Когда в 102 г. до н. э. полководец Ли Гуанли прорвался в Центральную Азию, он наткнулся на старых знакомцев Китая, коневодческий народ юэчжи. За 40 лет до этой встречи они выпасали свои стада на территории современной провинции Ганьсу, недалеко от ханьской столицы Чанъань. «Китай славится числом людей, Рим – своими сокровищами, а юэчжи – лошадьми», – гласила поговорка[286]. Наперекор хунну они осмелились поставлять лошадей напрямую в Хань, где ценилось качество скакунов, которых выращивали юэчжи. Такой шаг ослаблял паутину контроля, которой хунну опутали степь, и грозил подорвать их монополию на торговлю лошадьми. Хунну, которые тогда были на пике своего могущества, ополчились на юэчжей и наказали их со свойственной им жестокостью. Из письма шаньюя «старшему брату», императору Хань, мы узнаем:

Благодаря благословению Небес, отличной подготовке воинов и командиров, а также силе наших лошадей наш темник уничтожил и истребил юэчжей. Он полностью обезглавил и убил, завоевал и уничтожил их[287].

По старой доброй степной традиции военачальник хунну смастерил кубок из черепа вождя юэчжей.

Юэчжам пришлось бежать со своих пастбищ. Около 150 000 человек повели стада в путь длиной в 1500 км к реке Или, которая протекает по территории современного Казахстана. Можно себе представить, каким непростым был этот поход и какое сопротивление оказывали им другие коневоды, чьи пастбища юэчжам пришлось пересечь. Добравшись до Или, юэчжи потерпели еще одно поражение и были вынуждены уйти за реку Окс, на территорию современного Афганистана, преодолев еще 1600 км. Эти миграции растянулись на два поколения и превратили юэчжей в грозную боевую силу, привычную к лишениям и отчаянно ищущую свое место под солнцем.

В Северном Афганистане удача им улыбнулась. Они сражались и побеждали не только своих скифских родичей, но и греческие города-государства, оставленные двумя веками ранее Александром Македонским. Юэчжи пасли лошадей на щедрых пастбищах Балха, когда в погоне за потеющими кровью лошадьми туда явилась китайская экспедиция, развернувшая свои знамена под снежными пиками Памира. Юэчжи ухватились за возможность возобновить отношения с китайцами: они испросили и получили право отправлять лошадей в Хань. Признание со стороны Хань и последовавший за ним поток ценных подарков превратили бывших беженцев в силу, с которой приходилось считаться[288].

Юэчжи в бою. Изображение на Орлатской пластине, I–IV вв. Узбекистан

Китайцы, совершившие героический поход длиной в три с лишним тысячи километров, жадно скупали лошадей на замену животным, которых они лишились во время путешествия. Кроме того, чтобы закрепить за собой только что завоеванный Таримский бассейн, Ли оставил там гарнизон, которому тоже регулярно требовались новые лошади. Элитных коней, однако, отправляли в Чанъань по следам потеющих кровью лошадей. И снова Чанъань с восторгом приветствовал их прибытие:

Небесные лошади приходят от [юэчжей].

Их спины полосаты, как у тигров, их кости словно крылья дракона[289].

Получив от Китая заверения в поддержке на случай, если хунну захотят отомстить, юэчжи продолжали поставлять лошадей своим новым союзникам, становясь все богаче и могущественнее. На основе этого союза сложились в итоге афганский народ и его исконное занятие – международная торговля лошадьми.

Индийские царства по ту сторону Памира скупали лошадей с неменьшей охотой, десятками тысяч ежегодно – столько же или даже больше, чем приобретала Хань. Более того, в отличие от империи Хань, которая однажды разгромила армию юэчжей в краткий период разногласий, в Индии не было государства-гегемона, что открывало перед предприимчивыми коневодами самые широкие возможности для набегов, захвата власти и для торговли[290].

Скифы давно уже мигрировали через Памир в Гилгит и Балтистан, а затем и дальше на юг, в Кашмир и Пенджаб. На петроглифах II и I вв. до н. э., обнаруженных вдоль Каракорумского пути, который соединяет Центральную Азию и Индийский субконтинент и проходит по территории современного Кашмира, изображены жители Центральной Азии, одетые в характерные кафтаны и сапоги и ведущие лошадей через перевал. В этих местах они основывали небольшие индо-скифские царства и постоянно конфликтовали со своими индийскими соседями с юга, о чем нам рассказывает эпос о Рагху. В мирные времена они продавали индийцам лошадей.

Как и у китайских, у индийских правителей не было другого выбора, кроме как приобретать лошадей у тех самых пограничных племен, которые им угрожали. С 322 по 185 г. до н. э. Афганистан был под властью могущественных Маурьев, которые монополизировали закупки лошадей у скифов, но к началу I в. до н. э. этой династии и след простыл. Именно тогда один из вождей юэчжей, известный как кушанский ябгу, решил переправиться через Памир – ворота в Индию. На его территории существовали мелкие индо-скифские царства, и кушанский ябгу понял, что, если ему удастся объединить индо-скифов и другие народы Центральной Азии и Афганистана в единое государство, он сможет подмять под себя торговлю лошадьми в Индии – так же как его старые соперники хунну монополизировали торговлю с китайской империей Хань.

Кушанские правители, действуя по методичке хунну, объединили коневодов от Таримского бассейна и китайской границы до Пенджаба и Кашмира. Они стали первыми в истории Индии, кто построил на торговле лошадьми огромную империю. Владея знаменитыми пастбищами Ферганы, Балха и Пенджаба, они держали под своим контролем торговлю с Индией, снабжали лошадьми Китай и воевали с иранцами, чтобы не пустить на рынок ни их, ни их превосходных коней[291].

Размах, с которым вели торговлю кушанцы, впечатляет. Со своего капитанского мостика в Гиндукуше они могли поворачивать этот корабль в любом направлении. Их владения лежали на пересечении трех великих цивилизаций – китайской, индийской и иранской – и двух крупнейших рынков лошадей. Зимние столицы кушанов располагались на равнинах Пешавара (современный Пакистан) и в Балхе (Афганистан), на противоположных склонах Гиндукуша. Летом они мигрировали в прохладную Бамианскую долину, где впоследствии были высечены в камне две гигантские статуи Будды: одна 55 м высотой, другая 37 м[292].

Конный путь

Суровые кушаны стали восторженными приверженцами буддизма. И даже религию они переняли в своей неповторимой степной манере. Однажды какие-то кушанские всадники похитили известного индийского поэта. Когда они везли его на север, пленник начал петь лошадям песню. Это была песня о том, как Будда, принц Гаутама, сбежал из своего дворца на коне по имени Кантака и ускакал в лес. Там он отрекся от своей прошлой жизни и попрощался с Кантакой. Конь не вынес разлуки с хозяином и умер от разрыва сердца, но потом возродился в человеческом обличье и стал учеником Будды. Когда поэт закончил декламировать, лошади кушанов прямо у них на глазах, достигнув просветления, превратились в Будд. Кушаны прозвали поэта Асвагхоша, то есть «заклинатель лошадей»[293]. Его стихи, написанные на санскрите, были найдены далеко на севере, в Турфане, в Таримском бассейне, и попали они туда, без всякого сомнения, в кушанских караванах.

Правдива эта легенда или нет, но буддизм быстро распространился среди кушанов и их торговых партнеров. Буддизм, с его устоявшимся писанием и относительно несложными богослужебными обрядами, оказался мобильнее религии брахманов и по кушанским торговым путям легко проник в Центральную Азию и Китай. Храм Белой лошади в Лояне, столице поздней империи Хань, был возведен в честь кушанской лошади, которая привезла в Китай буддистские сутры[294].

При всем том влиянии, какое кушаны оказали на мировую религию, до начала ХХ в., когда археологи начали каталогизировать и изучать их изящную эллинистическую резьбу по серому сланцу – наследие их культурного смешения с потомками жителей восточных колоний Александра Великого, мы очень мало знали об этом народе. Будда на выполненных кушанами изображениях одет в искусно задрапированные ткани – то ли индийское дхоти, то ли греческий хитон, но если кушаны изображали самих себя, то только в одежде для верховой езды. Лишенная головы статуя их величайшего правителя, Канишки, предстает перед нами в кафтане, перепоясанном ремнем, и в высоких сапогах для верховой езды. Кажется, будто он вот-вот вскочит коню на спину. Другие правители этой династии гордо чеканили на монетах самих себя верхом на могучих конях: в левой руке поводья, а правая угрожающе опирается на колчан со стрелами – обязательную часть экипировки степного всадника. На фризе, в 1960-х гг. обнаруженном советскими археологами при раскопках Халчаяна в Узбекистане, изображены кушанские воины, очень похожие на казаков Нового времени в их мешковатых шароварах, широкополых черкесках и высоких сапогах[295]. Они то ли празднуют удачную охоту, то ли выпивают перед тем, как сесть в седло. Кушаны, хоть они и строили буддистские ступы и монастыри, никогда не отказывались от кочевого образа жизни; в течение года они мигрировали из долины Инда в Гиндукуш, а затем вниз к Оксу, все время перегоняя туда и обратно табуны лошадей для продажи на индийских и китайских рынках[296].

Заняв центральное место на азиатском конном рынке, кушаны внесли немалый вклад в эволюцию современной лошади. На богатых пастбищах с умеренным климатом, на родине потеющих кровью лошадей, кушаны могли выращивать животных более рослых, сильных и, соответственно, жадных до еды, чем те, на которых они ездили на родине предков, в Ганьсу. Спрос на крупных лошадей возник благодаря широкому использованию в бою конских доспехов[297]. Князья и цари гордились животными, которые могли высоко подымать ноги или опускаться на колени в тщательно продуманных хореографических постановках[298]. Разбойники и искатели приключений ценили стройных, поджарых коней, которые могли вмиг умчать их прочь от опасности. Другим покупателям, например буддийским монахам, отправляющимся в паломничество, требовались лошади, на которых было бы удобно сидеть, с крепкими копытами для поездок по горам и легко переносящие жажду во время путешествий по пустыням[299]. Каких-то из этих качеств можно добиться закаливанием: лошадь, приученная к горам или пустыням, приобретала необходимую выносливость. Но другие, такие как скорость и аллюр, казались загадочно врожденными, хотя и не всегда передавались от родителей потомству. Это наблюдение помогло коневодам эпохи кушанов вывести первые породы лошадей[300].

Одним из важнейших критериев для покупателей был окрас[301]; китайцам нравились серые в яблоках лошади, индийцы не хотели покупать пегих коней, считая эту масть несчастливой. Вырастив несколько поколений лошадей и не давая кровным линиям смешиваться, коневоды обнаружили, что нежелательные окрасы со временем исчезают. Желание получить предсказуемый окрас и подтолкнуло коневодов к выведению разных пород[302]. Высокопородные лошади, как правило, имели однородный окрас, за исключением белых отметин на морде и передних ногах. Для лошадей, которых разводили менее целенаправленно, как и для их диких сородичей, были характерны черные отметины[303]. Масть стала своего рода фирменным знаком и инструментом маркетинга: она позволяла надеяться, что жеребенок, похожий на своего известного отца или мать, унаследует и другие качества родителей. Вероятно, именно в этот период и сложилось представление о лошадиной красоте. Селекционный отбор закрепил педоморфизм – феномен, который наблюдается и у одомашненных собак, – сохранение милых младенческих черт у взрослого животного. Длинные ресницы, округлые щеки и вытянутые носы лошадей ахалтекинской, арабской и английской чистокровной породы – современные примеры этого физического типа, заметно контрастирующие с широкими и притупленными мордами монгольских низкорослых лошадок. Степные селекционеры, так же как производители автомобилей в наши дни, создавали стили, которые ассоциировались у покупателей с желательными чертами, даже если эти черты не служили никакой полезной цели. На самом деле благодаря плоской морде монгольской лошади удобнее щипать траву, чем ее длинноносому кузену-аристократу.

Руководствуясь практическими соображениями, кушаны разводили лошадей и для комфортной езды. Иноходь, аллюр, двигаться которым умеют не все лошади, – привлекательная черта, которую коневоды той эпохи смогли сохранить, закрепив единичную случайную мутацию[304]. Смелость, полезная на охоте, на скачках (которые в те времена были скорее контактным видом спорта) и на войне, также требовала селекции.

Повышенное внимание к желательным признакам заставило древних селекционеров пускать в разведение только лучших жеребцов, что снизило разнообразие мужских Y-хромосом по сравнению с той их изменчивостью, что была обнаружена при изучении лошадей из ранних захоронений скифов и хунну. Исследования ДНК показывают, что в кушанский период лошадь начала обретать свои современные черты[305]. Поскольку в то время кушаны разводили лошадей для всей Азии, современные гаплоидные группы лошадей восходят как раз к кушанским. Но до последнего времени, когда были открыты гены, отвечающие за конкретные черты, селекция оставалась искусством, а не наукой[306]. Само отсутствие предсказуемости вносило элемент неожиданности во внешний облик и рабочие характеристики незаурядных лошадей.

Успех кушанского бизнеса по разведению лошадей вызывал зависть у иранцев. После долгих попыток иранцы все-таки разгромили суровых кушанов, последний правитель которых сгинул через 500 лет после их бегства из Китая. Однако о кушанах не забыли. Арабский историк Аль-Масуди, живший в Х в., называл кушанских царей «вторыми великими знатоками лошадей», а величайшими он считал тюркских каганов, которые правили степью через 100 лет после кушанов. Арабский географ конца XII – начала XIII в. Якут аль-Хамави отмечал, что кушаны были непревзойденными знатоками небесных лошадей драконьей породы. Слава этих коневодов была столь велика, что арабские ученые помнили о кушанах спустя столетия после их исчезновения[307]. Источники на санскрите называют коневодов, живших к северо-востоку от Индии, ашвакаш, что, собственно, и означает «знатоки лошадей». Это по крайней мере одна из возможных этимологий этнонима «афганец», и, по общему мнению, современные афганцы, тоже сыгравшие огромную роль в истории Индии и как продавцы лошадей, и как завоеватели, являются потомками кушанов[308], наследие которых веками сохранялось в караванах, пересекавших Азию.