Неспособность Муркрофта обеспечить армию готовой конной силой из Центральной Азии увеличила военные расходы Британии. Правительство неохотно продолжало оплачивать дорогой импорт и неэффективный конный завод в Пусе. Тем временем армия Британской Индии весь XIX в. вела внешние войны: три англо-бирманские, первую и вторую англо-афганские, Первую и Вторую опиумные войны против цинского Китая[800]. Британия аннексировала Бирму, навязала свою опеку Афганистану[801] и потребовала от Китая торговых привилегий.
В 1793 г. британское посольство к Цяньлуну не вызвало в Китае тревоги по поводу уязвимости ее морской границы протяженностью в 18 000 км, хотя никакими достойными упоминания военно-морскими силами государство Цин не располагало[802]. В 1860 г., во время Второй опиумной войны эта брешь в обороне Цин позволила 2000 британских и союзных французских солдат высадиться в Тяньцзине, откуда от Запретного города интервентов отделяло всего несколько дней марша.
На мосту Балицяо (его называли «мост восьми ли»), в 16 км от стен Пекина, их ожидало зрелище, достойное гравюр Кастильоне: плотные ряды маньчжурских и монгольских «знаменных» в стальных доспехах, вооруженных копьями, саблями и луками. По прикидкам европейцев, им противостояла конница из 12 000 всадников. На самом же деле их было 30 000[803]. Их командир, Сэнгэринчен, в 26-м колене был потомком брата Чингисхана. Когда он выстраивал своих степных всадников полумесяцем, чтобы окружить и уничтожить пришельцев, из сомкнутых рядов не доносилось ни звука: офицеры отдавали приказы, поднимая и опуская развевающиеся флажки. Всадники обрушились на европейцев, демонстрируя полное безразличие к смертоносным ружейным залпам. Но степная тактика Сэнгэринчена не могла сработать на узком фронте на болотистой местности, пересеченной каналами. Его людям просто не хватало пространства для маневра. Понеся ужасные потери, они стройными рядами отошли и больше не вступали в бой с противником. Марш союзников на Пекин продолжился. Император бежал в Мулань, оставив брата выслушивать ультиматум европейцев, требовавших открыть китайский рынок для западной торговли.
Конные силы династии Цин не могли защитить страну от врагов, приходящих с моря. Атака Сэнгэринчена была больше похожа на попытку сохранить лицо, а его отступление – на признание жестокой реальности. В прибрежных провинциях Китая, где бушевали опиумные войны, лошади никогда не играли в сражениях решающей роли. Династия Цин неохотно шла на все большие – временные, как она считала, – уступки морским державам. Они действовали на протяжении 85 лет, зато Цин сохранила свою «знаменную» кавалерию, оборонявшую степную границу, над которой нависла уже новая угроза.
Новости о поражении Цин от британцев и французов подтолкнули русских к вторжению в Синьцзян[804]. Одновременно в провинции вспыхнуло восстание под предводительством некоего Якуб-бека, утверждавшего, что он потомок Тимура, и объявившего себя эмиром независимого государства. Цинские военачальники бросили против него летучие отряды первоклассных «знаменных», действовавших с той же смертельной эффективностью и решительностью, что и армии Цяньлуна столетием ранее. Успех цинских армий, врывавшихся в города Синьцзяна, отбил у русских охоту признавать режим Якуб-бека[805]. Цин быстро удалось сломить местное сопротивление. В Санкт-Петербурге решили, что разумнее будет договориться с Китаем и держать под контролем мятежных степных подданных по обе стороны границы, чем рисковать войной с неопределенным исходом против «знаменных» войск[806].
В итоге две державы договорились провести в степи первую в истории официальную границу. Топографические работы проходили недалеко от Баласагуна, столицы древней центральноазиатской тюркской империи. Теперь о древних тюрках там напоминали лишь развалины башни Бурана. Когда-то она возвышалась на 45 м, была видна караванам за день пути и привлекала путешественников со всей степи. Соседнее с башней пастбище, поросшее высокой травой, было усеяно камнями с выгравированными на них древними тюркскими рунами. Эта земля тысячи лет служила местом встреч и захоронений. Теперь в тени полуразрушенной старой башни русские и китайские уполномоченные похоронили политическую независимость степных народов, скрепив дело Петербургским договором 1881 г.