Должно быть, учуяв дом, лошади ускорили шаг, когда в 1404 г., после семи лет непрерывных военных походов в Армении, Грузии, Сирии и Анатолии конница Тамерлана возвращалась домой, в благословенный Самарканд. В столице, которую он так редко посещал, Тимурленг – «хромой», если использовать его персидское имя, – хотел дать войску отдохнуть. Под сводами бирюзово-голубых резных куполов великий полководец выгружал богатую добычу и задумывал следующий поход. Его солдаты отдыхали и пировали в шатрах, разбитых у реки Зарафшан (своим персидским именем, «золотоносная», река обязана богатым золотом отложениям), которая несла свои воды мимо фруктовых садов и тутовых рощ Самарканда. Голодные боевые кони тоже пировали: к их возвращению были заготовлены огромные запасы фуража. Толпы жителей стекались в войсковые лагеря, чтобы полюбоваться прекрасными животными и послушать сказителей и песни девушек, выступавших перед воинами[577].
Чтобы развлечь двор и народ Самарканда, Тимур устроил той, то есть праздник, гвоздем программы которого были конные скачки. Длина скакового круга составляла 32 км – обычная дистанция для тюрко-монгольских игр; ветряная мельница, едва заметная на горизонте, обозначала дальний край круга, а рядом с помостом для знатных зрителей на земле лежала веревка, служившая финишной чертой. Посреди ровного поля, золотившегося под осенним солнцем, там и сям росли чинары. Невидимые в солнечном сиянии оросительные каналы пересекали местность. Невзирая на риск попасть под копыта, вдоль всей дистанции на корточках сидели зрители, мечтавшие увидеть победителей вблизи. Те из них, что расположились поближе к финишной черте, готовились кинуться вперед и коснуться ладонями победившей лошади – в надежде, что животное поделится с ними жизненной силой[578].
Такие скачки устраивались на каждом большом собрании эмиров и военачальников, а еще в Навруз (Новый год) и Байрам – самый важный для мусульман праздник. Певцы декламировали хорошо известные степные сказания, вспоминая о славных скачках прошлого, где побеждали и проигрывали древние герои. Одна всем известная история с художественным преувеличением повествовала о скачках, которые продлились целых три месяца. В другой два героя угрожали друг другу войной, и хитрый хан отправил их в гонку такую долгую, что победителя определить так и не удалось[579]. Эта история могла бы послужить метафорой бесконечных походов самого Тимура, которые в общей сложности растянулись на 30 лет. Скачки, как и охота, поддерживали лошадей в хорошей форме. Устроив по возвращении в Самарканд еще один той, Тимур, которому тогда уже стукнуло 68 лет, давал понять своей армии, что его путь завоевателя еще не завершился.
Однако той служил и другой цели. Лучшие конники Тимура состязались ради призов – прекрасных лошадей и седел, отделанных серебром[580]. В скачках участвовали тюрки, таджики (оседлые персы), курды и арабы, причем каждый выступал на лошади из своей страны. Так Тимур мог продемонстрировать свою конную силу избранной аудитории. С трибуны для важных гостей зрелищем наслаждались чужеземные послы; об увиденном они доложат своим повелителям, среди которых были и король Кастилии, и мамлюкские султаны Египта и Индии[581]. Скачки позволяли Тимуру похвалиться своей непобедимой конницей перед всеми соседями и союзниками.
Один из членов дипломатического корпуса блистал своим отсутствием, хотя именно его господину Тимур хотел бы отправить самое сильное послание. Несколькими месяцами ранее в Самарканд явился посол из Китая, которым тогда правила династия Чжу (империя Мин), с миссией напомнить Тимуру, что императоры Мин победили монгольскую Юань и сменили ее на троне и поэтому Тимур как правитель зависимого государства, Ирана, должен платить им дань и признать над собой власть императора Мин по имени Чжу Ди[582]. Китайский посол добавил, что Тимур уже задолжал дань за семь лет. В ответ Тимур приказал заковать посла и его свиту в железные кандалы, пригрозил повесить их и конфисковал караван из восьми сотен верблюдов, с которым они прибыли[583]. За 200 лет до этих событий иранский хорезмшах приказал казнить послов Чингисхана в Отраре, чем спровоцировал войну, в результате которой монголы завоевали Иран. Похоже, подобные исторические параллели Тимура не тревожили.
Тимур считал себя непобедимым. В его распоряжении была 100-тысячная конница и, вероятно, с полмиллиона лошадей. Подобно тому как богатая лошадьми Монголия послужила ресурсной базой Чингисхану, так и Иран вместе с Трансоксианой и Афганистаном обеспечили Тимуру плацдарм для завоеваний[584]. В XIV и XV вв. Иран, сельскохозяйственные земли которого монголы в свое время превратили в пастбища, изобиловал лошадьми. Климат здесь был мягче, чем в Монголии, где холодные зимы регулярно сокращали численность конского поголовья. Соседние государства завидовали Ирану и охотно импортировали иранских лошадей для своих конюшен и племенных хозяйств[585]. Одни только султаны Дели ежегодно скупали их десятками тысяч. Монгольское племя из Восточного Ирана, никудерийцы, вырастили 400 000 лошадей на продажу и стали такими богатыми и влиятельными, что отказывались подчиняться кому бы то ни было, пока их не усмирил Тимур. Великолепные кони из Ирана поставлялись и ко двору династии Мин. Говорят, даже прославленный китайский мореплаватель Чжэн Хэ, возвращаясь из Персидского залива в Китай, не упустил возможности погрузить на свои парусники сотню иранских лошадей[586]. После монгольского завоевания Иран превратился в конную сверхдержаву[587].
Своими превосходными качествами иранские лошади обязаны были не селекционному разведению или генетике – это современные понятия[588]. Заводчики не вели племенных книг[589], кобыл и жеребцов-производителей не записывали. Спрос на лошадь определялся местом ее происхождения и мастерством заводчика в той же степени, что и кровной линией. Лошади крайне подвижны и охотно размножаются естественным путем, а Тимур, возвращаясь из многочисленных походов, пополнял свои племенные хозяйства лошадьми из Грузии, Курдистана, с Аравийского полуострова и с Волги, обогащая породу и не думая о ее чистоте[590]. Конные воины и торговцы, разбиравшиеся в лошадях, понимали, однако, значение места происхождения и тренировок для развития у животного необходимых качеств.
Имя клана коневодов служило, видимо, чем-то вроде современного бренда класса люкс. Каждая лошадь имела на задней ноге клеймо (тамгу) своего клана – оно служило своего рода торговой маркой и знаком качества. Весной заводчики устраивали празднества в честь клеймения молодых жеребят. Историки времен Тимура ничего не говорят о породах, вероятно, потому, что в те времена лошадь называли не по породе, а по имени вырастившего ее клана[591]. Торговцы различали лошадей по происхождению: «тюркская» – из Северо-Восточного Ирана, Северного Афганистана и Трансоксианы, «персидская» или «курдская» – из Западного Ирана; «арабская» – из Ирака, который тоже входил в империю Тимура. Тюркские лошади отличались прежде всего скоростью, а лошади из горного Курдистана – широким крупом и твердой поступью. В отличие от всадников Чингисхана, воины Тимура с удовольствием ездили на жеребцах, которые были крупнее, сильнее меринов, но и дороже в содержании. Лучших лошадей называли аргамаками; это тюркское слово китайцы переводили как «высокие кони». Аргамаки считались элитными животными – и это среди иранских лошадей, любую из которых можно было с полным правом назвать «совершенной машиной для верховой езды».
Облик лошадей Тимура дошел до нас в крайне идеализированном виде на иллюстрациях к роскошным рукописям, созданным его историками. Животные словно парят над месивом расчлененных тел и отрубленных голов, вскинув точеные ноги в грациозном жесте повиновения всаднику. Прекрасно изображены масти лошадей, на которых ездили офицеры армии Тимура: рыжие с белым пятном на лбу и белыми передними ногами; соловые (золотистые), каких предпочитал Чингисхан; вороные, как жеребец древнего героя Ирана Сиявуша; и серебристо-серые – сам Тимур восседал на таком коне, возвращаясь в Самарканд[592]. Искусствовед Шейла Кэнби утверждает, что эти изображения представляют собой портреты реальных лошадей и предвосхищают почти сверхъестественный реализм конных портретов эпохи Великих Моголов[593]. Не исключено, конечно, что художники по собственному разумению меняли масть животных, желая составить интересную композицию; как бы то ни было, здесь снова хочется напомнить о том, что эти цвета символизировали стороны света и подчеркивали грандиозные размеры империи Тимура.