Симпатия Цин к коневодам из степей объясняется их происхождением: Цин были потомками чжурчжэней, чьи «золотые ханы» правили в Пекине за столетие до прихода Чингисхана. По примеру династии Сун, которая в 1121 г. поощряла чжурчжэней с целью ослабить киданей, династия Мин, правившая в XIV–XVII вв., поддерживала чжурчжэньских торговцев лошадьми, надеясь таким образом помешать усилению ненавистных монголов. Чжурчжэни вернулись из безвестности и снова стали крупными поставщиками лошадей в Китай. В 1570-х гг. молодой чжурчжэнь по имени Нурхаци вместе с отцом и дедом водил в Китай торговые экспедиции; там в награду за прекрасных коней они получали почетные китайские титулы[685]. В правление династии Мин клан Нурхаци основал конный рынок на территории современной провинции Ляонин. Торговля процветала, и Нурхаци быстро сделался богатым и могущественным человеком.

Талантливый дипломат и стратег, он поддерживал тесные контакты с китайцами и одновременно наводил мосты в отношениях с соседями-монголами, связывая свою семью брачными союзами с Борджигинами, потомками Чингисхана. В обмен на невест и подарки монголы поставляли Нурхаци лошадей, усиливая его влияние в степи. Забрав в свои руки еще больше власти, Хунтайцзи, сын и преемник Нурхаци, в 1636 г. объявил себя императором. Заодно он сменил своему народу имя: теперь чжурчжэни должны были зваться маньчжурами: именно поэтому сегодня принято говорить о Маньчжурии, маньчжурской династии и маньчжурском народе[686].

По большому счету, новая империя стала общим домом монголов и маньчжуров. Хунтайцзи поддерживал строгое равенство между этими народами[687]. Из каждого набиралось по восемь армейских «знамен», или бригад, по 10 000–15 000 человек в каждой, что в общей сложности составляло 200 000 воинов – огромная сила для территории, которая поначалу объединяла только современные китайские провинции: Внутреннюю Монголию, Хэйлунцзян, Цзилинь и Ляонин. «Знаменная» система сложилась на основе охот, посредством которых маньчжурские власти ослабляли лояльность коневодов прежним вождям. В «восьмизнаменных» войсках поддерживалась дисциплина не менее строгая, чем в армии Чингисхана. С такой первоклассной конницей новый император сделался грозным вершителем судьбы Китая. Династию Мин уже давно преследовали несчастья: природные катаклизмы, вспышки голода, крестьянские восстания. Когда в 1644 г. последний император династии Мин, осажденный повстанцами в Пекине, покончил с собой, юный сын Хунтайцзи, которого позже будут звать императором Шуньчжи, въехал в столицу, прогнал повстанцев и провозгласил себя новым Сыном Неба, взяв для своей династии имя Цин, то есть «чистая».

Китай снова покорился власти коневодов – на этот раз они считали себя преемниками одновременно и «золотых ханов», и Чингисхана. Монгольские ханы, потомки покорителя мира, засвидетельствовали верность новому императору, подарив ему восемь белых лошадей и одного белого верблюда, и обязались каждый год до скончания времен привозить ему еще по девять белых животных[688]. Лояльность монгольских коневодов была крайне важна для новой власти, чья стратегия управления Китаем опиралась на уроки, вынесенные из монгольских, чжурчжэньских и киданьских неудач. Все эти династии рухнули, когда правящий класс, постепенно перейдя к оседлому образу жизни, лишался преданности своих степных сородичей и больше не мог рассчитывать на их конную мощь. Поэтому цинские императоры создали особые государственные институты, которые должны были обеспечивать управление и правосудие в степных регионах в соответствии с традиционными монгольскими и маньчжурскими законами, в то время как в китайских провинциях продолжали действовать законы династии Мин. Маньчжурские и монгольские «знамена» составили костяк армии, а дополнительные, второстепенные армейские части набирались из этнических китайцев. Первоначально цинская армия состояла только из конницы, которая даже во времена Цяньлуна насчитывала 200 000 воинов. В гарнизонные войска, в которых доля пехоты была выше, входило еще 400 000 человек. Это была самая большая армия в мире[689]. Только наполеоновская Grande Armée в июне 1812 г. достигла такого же размера, и то ненадолго.

Чтобы удовлетворить потребность в лошадях, Цин основали несколько конных заводов в степях современной Внутренней Монголии. Отказавшись от приобретения лошадей у независимых скотоводов, они нанимали монгольских пастухов, чтобы те надзирали за императорскими табунами[690]. Такой подход позволил Цин наладить снабжение лошадьми без необходимости вмешиваться в местную политику, как это делали скотоводы Чингисиды. Возрождая государственнические традиции эпохи Тан, империя Цин встроила свои конные заводы в огромную бюрократическую структуру, в составе которой имелся двор императорской конюшни, личная конюшня императора и конюшни отдельных «знаменных» полков. В общей сложности под выпас 40 табунов, каждый из которых насчитывал по 12 000 кобыл, отводилось 23 000 кв. км земли[691].

Позже, когда Цин проводили военные операции далеко в степи, везти лошадей из Монголии оказалось неудобно, поэтому армия стала приобретать лошадей у казахов, в 2500 км к западу от Китая. Этот бизнес строго контролировался государством, которое не особенно доверяло торговцам лошадьми. Далеко на западе, в Урумчи, Цин построили рыночный павильон, который был закрыт для частных торговцев в периоды государственных закупок[692]. На лошадей Цин тратили столько, что создали глобальный дефицит предложения, и цены поползли вверх. Казахи разбогатели, а индийцам стало сложнее закупать лошадей в Центральной Азии. Цин надеялись, что уж теперь-то на издревле неспокойной границе со степью воцарится мир.