Судьба Зимнего дворца в 1837–1839 годах сочетает элементы дурного предчувствия опасности существования монархии и ощущения победы, которые ее укрепили. С одной стороны, пожар поднял неудобные вопросы: как это могло случиться и что это значит? Из-за восстания декабристов в самом начале своего правления, а также революционных событий в 1830 году в Европе Николай чутко относился к любым потенциальным поводам для народных волнений. Кто знает, с какой искры может начаться революция? С другой стороны, эта катастрофа подарила возможность показать узы, скрепляющие монархию и народ, продемонстрировать способность России собраться в одно целое. Быстрое восстановление дворца способствовало тому, что трагедия вскоре изгладилась из памяти.
Николай I переживал из‑за того, каким знамением может показаться народу случившийся пожар, о чем писала своему брату императрица Александра Федоровна. Царь якобы воскликнул: «Все это легко восстановить – нужны лишь деньги. Но позор, что его отмоет? Он останется». Императора буквально преследовал призрак пожара. В середине января, когда Зимний практически догорел, дым заметили в Эрмитаже. Император, вновь находившийся в тот вечер в театре, быстро примчался на место, но тревога оказалась ложной. Тем не менее, как утверждает один источник, Николай «ужасно рассердился» на главу Гофинтендантской конторы Щербинина и якобы хотел его арестовать, воскликнув: «Ты мне сжег дворец, сожжешь и Эрмитаж!» В дневниковой записи от 15 января современник писал: «Его величество так боится пожара, что, говорят, услыхав малейший запах дыма, встает с постели, чтобы удостовериться, в чем дело». Настроение государя улучшилось лишь с началом реконструкции и продолжающих поступать выражений народной преданности. С этой точки зрения можно понять стремление императора как можно скорее перестроить дворец и проследить, чтобы внешне он был неотличим от оригинала. Как замечает американский историк Ричард Хейвуд, единственно возможным решением было «устранить все следы катастрофы и позволить миру постепенно забыть, что она вообще стряслась».
О переживаниях Николая говорят его попытки прекратить обсуждения пожара. Как мы уже видели, «Северная пчела» и Вяземский, описывая катастрофу, задали лестный для монархии тон. В «Санкт-Петербургских ведомостях» тоже каждую неделю в течение нескольких месяцев писали о пожаре и реконструкции. Но двум текстам, написанным сразу после пожара – Жуковским на русском и Уваровым на французском, – не давали ход. «Пожар в Зимнем дворце» Жуковского, запланированный к выходу в первом выпуске «Современника» в 1838 году, император запретил с примечанием: «…Поелику довольно уже писано в публичных листках о сем несчастном событии». Заметка появилась в печати только полвека спустя. Текст Уварова «Письмо иностранному журналисту» не было опубликовано потому, что «уже появилась о том же» статья Вяземского (по крайней мере, так гласит примечание на рукописи). В каком-то смысле это правда: существующие тексты – как опубликованные, так и нет – практически ничем не различаются. Но они же указывают, что раз за разом привлекать внимание к бедствию было не в интересах Николая. Возможно, по тем же причинам официально так и не было объявлено, сколько человек погибли на пожаре. 22 декабря «Северная пчела» сообщила о тринадцати погибших; И. Корсунский предполагает, что их было больше. «Число утраченных жизней указывается по-разному», – докладывал посол Северо-Американских Соединенных Штатов Джордж Миффлин Даллас. Судя по всему, император не считал необходимым сообщать конкретные данные и вообще напоминать о жертвах. Это тоже можно рассматривать как часть кампании по нивелированию события в общественном сознании, а также, как предполагает Т. Д. Кузовкина, для сокращения разговоров о бессилии властей.
Многие упоминали о том, что дворец всем казался оплотом надежности. Как говорил Башуцкий:
Никто не хотел верить возможности подобного события, пламя не могло дерзко коснуться стен, на которых возлежат благословения величайшего народа и благословления всех народов.
Дворец был «неприкосновенным, как нам казалось». Гвардеец Колокольцев отмечал, что эта история «до того нас озадачила и поразила, что я, теперь, когда пишу эти строчки, по происшествии более 45 лет, меня при одном воспоминании того момента разбирает нервная дрожь». Такое здание, продолжал он,
такое великолепие, как Зимний дворец, обитель русского царя, сосредоточие всех надежд и упований одним днем разрушается и превращается в груду пепла. Так для меня это тогда казалось непостижимым.
«Пожар имеет в себе что-то революционное», – писал Герцен (немного в другом контексте). Не отражало ли разрушение дворца хрупкость самого царского строя? На это намекали даже его приверженцы, хоть и, пожалуй, бессознательно. Жуковский отмечал: «И вдруг это могущественное здание, со всем своим великолепием, исчезло в несколько часов, как бедная хижина». Вдруг и самодержавие, а то и сама Россия – всего лишь «бедная хижина», которая того гляди «исчезнет в несколько часов»? Если только что случилось невозможное, что теперь возможно? Башуцкий рассказывал, что еще долго после пожара «площадь с утра до вечера была наполнена толпами, в грустном раздумьи безмолвно смотревшими на величественный и печальный вид гигантского остова». Нам не известно, о чем они думали. Возможно, многие сочувствовали утрате императорской семьи. Но вдруг кто-то увидел в этом событии слабость и шаткость монархии? Американский посол Даллас с семьей подумали в начале пожара, что «мы в разгаре революции». О чем тут говорить, когда беда касается Помазанника Божьего?
Кое-кто предлагал религиозные толкования. Например, митрополит Филарет – по крайней мере, в частном порядке. Быть может, потрясенный тем удивительным совпадением, что он приехал из Москвы в Петербург вечером 17-го, когда только начался пожар, Филарет связывал его с рядом других недавних бедствий: землетрясением в Киеве, пожарами в Париже и Лондоне. Он писал другому священнику:
Не воздремала ли любовь наша? Не для пробуждения ли ее посылает Господь знамения грозные? <…> Заметили ль вы, что три страшные и многоубыточные пожара у трех народов разрушили то, что которому больше любезно: в Петербурге дворец, в Лондоне биржу, во Франции театр?
Филарет не мог не упомянуть о другом совпадении. Петербург, отмечал он, обезумел из‑за танцовщицы Мари Тальони, выступавшей в сезоне 1837/38 годов. «Говорят, в то самое время как она в театре бросалась в огонь, от которого должен был избавить ее бесстыдный языческий божок, – сделался пожар, истребивший дворец…» Как в таком совпадении не увидеть дурной знак?
Но и религия могла сыграть на руку Николаю I. Потребовав закончить реставрацию к Пасхе 1839 года, он соотнес идею воскресения Спасителя с воскрешением дворца. С этой точки зрения трагическое событие можно даже представить необходимым и неизбежным. Башуцкий отмечал: «Само соединение открытия дворца с торжеством Светлого Праздника заключает в себе нечто неизъяснимо радостное, исполненное роскошных надежд». Пожалуй, отчасти поэтому наблюдатели усмотрели в возвращении дворца именно чудо. «И это истинное чудо, едва непостижимое, – писал Башуцкий, – совершилось не волшебством, но действием слова, сказанного Государем, вполне постигшим свой народ». Колокольцев, оглядываясь назад, дивился: «Какие же чудеса в самом деле творились в те времена».
В целом этот опыт предоставил самодержавию блестящую возможность продемонстрировать и глубокую связь с народом, и умение его мобилизовать – тем самым воплотив то, что Кузовкина называет «утопической моделью самодержавной власти». Башуцкий подчеркивал солидарность царя и народа: «Уничтожая дом царя, разве не уничтожало безумное пламя дом каждого из его подданных?..» Прямо как в опере «Жизнь за царя», народ и правитель объединились в беде. Жуковский объявил: «И царь и его Россия с благоговением приняли новое испытание, ниспосланное им всемогущим Промыслом», – испытание, даровавшее «случай царю явить пред лицом народа своего покорность Божией власти», а народу – «с новою силою выразить любовь свою к царю». Орлов вторил мысли о величии через испытание: «По истине, не в дни счастья, или каких-нибудь торжеств, а в минуты испытания открывается, как велика наша Россия». Глядя на то, что произошло во время и после пожара, он отмечал:
Будучи свидетелем происходящего вокруг нас, приходишь к убеждению, что России нужны, как кажется, именно уроки бедствий и дни печали, чтобы узнать и оценить всю кроющуюся в ней энергию и внутреннюю силу.
Ощущение общей жертвы видно в желании многих подданных помочь реконструкции рублем, тем самым превратив пожар, как выразился сам император в рескрипте, в «случай к новым изъявлениям усердия наших верных подданных». В поразительной демонстрации народной щедрости, когда император ехал на санях через город вскоре после бедствия, неизвестный бросил ему на колени пакет с 25 тысячами рублей на реставрацию дворца и тут же пропал. Николай I отказывался от таких подарков, но подтверждал, что они «глубоко трогают наше сердце». Комментируя устремления дворянства, купцов и даже бедного народа, он говорил в письме: «Эти чувства для меня дороже Зимнего дворца». Так утверждалось общее символическое и эмоциональное участие народа и императора в создании нации.
Реставрация позволила русским уязвить скептично настроенных иностранцев. Американский посол Даллас отзывался о николаевском плане вернуться во дворец к сентябрю пренебрежительно: «Совершенно и абсолютно невозможно!» Башуцкий с удовольствием вспоминал о подобных сомнениях:
Что же скажут опытные строители и многие умные люди за границей, думавшие и писавшие, что едва ли достаточно и двадцати лет, чтобы воссоздать дворец таким, каков он был до пожара?
Нельзя сказать, что это сильно подействовало на иностранцев. У маркиза де Кюстина была возможность посетить стройку незадолго до повторного освящения, и он, хоть и признавал подвиг строителей, не мог не напомнить: чтобы успеть вовремя, «потребовались неимоверные усилия», и
каждый день уносил с собой множество жертв, но на их место тотчас вставали, дабы в свой черед погибнуть в этой бесславной битве, новые борцы, так что потери не были заметны. Меж тем единственной целью стольких жертв было удовлетворение прихоти одного человека!
То же сообщал Даллас: «Уровень смертности среди рабочих, занятых перестройкой Зимнего дворца, устрашает». И все же, посетив дворец, американский дипломат был вынужден признать, «что не может и представить, как это удалось людям за короткое время от пожара до настоящего момента».