В результате потрясений, последовавших за крушением империи Тан, коневодческие народы лишились и прибыльных рынков, и протекции. Хуже того, пастбища предков пришлось уступить конкурентам. И тогда в поисках лучшей доли одни отправились вглубь Китая, другие подались на запад.
Куда бы они ни шли, они охотились. Даже если в вынужденном изгнании коневоды лишались своих стад, лошади, сколько бы их ни оставалось, позволяли им продержаться еще несколько месяцев, охотясь на быстроногих антилоп и онагров, которые десятками тысяч паслись в степи. Решая, куда двигаться дальше, всадники принимали во внимание не только наличие травы, но и обилие дичи. И даже когда их странствия заканчивались, охотиться они не переставали.
Охотиться опаснее, чем пасти скот. Крупные животные – лоси и медведи – могли броситься на преследователей. Кошачьи хищники – тигры и львы, прячущиеся в высокой траве, прыгали на спины неосторожных лошадей. Опасности конной охоты укрепляли связь лошади и седока. Не менее прочные связи возникали и между охотниками, и охота становилась их страстью.
Герои «Книги деда Коркута», тюркского степного эпоса, датируемого Х в., ни о чем другом и не думали. «Выслушайте мое слово, беки! – говорит один из них. – От долгого лежания заболел наш бок; от долгого стояния иссох наш стан. Пойдемте, беки, устроим охоту, станем поднимать птиц, станем поражать ланей и диких коз»[421][422]. Чем дольше охота, тем она лучше. Поэтому те джигиты отправились на семидневную охоту. В другом месте говорится, что, когда 360 храбрых мужей отправлялись на охоту, они уходили на долгие месяцы[423]. Они могли себе это позволить, потому что жизнью лагеря заправляли женщины и дети, которые присматривали за стадами, шесть раз в день доили кобыл, принимали жеребят и холостили жеребцов[424]. Мужчинам заняться было нечем – это отметил и Марко Поло, посетивший степь в XIII в.[425]
Собираясь на большую охоту, местный хан посылал вперед людей, чтобы те подготовили место для лагеря на берегу реки или в лесу, где пряталась дичь. Охотничьи угодья могли находиться в нескольких днях пути от дома, поэтому с собой мужчины брали шатры, где могли укрыться. Добравшись до места, одни ставили их на высоких шестах, другие готовили котлы и вертела в расчете на будущую добычу. Перебродившее кобылье молоко и красное вино, а также чистую холодную воду для питья охотники привозили с собой в кувшинах. Чем тщательней готовились к охоте и чем больше охотников откликалось на приглашение, тем большей славой покрывал себя организовавший охоту хан.
Вставали охотники с рассветом, и впереди их ждал целый день в седле. «Книга деда Коркута» описывает невероятной красоты пейзаж, раскидывавшийся перед ними, с горами «темными, с прекрасными склонами». Всадникам и лошадям кружили головы запахи диких цветов, распускающихся под первыми лучами солнца.
Когда солнце поднималось высоко, охотники принимались выслеживать дичь, и мирная тишина взрывалась лавиной звуков. Собаки, почуяв запах добычи, заходились бешеным лаем. Всадники, ослепленные пылью, поднятой лошадиными копытами, во всю мочь скакали вслед за псами.
Чтобы сберечь стрелы и похвалиться скоростью своих коней, охотники часто ловили добычу при помощи аркана. Герой «Книги деда Коркута» Бекиль ловил козлов, набрасывая им на шею свой лук. Если животное оказывалось слишком тощим, он довольствовался тем, что проделывал ему отверстие в ухе, чтобы товарищи знали, что это Бекиль его поймал. Если же козел был жирным, он перерезал ему горло, перекидывал через седло и вез в лагерь[426].
Бывало, что богатые ханы охотились с прирученными гепардами, которые послушно сидели на крупе лошади позади всадника. Большие кошки и лошади – извечные враги, но охотничьи кони научились не бояться кошачьих. Заметив добычу, гепард соскакивал с чепрака и мчался по степи за антилопой или онагром. Лошадь, несущая охотника, следовала за ним, впечатывая копыта в землю. Поэт Асади Туси сравнивал гепардов, атакующих антилоп, с разбойниками, нападающими на караван[427]. Охота с гепардами сочетала в себе азарт погони за добычей и бешеной скачки с препятствиями.
Кроме гончих псов и больших кошек, всадники брали с собой на охоту великолепных соколов, которые гордо восседали у них на предплечьях, защищенных толстыми рукавами от жесткого хвата хищной птицы. С соколами охотились на перелетных гусей – непростую цель даже для самых зорких лучников[428]. Но крупные хищные птицы могли добыть для своего хозяина даже антилопу.
Охота на крупную и опасную дичь была делом рискованным, однако всадников это не останавливало. «Не всегда на шакала охотник, поверь, набредет, а иной угодит прямо к хищному тигру в живот», – писал Саади Ширази[429][430]. Особенно опасным, но желанным трофеем был лось-самец. В брачный период это могучее животное обзаводится целым гаремом самок, а жуткий рев, который он издает, разносится на многие километры вокруг. Охотник подъезжал поближе к лосю, прикрываясь лосиной головой, и имитировал брачный призыв самца, приводя того в ярость. Быстрый и мощный, с огромными рогами, лось бросался в атаку и мог убить охотника, если тот не успевал быстро и точно нацелить свой лук. Охотники научились уходить от нападения и, развернувшись назад в седле, выпускать стрелы в преследующее их животное. Сохраняя дистанцию между собой и целью, всадник получал шанс завалить зверя. Этот же прием, применяемый в бою, назывался «парфянским выстрелом». Выражение заставляет вспомнить о древнем иранском царстве и его войнах с Римом, но выстрел назад практиковался всеми степными народами и был смертельно опасен для тех, в кого они целились, – будь то зверь или человек.
На закате охотничий отряд чистил лошадей и укрывал их попонами, чтобы защитить от вечерней прохлады. У костров, откинувшись на разноцветные подушки, охотники освежались кумысом или красным вином и угощались тушеным или жареным мясом и птицей. Певец развлекал компанию балладами о славных охотах прошлого.
Согласно традиционному степному эпосу, охота – это место, где начинаются приключения и злоключения, в том числе из-за вспыхнувших там же ссор. В истории из «Книги деда Коркута» завистливый хан восстанавливает против себя Бекиля, задаваясь вслух вопросом: «Эта доблесть от коня ли, от воина ли?» Присутствующие отвечают: «От воина, хан мой». Но хан настаивает на обратном: «Нет, если бы конь не трудился, воин бы не гордился; доблесть от коня»[431]. Оскорбленный Бекиль отказался служить хану. Ссоры перерастали в кровную месть, и соперники, прикрываясь охотой, убивали друг друга, списывая смерти на нападение диких зверей[432]. Немало охотников лишились жизни таким образом. Неверные жены строили козни против своих супругов, пока те были на охоте; враги клана, воспользовавшись затянувшимся отсутствием мужчин, воровали скот и похищали женщин, оставшихся его охранять. Эти истории, рассказанные певцами, служили предупреждением для ханов и беков – советом держать свою зависть в узде.
Устраивая охоты, местный хан мог обзавестись целой армией сторонников[433]. Он оказывал гостеприимство приглашенным, заботился о том, чтобы на охоте им достались лучшие места, откуда они могли бы сделать удачный выстрел и записать на свой счет самую желанную добычу. Со временем такой амбициозный лидер начинал соперничать с другими. Его охоты становились все масштабнее, в них участвовало до 3000 и даже 5000 всадников[434].
Важному хану, от которого зависели тысячи разбросанных по степи домохозяйств, большая охота давала возможность побрататься со своими сторонниками. Ханы регулярно устраивали охоты в разных концах своих владений, чтобы укрепить личные связи с подданными[435]. Подобно тому как охота помогала сблизить всадника и лошадь, так и дальновидный вождь посредством охоты мог привязать всадников к своему знамени. Будучи одновременно внешним символом власти и полезным механизмом скрепления союзов, охота представляла собой нечто большее, чем простая возможность покрасоваться или обычное спортивное состязание. Охота помогала великим вождям строить огромные степные империи.