в. систематически его подрывали. Сельскохозяйственные колонии постепенно наползали на степные земли, точно так же как за 100 лет до того это происходило на Дону и Волге. Цена на фураж росла. После особенно сильного «дзуда», который привел к массовой гибели скота, многие ханы, не имея возможности прокормить свои табуны, продали лучших лошадей.
Перед лицом всех этих опасностей, нависших над новообретенными породами, русским военным властям пришла в голову идея, как сохранить и приумножить поголовье хороших степных коней. Они придумали скрещивать редких ахалтекинцев и других туркменских жеребцов с гораздо более многочисленными казахскими кобылами. Эти кобылы, полудикие, малорослые, с длинной шерстью, толстыми шеями и неуклюжими ногами, походили на выносливую монгольскую лошадь. «Ее редко кормят, обычно она зимой и летом сама ищет себе пропитание на пастбище», – писал о таких лошадях Вамбери[836][837]. Но улучшить казахскую породу на деле оказалось гораздо труднее, чем на бумаге.
Вначале правительство основало на реквизированных у казахов землях племенные станции и предложило табунщикам приводить туда своих кобыл. Однако станций было мало, и находились они далеко друг от друга – неудивительно, что казахи не горели желанием ездить на такие расстояния. Кроме того, они не доверяли программе разведения, которая так сильно отличалась от привычного им уклада. Они не хотели, чтобы их кобыл покрывали чистокровные жеребцы (продукт близкородственного скрещивания), опасаясь, что прокормить жеребят-полукровок будет труднее, а сами они будут менее устойчивы к болезням[838]. Правительство сначала предложило плату за каждую кобылу, что результата не дало, а затем просто приказало местным ханам приводить на каждую станцию определенное количество кобыл. Ханы подчинились, но, чтобы выполнить план, кобыл стали приводить всех подряд – и уже беременных, и слишком молодых. Мало того, овулирующие кобылы настолько не привыкли спариваться в конюшне, что просто не подпускали к себе жеребцов. Коэффициент рождаемости на племенных станциях составлял всего 5%, в то время как на воле, в степи, – все 50%[839]. Тогда русские попробовали приводить жеребцов к кобылам на пастбища, но эти усилия оказались столь же безрезультатными. Выросшие в конюшнях жеребцы, непривычные к открытым пространствам, дрались друг с другом и теряли в весе, будучи вынуждены добывать себе пищу самостоятельно. К тому же казахи отказывались подкармливать их зимой, поскольку это тоже шло наперекор их традициям[840].
Русские дали волю горькому разочарованию, приписав свои неудачи «низкому уровню цивилизованности» татар[841]. Когда правительство задумало в целях разведения реквизировать лошадей у туркмен-йомудов, йомуды взбунтовались и бежали в Иран, где живут и по сей день[842]. Вскоре правительство решило взяться за дело с другой стороны и основать собственные конные заводы. «Устройство этих конюшен, – писал граф Воронцов-Дашков, генерал от кавалерии и действительный тайный советник, – имеет целью улучшить местные породы путем спаривания кобыл с подходящими жеребцами. За счет этих кобыл и пристрастия, которое казахи питают к лошадям, мы можем надеяться быстро получить новый источник ремонтных лошадей для нашей кавалерии»[843]. Русские устроили конный завод в Ашхабаде, столице современного Туркменистана, поставив перед собой задачу сохранить ахалтекинскую породу, которой грозила опасность исчезнуть вследствие беспорядочного скрещивания и неконтролируемого экспорта.
В это время британцы к югу от Памира, десятилетиями экспериментировавшие с собственными программами по разведению лошадей для нужд армии, окончательно в них разочаровались. Своим неудачам они в немалой степени были обязаны предрассудкам, связанным с популярной в XIX в. расовой теорией. Британцы истово верили, что лошадь английской чистокровной породы – это высшая степень конского совершенства. Считалось, что все лошади английской чистокровной, чьи племенные книги были закрыты еще в XVIII в., происходят всего лишь от трех знаменитых арабских и берберийских жеребцов. Англичане скрещивали жеребцов английской чистокровной, которых ценили за красоту, ум и скорость, с выносливыми кобылами, чтобы получить обычных рабочих лошадок вроде хакнэ, и не сомневались, что капля крови чистокровной лошади может улучшить любую породу. Теории наследования, популярные в XIX в., утверждали, что «активные» жеребцы передают потомству больше своих черт, чем «пассивные» кобылы, и что хорошая кавалерийская лошадь наследует горячий нрав чистокровного жеребца-производителя. Иностранные покупатели из Франции, Германии и даже России платили большие деньги за английских и ирландских скаковых лошадей, что только убеждало англичан в их превосходстве.
Старые служаки из британцев, еще помнившие прежнюю Индию, знали, что махараджи сикхов и маратхов не считали, будто их лошади в чем-то уступают заморским. В 1839 г. британский генерал-губернатор лорд Окленд попросил управляющего государственными конными заводами Э. Гваткина подыскать подходящий подарок для Ранджита Сингха, махараджи сикхов и самого тонкого ценителя лошадей во всей Индии. Просьба поставила Гваткина в трудное положение, поскольку вкусы сикхов и британцев в отношении лошадей сильно различались. Чиновник изучил вопрос, просмотрев индийские руководства по конному делу, среди которых, скорее всего, был и популярный труд «Фараснаме», или «Книга о лошади», написанная в 1795 г. Саадатом Ярханом Рангином, кавалерийским офицером и по совместительству поэтом. Гваткин, вероятно, принял во внимание мысль Рангина: у разных народов свои предпочтения в отношении лошадей. Например, моголы опасались «перьев» (завитков) на лбу, считая их плохим знаком, но «перышко» на горле считали знаком в высшей степени удачным. Раджпуты избегали лошадей с «перьями» под седлом, а маратхи считали несчастливой лошадь с «перьями» в подбрюшье[844]. Разобравшись в теме, Гваткин выбрал двух лошадей из порученных его заботам конных заводов, объяснив Окленду, что у одной из лошадей есть «перья», «которым туземные джентльмены придают большое значение». О втором кандидате Гваткин сообщил, что у того «имеется джуваб [родинка] у ноздри… которая делает его ценным». Гваткин опасался, что без таких подробных объяснений Окленд сочтет предложенных им кандидатов совершенно неподходящими для дипломатических подарков, поскольку грудь у них была недостаточно широка, а передние ноги недостаточно длинны[845]. Сбитый с толку непонятными индийскими критериями Окленд решил, что проще всего будет подарить Сингху дорогих английских упряжных лошадей. Махараджа сикхов пришел в восторг от огромных размеров этих коней, звал их своими маленькими слонами и с радостью приглашал приближенных прийти и полюбоваться ими[846]. Но если индийцы отдали должное новизне столь экзотических подарков, то британцы так и не научились по достоинству ценить замечательные индийские породы вроде марварской лошади или лошади из Лакхи. Гваткин даже опубликовал научную статью, в которой описал недостатки индийских лошадей по сравнению с английскими[847]. О том, что при помощи лошадей из Лакхи Ранджит Сингх создал империю, он либо не подумал, либо умолчал об этом факте, чтобы не нервировать британских читателей.
Справедливости ради следует отметить, что британским офицерам индийской кавалерии действительно нужны были лошади покрупнее, как и всем чинам европейских полков[848], расквартированных в Индии. Европейские кавалеристы и сами по себе были крупнее индийских, и носили на себе больше снаряжения: европеец в полном снаряжении весил не менее 117 кг, а индиец – 90 кг[849]. Кроме того, британцы ездили верхом с почти прямыми ногами, так что на маленькой лошади рисковали только что не волочить их по земле. А индийские всадники ездили, сильно согнув ноги, как жокеи на скачках, поэтому для них размер лошади был не столь важен[850]. Британские офицеры, которым приходилось самим покупать себе лошадей, часто влезали в долги, чтобы раздобыть лошадь подходящего размера. Британский лейтенант, чье жалованье составляло 273 фунта в год, должен был отдать 50 фунтов, или 800 рупий, за коня, при этом одной лошадью дело часто не ограничивалось. Что касается подразделений, которые набирались на месте, то всадники из коневодческих кланов ездили на собственных лошадях[851], как это делалось, например, в возрожденном полку Скиннера. Так что перед ними вопросы размера и стоимости этих животных не стояли. Сохранение дорого обходившихся британских полков было вопросом не столько расизма, сколько внутренней безопасности; их существование, однако, было постоянным напоминанием о том, что Индии не хватает своих крупных коней.
На протяжении всего XIX в. чиновники Британской Индии старались внедрять в стране усовершенствования на британский манер, и животноводство не стало исключением. Полковник ветеринарной службы Дж. Г. Б. Халлен успешно справился с эпидемией, охватившей стада крупного рогатого скота в Бомбее, поэтому в 1876 г. армия Индии доверила ему должность суперинтенданта по коневодству, поставив перед чиновником задачу усовершенствовать по-прежнему неэффективную и дорогостоящую программу разведения. План Халлена, что неудивительно, вторил плану русских. Единственный государственный конный завод в Пусе он хотел заменить сетью местных заводчиков, рассредоточенных по субконтиненту. Лошадей в этом случае можно было бы выращивать поближе к местам расквартирования войск, а не возить их из Пусы в далекий Бихар. Что ни говори, а афганская граница, например, находилась в 1500 км от конного завода. Такой подход позволил бы британцам использовать в качестве маток лошадей индийских пород – катхияварской, марварской из Раджастхана и лакхийской из Пенджаба. Жеребцов, разумеется, использовали бы крупных британских – хэкни или чистокровных, которых одалживали бы индийским заводчикам.
Результаты этой задумки оказались совершенно неудовлетворительными. Местные деятели, ответственные за управление государственными станциями разведения, не уделяли должного внимания тому, какие кобылы будут к нему допущены. Знатный раджпутский землевладелец всегда мог злоупотребить своим влиянием и на время позаимствовать станцию разведения. Индийские заводчики с опаской относились к идее сводить крупных жеребцов с мелкими кобылами: чтобы беременность протекала благополучно, кобыле обыкновенно подбирают жеребца ниже ее ростом. К тому же англичане за качественный товар больше денег не платили. В итоге они получили по заслугам: индийцы сотрудничали неохотно, да и сами британцы разочаровались в работе с местными коневодами. Пристыженный Халлен в научной статье, опубликованной в 1887 г., признал, что вся эта затея была не более чем неразумной борьбой с природой, а природа всегда побеждает[852].
В общем, чиновники Британской Индии годами продолжали за огромные деньги ввозить в страну английских коней и не прекращали бесполезных попыток скрещивать их с лошадьми местных пород. Им не мешало бы вспомнить наблюдения Марко Поло, сделанные еще в XIII в., о том, что индийское потомство высоких чужеземных коней часто едва достигало среднего роста. Это было связано с наследованием по линии кобыл, которое ветеринарная наука того времени упускала из виду, а также с рационом питания и с традициями объездки, принятыми в Индии. Расистские представления британцев об Индии и ее лошадях мешали им эффективно использовать местную лошадиную силу.
Спасение пришло неожиданно. Еще в 1830-х гг. военные Британской Индии разузнали, что жители Нового Южного Уэльса в Австралии разводят лошадей, обладающих качествами, прекрасно подходящими для патрулирования засушливых окраин Пенджаба. Австралийские лошади были потомками английских, в том числе чистокровных и хакнэ, костям их шли на пользу богатые селеном почвы Нового Южного Уэльса, к тому же они могли долгое время обходиться без воды[853]. Поначалу уолеры, как их стали называть, были столь же дороги в доставке, как и прочие импортные лошади. Но когда во второй половине XIX в. было налажено регулярное пароходное сообщение между Австралией и Индией, уолеры стали надежным и, при цене от 600 до 700 рупий за голову, конкурентоспособным ресурсом[854], тем более что по результатам аудита выяснилось: реальная стоимость лошади с государственного завода приближалась к 3000 рупий за голову[855]. Объем импорта уолеров в Индию вырос с 1000 голов ежегодно в десятилетие перед 1870 г. до 5000 ежегодно в последнее десятилетие перед Первой мировой войной. Уолеров холостили, что упрощало их транспортировку. Послушные австралийцы переносили долгое морское путешествие, не жалуясь, не кусаясь и не лягаясь. На суше их не нужно было стреноживать, и кормить их можно было, не распрягая: удила во рту им не мешали. Но ездить на уолерах соглашались только белые кавалеристы; местные отказывались пересаживаться на меринов – они считали, что это недостойно настоящего мужчины, позабыв, вероятно, о победах, которые одерживала на таких лошадях армия Чингисхана[856]. Уолеры стали основой британской кавалерии в Индии, решив наконец застарелую проблему местного разведения.
В каком-то смысле, даже без учета расистских представлений, русские и степные народы, британцы и индийцы при разведении лошадей всегда преследовали разные цели. Туркмены и маратхи высоко ценили своих коней, поскольку те могли впроголодь преодолевать большие расстояния. От европейской кавалерии таких подвигов не ожидалось, зато ей нужны были тяжелые, сильные и быстрые кони для решающего удара кавалерийской атаки – этого почти священного события в жизни каждого кавалериста. Надо понимать, что кавалерия почти никогда не обрушивалась на линии обороны; она пыталась сломить боевой дух противника одной только демонстрацией превосходящей силы. А для этого нужны были тяжелые лошади и идеально ровные ряды. Европейская кавалерия стремилась к тому, чтобы ее полки состояли из лошадей только одной масти. В линейной кавалерии этот обычай не соблюдался, но в элитных подразделениях кони одного окраса придавали атакующим вид грозной и непобедимой силы природы[857]. И конечно, вопрос размера никогда не терял актуальности[858]. Европейцам нужны были лошади не менее 15 ладоней высотой, а большинство казахских и марварских лошадей не достигали и 13. Попытки колонизаторов использовать конную силу Азии провалились по той же причине, что и сам колониализм. Колониальным державам не хватало мудрости киплинговского Махбуба Али:
Мудрый человек знает, что лошадь – хорошая скотина, из каждой можно извлечь пользу. Ясное дело, что катхлаварская кобыла, оторванная от песков ее родины и приведенная в западный Бенгал, захромает: даже балхский жеребец никуда не будет годиться в великих северных пустынях. Поэтому в сердце своем я говорю, что… каждая годится для своей родины[859].