Не сказать, чтобы происхождение Тимура давало ему право претендовать на верховную власть, однако же оно ему и не препятствовало. Тимур происходил из рода мелких монгольских ханов, которые во времена Чингисхана обосновались у реки Окс[594]. Успешными набегами Тимур привлек к себе множество последователей, несмотря на то что во время одного особенного дерзкого нападения был ранен, после чего и получил прозвище «хромой». На Тимура обратили внимание местные ханы – они начали использовать его в собственных политических целях. Тимур служил им верой и правдой, завоевав себе славу человека умелого и сообразительного, и постепенно расширял круг своих союзников и протеже. В период с 1350 по 1370 г. он обскакал и оставил в дураках бывших покровителей, которые вынуждены были либо подчиниться ему, либо бежать; вскоре Тимур уже стоял во главе широкого союза коневодов и имел надежный плацдарм в Трансоксиане и Хорасане[595]. К 1370 г. за Тимуром стояла могучая конная сила, позволявшая ему захватывать земли Восточного и Западного Ирана и собирать из мелких разрозненных монгольских и туркменских ханств иранскую империю, подобную той, которой некогда правил внук Чингисхана Хулагу.
Тимур, как и Чингисхан до него, не терпел соперничества и шел на крайние меры, чтобы принудить к повиновению или наказать любого, кто осмеливался бросить ему вызов. Ханы Золотой Орды, правившие большей частью нынешней Западной России и Украины, долго оспаривали притязания потомков Хулагу на Азербайджан и Центральную Азию, а потом отвергли и притязания Тимура. Когда Золотая Орда и ее русские вассалы совершили набег на владения Тимура, он не просто прогнал их; он послал свою армию за три с лишним тысячи километров в западную степь, почти к воротам Москвы[596]. Поход Тимура в земли нынешних Казахстана и России дал русским князьям повод объявить о независимости от Золотой Орды, но позже татарские ханы вновь принудили их к повиновению. Россия оставалась под властью Золотой Орды еще столетие, прежде чем начала свою собственную экспансию в степь.
Вести военные действия вдали от родных краев оказалось непросто. Зимой 1391 г. армия Тимура пробиралась сквозь снежные заносы, доходившие лошадям до живота[597]. В какой-то момент животные так исхудали, что пришлось отправить треть из них обратно в Самарканд, чтобы оставшимся хватило корма[598]. Не найдя в бескрайней степи войск Золотой Орды, Тимур организовал большую охоту, чтобы накормить свое голодное войско[599]. Жирных онагров всадники загоняли, а худых отпускали. Желая укрепить боевой дух армии, Тимур устроил парад, чтобы солдаты могли полюбоваться на него самого и его командиров, чьи кони, оружие и доспехи блистали рубинами, изумрудами и жемчугами. Музыканты подбадривали скачущих лошадей тяжелыми ударами литавр и пронзительным дребезжанием язычковых инструментов. «Со времен Чингисхана никто не видывал подобной армии», – утверждал историк эпохи Тимуридов Шараф ад-дин Язди[600].
Но духоподъемными зрелищами Тимур не ограничивался. Он поддерживал мотивацию своих войск обещанием богатой добычи; и в самом деле, в ходе кампании против Золотой Орды на Руси между 1391 и 1395 гг. его солдаты награбили столько, что не могли увезти. Тимур обыкновенно забирал у побежденных лошадей, потому что лошади – самоходный товар, а кроме того, так он мог укрепить собственную армию, одновременно ослабив противника. Даже пехотинцы Тимура возвращались[601], ведя за собой по 10–20 лошадей, что значительно повышало социальный статус счастливчиков; те же, кто отправлялся в поход с одной-двумя лошадьми, возвращались с сотней. Когда в 1398 г. войска Тимура разорили Дели, после себя они оставили груду руин, а домой привезли такие сокровища, что Самарканд превратился в одно из чудес света своего времени.
В 1402 г., в год Лошади, в бою под Анкарой Тимур разгромил и взял в плен восьмого османского султана Баязида II[602]. Однако, следуя монгольскому обычаю, Тимур ограничивал свои завоевания территориями, где имелись просторные пастбища, которые позволяли мобилизовать и содержать дополнительную конницу. И хотя он нанес поражение и египетским мамлюкам в Сирии, и султанам Дели, но довольствовался тем, что собирал с них дань, а присваивать эти бедные пастбищами территории не стал.
Эмир Тимур в погоне за Золотой Ордой – из списка летописи «Зафарнамэ», 1460 г.
Тимур видел себя реставратором Монгольской империи – и в самом деле, географически его победы перекликались с победами монголов или даже превосходили их: Анкара, Дели, Сарай на Волге и Багдад. Как правитель Ирана, он контролировал одну из богатейших провинций старой Монгольской империи, а его конное войско ни в чем не уступало монгольской кавалерии Чингисхана. Из Трансоксианы, сердца своей империи, он мог быстро выступить в любом направлении, в том числе перейти через Алтайские горы и попасть в Китай. Ко времени его триумфального возвращения в Самарканд в сентябре 1404 г. если кто и мог претендовать на наследие верховного правителя, подобного Чингисхану и Хубилаю, то это был Тимур и уж никак не только что взошедший на престол в Пекине император Чжу Ди.
Династия Мин, которой в 1368 г. удалось выгнать из Китая монголов, все же не сумела взять под контроль ближнюю степь так, как это сделали в свое время Тан. По большому счету Мин довольствовались укреплением и украшением Великой стены – именно тогда она стала такой, какой мы ее знаем сегодня, – и поддержанием статус-кво на степной границе, причем больше дипломатическими, чем военными средствами. В отсутствие дальновидной политики взаимодействия с коневодческими народами они вряд ли могли бы содержать конницу, необходимую для того, чтобы претендовать на сбор дани с Тимура[603]. И Тимуру это было известно. Почему, мог бы спросить он незадачливого посла в кандалах, должен он соглашаться на китайский сюзеренитет[604]? Что мешает Тимуру вновь завоевать Тибет, Ганьсу и Монголию и сделать Мин своим зависимым государством? У нас нет доказательств тому, что Тимур всерьез задумывался о захвате Центрального Китая, на что, как ему также было известно, хан Хубилай потратил 16 лет. Тем не менее поражение на поле боя в западных регионах страны вполне могло привести к падению или, по крайней мере, к подчинению империи Мин. В этом случае Тимур мог бы взимать с китайцев дань, как это делал Чингисхан, принудивший к повиновению империю Сун. Богатства Китая пошли бы на усиление армии Тимура. Мир еще увидит новую Монгольскую империю, которая, как писал придворный историк, раскинется «от Японии до пустынь Сирии и Египта, империю, путь по которой из конца в конец займет больше года, а эмиры каждой провинции будут командовать бесчисленными войсками, такими огромными, что целого мира не хватит, чтобы вместить всех ее солдат и лошадей»[605].
Конные силы не только служили Тимуру инструментом войны; они вынуждали его воевать. Дело в том, что в эпоху Тимура степная армия уже не была дешевой[606]. Степным коневодам приходилось приспосабливаться к новому, все более техническому характеру войны. Уже Чингисхан применял решения, отличные от методов завоевателей прошлого, но Тимур внес в военное дело еще больше усовершенствований, и все они стоили немалых денег. Если монгольская армия в завоевательных походах существовала на подножном корму, то армия Тимура уже больше походила на современную: за ней тянулся обоз из верблюдов, перевозивших корм для животных. Чингисхан захватывал неизвестные земли и мог себе позволить пасти стада, где ему, завоевателю, вздумается. Тимуру приходилось двигаться по территориям, которые принадлежали его же подданным. Он мог облагать их налогами, которые тратил на снабжение войск, но не мог просто согнать их с пастбищ, как это делали монголы. Более того, запасшись фуражом для боевых коней, Тимур мог воевать 12 месяцев в году, в отличие от монголов, которым приходилось подстраивать свои походы под наличие травы в степи. В последующие века эта возросшая потребность в планировании и администрировании проявится с еще большей силой.
К тому же конница Тимура, в отличие от войска Чингисхана, строилась на профессиональной основе. Каждый чин обязан был отдать на нужды армии определенное количество лошадей. Рядовой солдат – двух, десятник (бахадур – чин, который до сих пор в ходу в индийской армии) – пять, а сотник – десять. Тысячники должны были приводить по 110 коней. Высшим чинам требовалось больше лошадей, потому что они брали с собой больше снаряжения; сотнику, например, нужна была запасная лошадь для перевозки тяжелых доспехов боевого коня и еще одна, чтобы везти юрту[607]. Как это было в обычае уже у монголов, на смену вождям кланов пришли офицеры, назначенные за личные заслуги. Но в отличие от монгольской армии, армия Тимура снабжала каждого воина кормом для его лошадей. Солдатское жалованье называлось улуфат (производное от слова alfalfa, то есть «люцерна»)[608]. Кроме того, армия Тимура неустанно тренировалась и под задаваемый литаврами ритм училась выполнять маневры, более сложные, чем требуются для традиционной монгольской загонной охоты.
Самым заметным нововведением Тимура стало использование артиллерии. Благодаря ей его вторжение в Индию в 1398 г. оказалось намного успешнее попыток, предпринятых монголами за 100 лет до него. Против слонов делийского султана пушки оказались страшным оружием: мало того что эти громадные животные были удобными мишенями для орудий весьма приблизительной точности, так еще они, обращаясь в бегство, производили чудовищный разгром в рядах собственной армии, которая несла огромные потери. (Боевые кони Тимура были приучены не пугаться выстрелов.) Чтобы оплатить все эти инновации в логистике, обучении солдат и военной технике, Тимуру не оставалось ничего другого, как десятилетие за десятилетием вести военные кампании в погоне за богатыми трофеями и данью, которую он собирал с покоренных народов.
Тому факту, что Тимур не сходил с коня по семь лет кряду, имелось и другое объяснение. За все время своего правления он почти не сталкивался с угрозой бунта со стороны окружения – даже со стороны честолюбивых сыновей, которые при ином раскладе могли бы призадуматься, как бы ускорить уход отца на покой. Нескончаемые походы обеспечивали Тимуру верность солдат, эмиров и наследников, а 30 лет военных побед сделали его совершенно незаменимым[609].
И наверное, не было ничего неожиданного в том, что, любуясь своей конницей, гордо скакавшей по лугам у Зарафшана, Тимур объявил своим приближенным, что вскоре они начнут готовиться к вторжению в Китай. В конце концов, и той он устраивал не только для того, чтобы произвести впечатление на иностранных послов, но и для того, чтобы вселить в участников состязаний твердую уверенность в том, что они непобедимы, и настроить их на еще одну семилетнюю кампанию.
Подготовка к походу растянулась на долгие недели: интендантам нужно было раздобыть достаточно повозок, лошадей и сена для них. В какофонию рева верблюдов и дребезжания колокольчиков на их шеях вплеталась ругань погонщиков. Каждый солдат должен был привести с собой двух дойных коров и двух коз; когда животные перестанут давать молоко, их можно будет съесть[610]. Своим вынужденным союзникам, чьи лагеря располагались вдоль маршрута, которым должна была двигаться армия, Тимур приказал быть готовыми обеспечивать ее фуражом. Животноводы должны были заплатить налог на своих лошадей и мелкий скот.
Усердно собиралась разведывательная информация о путях следования и погоде. Тимур лично расспрашивал караванщиков, которые привезли незадачливого китайского посла. Один купец, пробывший в Пекине полгода – он, вероятно, торговал там лошадьми, – поведал Тимуру, что Пекин в 20 раз больше Тебриза, древней монгольской столицы в Иране. А еще он сообщил, что император Мин, отправляясь на войну, держит в резерве 400-тысячную кавалерию для охраны своих владений и что у каждого вельможи в Китае есть по тысяче конных вассалов[611]. Тимур знал, что это неправда, потому и не испугался; однако же он позволил занести эту информацию в летописи, чтобы приумножить величие своих будущих побед. Он понимал, что империя Мин, страдающая от нехватки лошадей и от того, что на границе со степью о прочном мире не было и речи, беззащитна перед вторжениями и диверсиями. Кроме того, по собственному опыту ему было хорошо известно, что успех рождает успех, и как только он одержит первые победы на протяженной и слабо защищенной границе Китая, под его знамена немедленно начнут стекаться новые всадники, желающие присоединиться к армии победителей.
План Тимура состоял в том, чтобы вести войско на северо-восток по степи, где недавно прошли зимние дожди, а пастбища покрылись свежей травой, – это сокращало нужду в фураже. Начало 1405 г. выдалось необычайно холодным, но армия, продвигаясь на север, надеялась на раннюю весну. Холод не отпускал до тех пор, пока они не добрались до города Отрар, расположенного в 450 км к северо-востоку от Самарканда. От Джунгарских гор – самого короткого пути из западной степи в восточную – их отделяло теперь 1000 км пути. Скоро боевые кони Тимура попасутся на тамошних пастбищах. Оттуда будет уже рукой подать до северного края долины Тарима. И хотя на этом этапе пути Тимур был бы уже очень далеко от Самарканда, армиям Мин, чтобы его перехватить, пришлось бы преодолеть вдвое большее расстояние по бедным пастбищами землям. Китайцы не успели бы дать ему первое сражение, а Тимур уже захватил бы бóльшую часть восточной степи.
Однако в феврале на армию Тимура обрушилась страшная снежная буря – такой и старожилы не могли припомнить. Поля у Отрара покрылись коркой льда и стали походить на мраморные мостовые или были засыпаны пушистыми, как хлопок, сугробами – так писали об этом историки Тимура[612]. Замерзшие ручьи напоминали хрустальные жилы. Поскольку кроме как сидеть в шатрах и ждать оттепели делать было нечего, приближенные Тимура устраивали эпические попойки в компании певцов и музыкантов. Интересно, поведал ли кто-нибудь из певцов историю об убийстве послов в Отраре?
Через несколько недель погода улучшилась. Коневоды, разбившие свои лагеря вдоль намеченного маршрута, приветствовали весну первым свежим кумысом. Один престарелый местный хан был страшно обеспокоен тем, что ему придется встречать Тимура, что проходящее войско опустошит его пастбища, что ему придется выплачивать дань лошадьми и мелким скотом. От волнения старый хан расплескал ритуальный кумыс. И в этот момент к его шатру подскакал всадник в белых одеждах на черном коне. Стражники не смогли его остановить. «Эмир Тимур мертв!» – крикнул он, не останавливаясь. «Стой, расскажи толком!» – возопил хан. Но всадник галопом помчался в соседний лагерь, оторвавшись от отряженной за ним в погоню ханской стражи[613].
69-летний хозяин степей умер – то ли от того, что перебрал с алкоголем, то ли от воспаления легких. Его уставшие от войн наследники быстро передумали воевать с Китаем. В 1419 г. они отправили туда делегацию с дорогими подарками – прекрасными лошадьми. Они так хотели заключить мир с Чжу Ди, который принял послов Тимуридов на пышной церемонии в только что построенном Запретном городе, что подарили китайскому императору даже любимого коня самого Тимура[614]. Отказавшись от завоевательных планов, наследники Тимура собирались наслаждаться плодами его побед. Империю поделили между собой сыновья и внуки Тимура – говорят, некоторые из них так безудержно пьянствовали и чревоугодничали, что из-за лишнего веса не могли даже на лошадь взобраться.
И все же Тимур в очередной раз показал, каких вершин можно достичь, поставив себе на службу силу степи, с нею даже завоевание Китая не казалось чем-то невозможным. И не он последний готов был попытать счастья.