Главный журнал первой русской эмиграции «Современные записки» начал выходить в 1920 году в Париже. Первый номер «литературного и общественно-политического журнала» датировался ноябрем 1920 года – временем исхода русской армии из Крыма. Указание на символическое пересечение времени и места, как правило, есть признак дурного вкуса, но в нашем случае без него не обойтись. Журнал открывался редакционным обращением:

«“Современные Записки” посвящены прежде всего интересам русской культуры. Нашему журналу суждено выходить в особо тяжких для русской общественности условиях: в самой России свободному, независимому слову нет места, а здесь, на чужбине, сосредоточено большое количество культурных сил, насильственно оторванных от своего народа, от умственного служения ему. Это обстоятельство делает особенно ответственным положение единственного сейчас большого русского ежемесячника за границей. “Современные Записки” открывают поэтому широко свои страницы, – устраняя вопрос о принадлежности авторов к той или иной политической группировке, – для всего, что в области ли художественного творчества, научного исследования и искания общественного идеала представляет объективную ценность с точки зрения русской культуры. Редакция полагает, что границы свободы суждения авторов должны быть особенно широки теперь, когда нет ни одной идеологии, которая не нуждалась бы в критической проверке при свете совершающихся грозных мировых событий».

Симпатичные слова об отсутствии ценза в отношении политических взглядов авторов в следующем абзаце неожиданно оборачиваются развернутой политической программой, которой редакция намерена придерживаться в своей работе:

«Как журнал общественно-политический, “Современные Записки”, орган внепартийный, намерен проводить ту демократическую программу, которая, как итог русского освободительного движения XIX и начала XX века, была провозглашена и воспринята народами России в мартовские дни 1917 г. Единство России на основе федерации входящих в ее состав народов; Учредительное Собрание; республиканский образ правления; гарантии политических и гражданских свобод; всеобщее избирательное право в органы народного представительства и местного самоуправления; передача земли трудящимся на ней; всесторонняя охрана труда и его прав в промышленности, – таковы основные элементы программы, за которыми, по глубокому убеждению редакции, продолжает стоять подавляющее большинство населения России».

Понятно, слова о федерации, передаче земли «трудящимся» и охране труда появились не просто так. Кто же требовал сохранить дух мартовских дней? Редакционную коллегию составляли деятели из правого крыла эсеров – Николай Авксентьев, Илья Фондаминский (Бунаков), Марк Вишняк, Александр Гуковский, Вадим Руднев. У них всех за спиной – многолетняя активная политическая жизнь разной степени неуспешности и провалов. Например, Авксентьев входил в состав «Комитета спасения Родины и революции», созданного буквально в часы штурма Зимнего дворца. Разгон Учредительного собрания оставил без работы, точнее, трибуны, Илью Исидоровича Фондаминского, который бы прошел в парламент от Черноморского флота. Странное место выборов объясняется тем, что еще решением Временного правительства Фондаминский был назначен комиссаром Черноморского флота. Среди товарищей Фондаминский считался невероятным златоустом и шармёром. Сам Илья Исидорович вполне разделял это мнение. Василий Яновский вспоминает:

«Мы слушали Фондаминского с улыбкою. Когда раз перед ответственным выступлением я посоветовал ему говорить покороче и отнюдь не больше сорока минут, он искренне удивился:

– Мне случалось говорить подряд четыре часа, и тоже все слушали, – застенчиво похвалялся он».

Нетерпеливый матрос Железняк обрек на безработицу и Вадима Руднева, также избранного в члены Учредительного собрания. До того Руднев в бытность Керенского у власти успел побывать городским главой Москвы.

И Марк Вениаминович Вишняк не избежал депутатства, отслужив перед этим в Исполкоме Всероссийского совета крестьянских депутатов и Всероссийском демократическом совете – предтече того самого Учредительного собрания. Оттуда Вишняк перешел в «Союз возрождения России», где мог встретиться и с Авксентьевым, и Фондаминским, входившим в число учредителей организации. Естественно, что одно из требования СВР – немедленный созыв Учредительного собрания. Иванов насмешливо и скептически относился к революционному прошлому Марка Вениаминовича и его партайгеноссе. Из письма Владимиру Маркову от 22 июня 1956 года:

«Ну что Вишняк – “эссеровская весна в разгаре, Соловейчики так и заливаются, Вишняк в цвету”… И как же ему не вступаться за “оскорбление общественности” на то он и Вишняк – секретарь учредительного собрания и пр. и пр.».

О славном прошлом секретаря Учредительного собрания вспоминает поэт в письме от 9 августа того же года, рассказывая о том, как он прервал свою публикацию «Третьего Рима» в журнале:

«Был скандал в “Совр. Записках”, потом Вишняк успокоился – ведь речь не шла об Учредительном Собрании».

Самым большим опытом журналистской работы обладал старший по возрасту Александр Гуковский, стоявший у истоков партии эсеров. В свое время он успел поработать еще в «Русском богатстве», которое в девяностые годы полемизировало с первыми русскими марксистами. Так что претензии к большевикам у основателей журнала имелись солидные. Только на этот раз они вырастали не из теоретических споров.

Собственно сам журнал мыслился, прежде всего, как средство коллективной партийной пропаганды. Деньги для реализации проекта добыл Керенский, обратившись за помощью к Томасу Масарику – президенту Чехословацкой республики. То, что хозяйственные чехи выделили определенную сумму именно эсерам, объясняется своего рода «исторической благодарностью». Именно эсеровский Комуч (Комитет членов Учредительного собрания) придал внешние черты законности невиданному по размаху ограблению русских областей, захваченных чешскими легионерами. Газета «Дело России» писала в 1920 году:

«Уйдя в тыл, чехи стянули туда огромные запасы награбленного русского имущества. Добыча чехов поражала не только своим количеством, но и разнообразием. Чего только не было у чехов. Склады их ломились от огромного количества русского обмундирования, вооружения, сукна, продовольственных запасов и обуви. Не довольствуясь реквизицией казенных складов и казенного имущества, чехи стали забирать все, что попадало под руку… Металлы, разного рода сырье, ценные машины, породистые лошади объявлялись чехами военной добычей. Одних медикаментов ими было забрано на сумму свыше трех миллионов золотых рублей, резины на 40 миллионов рублей, из Тюменского округа вывезено огромное количество меди и т. д. Чехи не постеснялись объявить своим призом даже библиотеку и лабораторию Пермского университета… По самому скромному подсчету эта своеобразная контрибуция обошлась русскому народу во многие сотни миллионов рублей…»

Именно эсеры – «борцы за дело народа» официально передали чехам 750 ящиков с серебряными монетами. Кроме того, легионеры похитили 13 ящиков с золотом из колчаковского «золотого эшелона» на железнодорожной станции с символическим названием Тырит. До сих пор история с золотом Колчака полностью не прояснена, но один факт снимает много вопросов. Чешские легионеры в 1919 году основали Легио-банк. Еще раз. Военнопленные основывают банк. Думаю, что в истории подобного случая больше не было.

Полученные от благодарного чехословацкого народа средства было решено вложить в прессу – в газету «Воля России» и в безымянный, но хороший журнал.

Вскоре политические взгляды соратников помогли найти и название для журнала. Тихон Иванович Полнер – деятель народнического движения и биограф Льва Толстого – еще в относительно давние времена считал: и народ, и автора «Войны и мира» необходимо спасать. Народ – от гнета самодержавия, графа Толстого – от равнодушия родных и близких. Его книга «Лев Толстой и его жена. История одной любви» написана так, что читатель должен был проникнуться глубокой ненавистью к Софье Андреевне, «душевная грубость» которой не позволила ей понять своего гениального мужа. Автор разрешает себе воссоздавать чувства и эмоции Льва Николаевича:

«В третьем часу ночи на 28 октября Толстой проснулся. Как и в прежние ночи, слышны были звуки отворяемых дверей и осторожных шагов. Он взглянул в сторону своего кабинета. Там был яркий свет. Слышалось шуршание. Он понял, что Софья Андреевна роется в его бумагах, разыскивая что-то. Накануне она просила, требовала, чтобы он не запирал дверей. Ее обе двери всегда открыты, так что малейшее движение мужа слышно ей. И днем и ночью все его движения, слова должны быть известны ей и быть под ее контролем… Опять шаги, осторожное отпирание двери из кабинета, и она проходит. Неудержимое отвращение, возмущение овладевают им. Он чувствует что-то недолжное, постыдное в своем положении…»

Закономерен финал книги:

«Отзывы ее о последних десятилетиях жизни ее гениального мужа не всегда отличались доброжелательством.

Помолчав, она неизменно прибавляла:

– Да, сорок восемь лет прожила я со Львом Николаевичем, а так и не узнала, что он за человек».

Недюжинная фантазия и эрудиция Полнера пришли на помощь создателям журнала. Название явилось результатом постмодернистской компиляции. «Современные» отсылали читателя к заветному для каждого демократа журналу «Современник» Некрасова и Чернышевского. «Записки» в свою очередь – к милым для народнического сердца «Отечественным запискам» эпохи Николая Константиновича Михайловского.

Любопытные воспоминания о работе в «Современных записках», написанные уже после Второй мировой войны, оставил Марк Вишняк:

«Предстояло оформить задачи “Современных Записок” и публично заявить о том, к чему они стремятся – наметить “программу” или “направление”. Проект такого заявления вызвался составить Руднев, прежде не проявлявший особой склонности к литературной работе. Его предложение было неожиданным. Неожиданным было и то, как хорошо он справился с задачей. После тщательного обсуждения и немногочисленных поправок намеченный им проект был единодушно одобрен. И первая книжка “Современных Записок” открывается двухстраничным заявлением “От Редакции”, которое, на мой взгляд, и сейчас, через 37 лет, выдерживает испытание временем».

Судя по мемуарам, компаньоны все же испытывали некоторое сомнение в своих издательских способностях. Ощущался определенный недостаток практического опыта. Вишняк с товарищами успокоили себя ясным и простым аргументом:

«Когда ставшие революционерами волею самодержавной власти оказались, волею большевистской диктатуры, в эмиграции – вне возможности заниматься активной политикой, – они устремились к тому, к чему влекли их образование и духовные интересы: к столу, перу, книге и письму».

«Рука к перу, перо к бумаге». Главная политическая задача журнала была определена – объяснить граду и миру причину краха демократической России и уверить читателя в неизбежности ее духовного возрождения. Но «Современные записки» создавались как «толстый» журнал, поэтому в нем, кроме публицистики, должна была быть и литературная составляющая. Заведовать «художественной» частью редакторы предложили Марку Алданову. Нужно оценить степень терпимости Вишняка и его товарищей. Дело в том, что Алданов по своим взглядам принадлежал к партии народных социалистов – энесам. Проблема разрешилась сама собой:

«Он вежливо отклонил предложение: сочувствуя делу, он все же предпочитал подождать и посмотреть, что из эс-эровского начинания получится, – какова будет “физиономия” журнала».

Проблему заполнения «литературной части» Алданов тем не менее помог решить. До того он редактировал журнал «Грядущая Россия», жизнь которого ограничилась всего двумя номерами. В «Грядущей России» печатались первые главы «Хождения по мукам» Алексея Николаевича Толстого. Алданов обратил внимание редакторов на роман. С Толстым связался Фондаминский и убедил писателя дать продолжение книги в новый журнал. Понятно, что подобный вариант – роман без начала – мог вызвать вопросы. Основатели журнала нашли по-своему изящный выход из ситуации. В конце первого номера они поместили приложение – более восьмидесяти страниц с первыми главами романа. То есть журнал открывался продолжением романа, начало которого находилось в конце выпуска.

В первом номере можно было также прочитать стихотворение Бальмонта и его «Мысли о творчестве». Если учитывать патологическую литературную производительность Бальмонта, то он был представлен в журнале в минимальном объеме. Кроме него поэтический раздел «Современных записок» пополнили Марина Цветаева, Наталья Крандиевская (жена Алексея Толстого) и Амари (Михаил Цетлин). Публицистическую часть редакторы взяли на себя. В знак благодарности дали высказаться Полнеру, напечатав его мемуарный текст «О Толстом. (Клочки воспоминаний)». Вишняк впоследствии писал:

«Обслужить общественно-политический отдел было в известном смысле тоже нетрудно, поскольку каждый из нас был к этим вопросам так или иначе причастен.

Мы получили разное образование: Авксентьев и Фондаминский изучали философию, Руднев медицину, Гуковский и я – право. Но всю сознательную жизнь все мы одинаково интересовались главным образом общественнополитическими делами и проблемами. Ни один из нас не был профессиональным журналистом. Но каждый, если не считать Руднева и Фондаминского, в большей или меньшей мере участвовал в периодической печати. И в “Современных Записках” мы писали на разные темы – экономические, правовые, философские, религиозные, не избегая и отвлеченных размышлений, – но они всегда бывали связаны с политикой».

Несмотря на объективные трудности, журнал выжил. Правда, заявленная периодичность – ежемесячный выход – была сорвана практически сразу. После ноябрьского номера вышел декабрьский, а далее график поплыл: третий номер появился в конце февраля 1921 года. Журнал издавался по «мере возможности». Это привело к тому, что «обслуживание общественно- политического отдела» потеряло свою актуальность. Журнал выходил «рывками» и добирался до своих читателей, живущих в разных странах и на разных материках, тогда, когда «актуальные» комментарии могли представлять интерес уже чисто исторический.

Редакторы пытались компенсировать сокращение числа номеров увеличением объема каждого отдельного выпуска. Если первые номера «ограничивались» тремястами с небольшим страницами, то в конце двадцатых годов количество страниц увеличилось до пятисот пятидесяти. Насытить подобную площадь качественной публицистикой было невозможно. Приходилось брать «чистую литературу». С ее отбором существовала проблема. После отказа Алданова долгое время вакансия главы литературно-художественного отдела оставалась открытой. Как всегда, на помощь пришли личные связи. Илья Фондаминский предложил на должность своего хорошего знакомого – Федора Степуна. Дополнительным стимулом к принятию кандидатуры философа послужила умеренность его денежных запросов. Вишняк вспоминает:

«За сравнительно скромное вознаграждение Степун, оставаясь в Дрездене, где он получил кафедру социологии, стал нашим консультантом и экспертом по всем вопросам художественной литературы».

Естественно, что, находясь в Германии, Степун в большей части своих отзывов исходил из собственных предпочтений или даже капризов. Расстояние не давало надавить на него всем здоровым эсеровским коллективом. Вишняк с едва заметным раздражением, замаскированным признанием литературного таланта Степуна, пишет:

«И “заключения”, которые заведующий литературно-художественным отделом давал по всем посылавшимся ему рукописям, были всегда подробно аргументированы, живы, часто блестящи. К мнению и отзывам Степуна редакция всегда прислушивалась внимательно, принимала их к руководству и чаще всего к исполнению. Но иногда мы с ним не соглашались, а то и расходились. Безоговорочную поддержку Степун неизменно встречал лишь со стороны Фондаминского, который пасовал перед блеском и дарованием Степуна.

Приходится, однако, признать, что и Степуну не удалось организовать или поставить литературно- художественный отдел, который продолжал жить своей жизнью, – может быть потому, что его руководитель был географически отдален от редакции и журнала».

«Отдельность» литературной части «Современных записок» позволяла печатать в журнале прозу и поэзию, не всегда отвечающую заветам Михайловского или Иванова-Разумника. Некоторая «расхлябанность» публицистики, отступление от «принципов» объяснялись и трагическим событием – добровольным уходом из жизни Гуковского. Об этом его коллеги не любили вспоминать, предпочитая расплывчатые формулировки в духе подцензурных советских мемуаристов советской эпохи. Из воспоминаний Вишняка:

«Он вовсе перестал писать в журнале и вскоре – летом 24-го года – занемог. Врачебное наблюдение и уход как будто восстановили его душевное равновесие, и месяца через три по выходе из лечебницы он приступил к исполнению своих обязанностей в “Современных Записках”».

За словом «занемог» скрывается тяжелое психическое заболевание Гуковского. Кризис можно проследить по письмам Александра Исаевича деловым партнерам «Современных записок» и своим друзьям по журналу. Один из страшных символов болезни – фантомное представление о том, что он, Гуковский, написал большую статью «Русский бунт», обнародование которой непременно приведет к свержению большевиков. В письмах Гуковского – пугающее сочетание света и тени: в рассуждения о текущей журнальной жизни встраиваются пассажи о несуществующей статье, которую автор видел в качестве бесплатного приложения к журналу. Гуковский высчитывает положенный ему гонорар, пишет о способах распространения его текста, твердит о необходимости рекламы, оговаривает тираж…

Соредакторы пребывали в растерянности. Фондаминский пишет 7 июня 1924 года письмо Бунину, в котором не без литературного изящества рисует непростую картину:

«Я все еще поглощен заботами о Гуковском. Беда: он достаточно ненормален, чтобы сделать жизнь невозможной окружающим, и недостаточно ненормален, чтобы насильственно заключить его в “лечебницу”; и не поддается убеждениям переехать в санаторий».

В итоге коллеги помещают Александра Исаевича в психиатрическую клинику. Там больному становится лучше, и он пытается вернуться к привычной работе. Но Вишняк, Фондаминский и Руднев ограничивают товарища в возможности реально участвовать в подготовке очередного номера. Фондаминский пишет внутриредакционное циркулярное письмо, в котором достаточно жестко формулирует:

«Очень прошу вас не приходить в отчаяние от истории с А. И. <Гуковским>. Это трагедия не наша, а его – и с этим ему придется еще долго считаться».

Все закончилось достаточно быстро. 17 января 1925 года Гуковский покончил жизнь самоубийством. Его предсмертная записка вновь напоминает об относительности границы между нормой и безумием. Начинается она с объяснения необходимости ухода из жизни:

«Детям моим

Мои дорог<ие> и родные,

пишу вам в сам<ую> посл<еднюю> минуту и потому с больш<им> уже трудом. Перенесенн<ая> душ<евная> бол<езнь> оконч<ательно> подорвала мои силы. Я в здрав<ом> уме, но недавнее возбужд<ение> сменилось тяжкой подавл<енностью> духа. Жизнь я прожил честную, но бесконеч<но> незадачливую, и мне не за что ухватиться, чтобы длить ее. Не стало упругости, пала вера в себя, осталось одно уважение к себе, одна гордость, но нет охоты бороться, но нет силы жить. – Прошу вас, не теряйте из виду др<уг> друга, не охладев<айте> друг к другу. При нынешн<ем> всеобщ<ем> развале так легко затеряться в мире и оказаться одиноким.

Уж очень я разбрасывался и потому был еще менее производителен, чем мог бы быть. Правда, и сама жизнь немало кидала меня из стор<оны> в стор<ону>. У кажд<ого> из вас есть свое любимое дело единственное – искусство, наука. Мое утешение в мысли, что вы будете счаст<лив>ее меня».

Постскриптум письма написан без сокращений. Гуковский обращается к сыну по поводу своего брата:

«Ты, милый Миша, перешли это письмо Жене или перепиши, как захочешь. И вот еще к тебе большая просьба. Узнай, нельзя ли переслать ему мою синюю лампу с рефлектором, ведь это не предмет роскоши, а лечебное средство, – и если только малейшая есть возможность, перешли. Там этого нет – он писал – а его совсем калечит ишиас, а это прекрасное средство для излечения».

Как бы там ни было, жизнь «Современных записок» продолжалась. Несмотря на эклектичность взглядов, да и просто непонимание того, что есть литература, редакторы журнала выстроили иерархию авторов, которая в целом отражала «объективный», то есть доэмигрантский расклад в писательском мире. Показатель того – система оплаты авторов. Самая низкая гонорарная ставка – 200 франков за печатный лист полагалась за написание публицистических текстов. Проза оценивалась в 300 франков за лист. Но это была проза обычных сочинителей. К элите относились писатели, составившие себя имя в России: Шмелев, Зайцев, Мережковский. Им выплачивали 400 франков. На вершине писательской лестницы находился Иван Алексеевич Бунин. Ему платили 600 франков за лист. В отношении «классиков» были возможны колебания в сторону увеличения гонораров. Диковатой представляется ситуация с публикацией романа Мережковского под рабочим названием «Ахенатон». Фондаминский пишет своим коллегам 25 ноября 1925 года:

«Мережковский хочет по приезде в Париж (28го декабря) прочесть вам отрывки из романа, ибо первые две части еще не переписаны. Вы не возражайте – если же захотите прочесть весь роман, попросите, чтобы скорей переписал. Роман заключает 16–18 листов (18 это максимум). Условия. 1. 500 фр. за лист. 2. Печатается со следующей книжки (это я настоял – боялся, что переводы и печатание по-французски нас очень свяжет). 3. Уплатить до 18го января возможно больше – приблизительно около 5000 фр. (оговорка, если получим деньги). 4. Остальное – в начале следующего года или, если не можем, перевести остаток долга в твердую валюту (М[ережковский] боится, что франк совсем упадет). Вообще, если у нас будет задержка в деньгах, то трудности легко можно будет уладить, переведя наш долг в твердую валюту, что я считаю справедливым (эту комбинацию предложил я сам, ибо М[ережковский] настаивал, чтобы гонорар весь уплатили теперь же; поняв, что это определяется опасением падения франка, я сделал это предложение, успокоившее его). Вообще М[ережковский] в мирном и дружелюбном настроении, и говорить с ним вам будет легко. Если же вы предпочтете, то сваливайте все переговоры об условиях на меня».

Как того и хотел Илья Исидорович, первая часть романа Мережковского появилась в № 27 «Современных записок». Публикация творения заняла шесть выпусков и завершилась в 1932 году.

Естественно, что подобный перерасход средств – сумма, запрошенная духовидцем и мистиком Мережковским, в пять раз превышала обычную прозаическую ставку – требовал компенсации. Экономия могла идти только по линии жесткого ограничения финансовых притязаний менее значимых талантов. К последним, например, относился Марк Алданов. Отмечу, что писатель печатал в журнале не только свою историческую прозу, но и рецензии, которые оплачивались по минимальной ставке. При этом романы и повести Алданова имели большой читательский успех. Только в 1926 году автор «Чертова моста» сумел не без усилий пробить повышение гонорара до 400 «классических» франков.

Нормальный подход диктовал необходимость открыть страницы журнала для молодого поколения, хотя бы потому, что на молодежи можно было существенно экономить, выплачивая начинающим прозаикам и поэтам минимальный гонорар. Благодаря такому незамысловатому ходу появлялась возможность увеличить денежное довольствие классикам. Тем не менее, несмотря на солидный объем и известное равнодушие редакторов к художественной части журнала, пробиться на страницы «Современных записок» молодым авторам было непросто. Литературная «поросль» Вишняка и его команду не любила. Василий Яновский вспоминает в «Полях Елисейских»:

«Весною я вдруг, манкируя экзаменами, начал писать рассказ о дьяволе, формально о шахматах. Отправил свое произведение в “Современные записки” и тотчас уехал в Кальвадос, как мне чудилось, на вполне заслуженный отдых: плавание и велосипед до изнурения меня потом поддерживали всю зиму!

В августе я получил письмецо от аккуратнейшего В. В. Руднева вместе с моею, уже потерявшей девственную свежесть рукописью “Двойного нельсона”. Рассказ недостаточно хорош для “Современных записок”».

Руднев был честнейшим, милейшим, добрейшим русским интеллигентом, дворянином, земским врачом и эсером. Но он мало смыслил в искусстве. Литература для него только придаток к другим силам, ведущим борьбу с произволом. И этот честнейший зубр занимался редактированием единственного в эмиграции «толстого журнала». Из других редакторов только поэт М. Цетлин был на своем месте.

Вновь обращаемся к Яновскому:

«Несколько лет спустя мне удалось поместить этот рассказ в “Русские записки”. Тогда Ходасевич при памятных для меня обстоятельствах пригласил меня к себе для беседы. Он относился серьезно к своим обязанностям критика и считал нужным выяснить некоторые темные места, прежде чем писать статью для “Возрождения”. Узнав, что “Современные записки” мне когда-то вернули “Двойной нельсон”, он пришел в бешенство.

– Ну, зачем они берутся не за свое дело? Ну, зачем они берутся не за свое дело! – повторял он с отвращением».

Нужно отдать должное Владиславу Фелициановичу Ходасевичу. Мнением своим он делился не только приватно, но и публично. Вот его отрывок из его колонки «Книги и люди», которую он вел в «Возрождении»:

«Я совсем не хочу сказать, что “Современные записки” в литературном смысле реакционны или такими хотят быть. Но они издаются не писателями, а политическими деятелями, для которых литература в журнале не цель, а средство, не основная задача, а “культурная надстройка”. Кровного литературного интереса у них нет, как, впрочем, его не было и у подавляющего большинства российских толстых журналов, испокон веков почему-то руководимых политиками, общественными деятелями, критиками с “социальным” уклоном, а не художниками слова. Надо отдать справедливость “Современным запискам” – они искренно стараются “следить” за литературными явлениями и “не отставать” от литературной жизни. Но – они “следят” и “не отстают”, а не ведут и не делают. Поэтому и литература в них отражается, а не делается».

Текст написан в 1934 году, но проблемы возникли задолго до публикации заметки. Массовая эмиграция русских писателей первого и второго ряда привела к вполне объяснимому эффекту. «Классики» считали, что они должны занимать такое же положение в материальном и медийном измерении, какое было у «мастодонтов» в России. Младшее поколение должно учиться у них, покупать их книги, восхищаться ими, сочинять им письма с вопросами, конспектировать ответы и постепенно, шаг за шагом «входить в литературу». Нетерпение молодежи воспринималось как блажь юности, которую нужно осадить. Из письма Алданова жене Бунина от 17 ноября 1928 года:

«Я недавно на 3 примерах убедился, какой злобой мы все окружены в среде молодых (и даже не очень молодых) писателей, различных новых и не-новых толков. Делается это под видом “не-признания” или требования “нового слова”, а на самом деле здесь прежде всего озлобление против людей, которых рады печатать, которым готовы платить журналы, газеты, издательства. Там серьезно убеждены, что мы купаемся в шампанском. Очень это тяжело. Воображаю, как нас всех будет поносить “чуткая молодежь”, когда доберется до всяких мест и редакций! Я, правда, надеюсь к тому времени уже откланяться…»

Куда более энергично и менее элегически высказался Илья Сургучёв в письме Борису Лазаревскому от 10 мая 1925 года. В нем он хвалит Куприна за его вдумчивую, неторопливую работу над известным нам сценарием «My star», который Сургучёв опрометчиво называет «отличной пьесой»:

«Как это не похоже на “молодую поросль”, которая и писать торопится, и печататься спешит, а ни <…>, в общем, не выходит, кроме горделивых автобиографий, в которых автора отовсюду выгоняли: удел высоких душ!»

Показательна семантика отношения «зубров» к молодому поколению писателей. В переписке редакторов «Современных записок» их ласково-пренебрежительно называли «маленькими». Куда откровеннее Гиппиус: у этой дамы они – «эмбрионы». Почему-то никто из «стариков» не задумывался о том, что многие из этих «маленьких эмбрионов» прошли испытание гражданской войной – опыт, существенно отличающийся от заседаний в Религиозно-философском обществе или участия в дискуссиях о природе дионисийского начала Ницше на страницах «Аполлона».

Даже спустя десятилетия, когда стал понятен исторический проигрыш, старшее поколение не желало признаваться в ошибках. Характерно суждение Глеба Струве в «Русской литературе в изгнании»:

«Молодым писателям, если они хотели оставаться в русской литературе, нечего было и думать о существовании на литературные заработки. Переводили их редко. Приходилось зарабатывать каким-то другим трудом, физическим или конторским, редко способствовавшим творческой работе, хотя и дававшим какой-то новый жизненный опыт, или уходить в литературу той страны, где они жили, что некоторые и делали, или же влачить полуголодное богемное существование. И все-таки материальному фактору едва ли следует придавать решающее значение. Не забудем о тягостях, с которыми чуть не до самого конца приходилось бороться Достоевскому».

Перед нами типичное ритуальное высказывание с непонятно зачем пристегнутым Федором Михайловичем. С таким же эффектом можно было копнуть глубже и воззвать к теням Радищева или протопопа Аввакума. Проблема в том, что «материальный фактор» и сам по себе, и как знак иерархического, символического распределения свидетельствовал о явном непонимании разницы между «до» и «после». Существование в эмиграции требовало максимально быстрого «сшивания» поколений. Только при таком условии можно говорить о передаче «заветов отцов». Но мысль о необходимости «подвинуться» просто не приходила в сознание как издателей, деятелей культурного движения, так и самих классиков.

О том, как жили и чему могли завидовать «молодые писатели», можно узнать в дошедших до нас источниках – дневниках и письмах. Одно из самых трагических свидетельств – обширный дневник Ирины Кнорринг. Кружным путем – через Турцию и Африку – семья поэтессы добралась до Франции. Ее отец – педагогический работник – устроился в Тургеневскую библиотеку. Время от времени в «Последних новостях» публиковали его статьи на музыкальные темы. Естественно, что денег семье не хватало. Подрабатывать приходилось и жене, и дочери. Так как квалификации у Ирины не было, то она вынуждена была заняться шитьем на дому – занятием, знакомым нам по романам Бальзака и Золя. Ее работодательница носила узнаваемую литературную фамилию. Вот запись из дневника Кнорринг за 10 июня 1925 года:

«Во вторник поехала к мадам Гофман. Проработала у нее весь день. Вышивала шелком уже тонкую работу. Хорошо, только медленно. Вечером она говорит: “Ну что же? Работы сейчас нет. Приходите в четверг, может, будет работа. Я уже заплачу тогда. Тогда поговорим, если хотите работать у меня”. Работы нет, я это знала».

Кроме того, Кнорринг берет вторую работу – вышивку сумок киевским швом. Работа была спешная, приходилось засиживаться далеко за полночь. При этом ее обманывали. Обманывала и первая заказчица, и вторая. Дневник от 30 июня того же года. Речь идет о мадам Гофман:

«Она сама очень симпатичная, но одно мне неприятно: все-таки она меня эксплуатирует. Ведь за первую неделю я получила всего 35 франков. Не знаю, с этой или с прошлой буду получать 60. Не много, но ведь ничего другого нет. Иногда бывает работа и Мамочке. Одна неделя была такая, что каждый день я вставала в 6 ½ и ложилась в час или в два».

Золушкин сюжет продолжается – «киевский шов» не приносит обещанных денег. Мадам Маслова оказывается таким же эксплуататором, как симпатичная мадам Гофман:

«Давая первую сумку, она мне сказала, что это какой-то особенный рисунок и она за него платит 30 фр<анков>, а при расчете дала 25. Мне было очень неприятно, но я убедила себя, что она просто забыла, что это особенный рисунок и т. д. И дома об этом не сказала».

Угнетает Кнорринг общее неблагополучие в семье. 5 ноября Ирина пишет:

«Разве не жалобно, напр<имер>, что Папа-Коля в метро снимает шляпу, так как всю ее моль проела. А я тоже перчатки ношу только на улице, а в метро и в поезде снимаю, неловко как-то, когда все пальцы вылезают».

Ситуация усугубилась, когда у Кнорринг обнаружили сахарный диабет. Запись от 9 июля 1927 года:

«День сегодня скверный. Весь день плачу. Просто сил нет, как хочется плакать. И как только я докопалась до причины, мне стало еще хуже. Никогда еще я не плакала из-за бедности. И вчера свое последнее платьишко залила в госпитале глюкозой. А из рваного шерстяного платья никак не выходит юбка. Это меня расстроило. Казалось, не из-за этого я плакала, но это было началом».

В следующем году Ирина знакомится с молодым поэтом Юрием Софиевым, за которого она и выходит замуж. После брака почти ничего не изменилось. Беременная Кнорринг опять сидит над шитьем, а у ее родителей вовсе нет работы:

Запись от 18 января 1929 года:

«Оба – Мамочка и Папа-Коля без работы. Голодают в самом полном смысле этого слова. В лучшем случае едят в день по селедке, да пьют чай без сахара. Юрий берет аванс, чтобы как-нибудь помочь им. Из моих 200 фр<анков>, которые я набрала месяц назад, столько работая и экономя, сегодня 84 фр<анка> заплатили в госпитале, поделились немножко с нашими – они хоть сахару и картошки купили. Купила им чаю, из еды себе. И осталось совсем немного. Ту неделю, или хоть половину, но как-нибудь вытянем, а там, хоть опять в госпиталь ложись».

В 1935 году Софиеву удалось устроиться мойщиком окон с недельным жалованьем в 200 франков. Съём двухкомнатной квартиры и уголь для домашней печи «Саламандра» обходились в 400 франков ежемесячно…

Борис Поплавский, целиком погруженный в литературу, отсёк себя от бытовой жизни как таковой. Осознанно «сев на шею» близким, он свел к минимуму свои расходы. Девушки, за которыми ухаживал Поплавский, без стеснения говорили об этом поэту, ограничивая его эротические поползновения. Из дневника Поплавского за 7 января 1928 года:

«Она упрекала меня:

– Из Вас ничего не выйдет, Вы не хотите работать.

– Кто-нибудь же должен так жить. О, я, мечтая и безнадежно улыбаясь туманам, я оправдан перед собою».

Отношение к деньгам прекрасно демонстрирует дневниковая заметка в те же январские дни:

«[Карина?] богатая, 200 франков в месяц карманных денег».

Двести франков представлялись поэту гигантской суммой. Ему оставалось только улыбаться туманам, возможным благодетелям и девушкам, способным оценить поэта по его стихам.

Почти повезло Антонину Ладинскому. Формально он принадлежал к младшему поколению, хотя был младше Георгия Иванова всего на три месяца. Участник гражданской войны, Ладинский всю жизнь страдал от последствий ранения в ногу. В Париже начинающему поэту удалось устроиться в самую популярную газету русской эмиграции «Последние новости». Там он числился «заведующим телефонным бюро редакции». Если перевести его должность на нормальный язык, то «заведующий» отвечал на телефонные звонки, а потом передавал информацию тому или иному сотруднику газеты. В просторечии это называется курьерской работой. По замечанию Юрия Терапиано, хорошо знавшего Ладинского, тот отличался «уверенностью в ценности своего творчества». Находясь на нижней ступени редакционной иерархии, Ладинский страдал от своего мизерабельного положения. Это хорошо заметно по его дневнику, наполненному жалобами, переходящими в откровенное нытье. Даже соратники по писательскому цеху, не отличающиеся повышенной эмпатией, проникались сочувствием к поэту. В 1955 году Василий Яновский пишет в статье, посвященной дискуссии о молодой эмигрантской литературе, следующее:

«Ладинский, – которого Вы называете вполне сложившимся писателем, – сидел в приемной “Последних новостей” по 48 часов в неделю: дежурный у телефона. В комнатушке не было окон: день и ночь горела электрическая лампа. Поминутно звонил телефон, и Ладинский совал хоботок, соединяя линии. Когда мне случалось завернуть туда по делу, то я сразу шалел: от искусственного света днем, от звонков и ложного оживления. Чтобы подогнать еще сотню франков в месяц, Ладинский иногда, тут же между делом, стучал на машинке очередной подвал переводного авантюрного романа. Так жил этот вполне сложившийся писатель».

Особенно угнетала «вполне сложившегося писателя» невозможность реализовать себя в интимной сфере. Если Поплавский сумел «взвинтить» свой дух и подняться до настоящей метафизики, что хорошо заметно по его дневникам, то Ладинский предпочитал размышлять о том, как здорово сходить на дансинг и попытаться завязать необязательные, но приятные отношения с симпатичной женщиной.

Для того чтобы хотя бы немного «приподняться», Ладинский в 1931 году записывается в масоны. Но и членство в ложе «Северная звезда» не открывает пути наверх. Осенью 1937 года в приступе отчаяния Ладинский обращается к Милюкову с просьбой о повышении:

«Написал Милюкову письмо. Старался доказать ему, что мне надо дать что-нибудь более приличное, чем место телефонного мальчика. Говорит, “конечно, вы правы, но как это осуществить?”».

Респектабельному главному редактору «Последних новостей» были глубоко чужды интересы и потребности окружающих его людей. Милюков, отравленный политикой, видел только «высшие сферы», считая себя игроком высшей лиги. Его инструменталистское отношение к сотрудникам и даже соратникам отмечали еще в период работы в кадетской «Речи». Ариадна Тыркова-Вильямс вспоминает:

«Раз с кривой усмешкой Гессен сказал мне:

– Знаете, что за человек Милюков? Вот мы годами работаем вместе, а если я буду ему не нужен, он будет каждый день проходить мимо моего дома и даже не спросит, жив я или умер?»

В утешение Иосифу Владимировичу следует сказать, что для Милюкова существовал класс людей, которых он даже не числил по разряду живущих. Шансов у Ладинского было немного. Многие, видя подобное «несоответствие» между амбициями и реальным положением дел, любили пошутить на эту болезненную для Ладинского тему. Злоязычный Адамович написал неплохой экспромт:

Одной из проблем для молодых авторов было отсутствие собственного журнала, в котором они могли бы печататься. И такой журнал появился в 1930 году. В его создании, жизни и гибели огромная роль принадлежит Георгию Иванову.