Для большинства городов и сел визит наследника стал большим событием. Например, со времен Петра I еще ни один Романов не ступал в город Касимов, который принял Александра с проявлениями бурного восторга. Немало говорит о важности визита и письмо из Ижевска: в день приезда местные жители вышли на улицы с мыслью:

Он сегодня будет! мы увидим Его! Поэзия этих слов понятна каждому, в особенности жителям отдаленных городов, где подобное происшествие есть целая страница, эпоха безмятежной провинциальной жизни.

Воронеж не верил своей удаче – его посетили и великий князь, и его мать-императрица, и его сестра великая княгиня Мария Николаевна: «1837‑й год для жителей Воронежа останется незабвенным».

Для Сибири визит имел особое значение. «Сие событие, – писал генерал-губернатор Западной Сибири, – достопамятнейшее для здешнего края, единственное в летописях его, со времени присоединения к России». Всюду на маршруте по Сибири, писал тобольский гражданский губернатор, «Государь Наследник был сопровожден толпами народа, даже на дорогах, от сильного стремления насладиться лицезрением Его Высоческой Особы». Находим этому подтверждение и в дневнике Жуковского: «Народ собирается со всех сторон», – это сказано на пути к Тюмени. В хвалебном повествовании о визите говорилось: поскольку Сибирь оставалась без внимания четверть тысячелетия, «никакая часть России не воспоминает с таким восторгом, не благословляет с такой пламенной ревностью посещения Наследника Престола». Каждый день 1837 года, когда молодой Александр находился там, «длился годом ожидания, надежды, каждое утро жители Сибири спешили узнавать, рассуждать о приближающемся великом, небывалом еще никогда в Сибири событии». В назначенный день, 31 мая, жители Тюмени и близлежащих поселений, «Русские и Татаре, и Христиане и Магометане, стремились, спешили на путь, долженствуемый освятиться шествием Государя Наследника». Да и сам наследник почувствовал, что в Сибири его принимают иначе. Из Тобольска он писал отцу:

Восторг, с которым меня здесь принимали, меня точно поразил, радость была искренняя, во всех лицах видно было чувство благодарности своему Государю за то, что он не забыл своих отдаленных подданных.

Наследник произнес о сибиряках слова, которые подхватили в прессе: «Они говорят, что доселе Сибирь была особенная страна и теперь сделалась Россиею». С этим соглашался автор повествования, процитированного выше: визит показал, что для императора жители Сибири и России «составляют неотдельное звено, что в его попечениях о благоденствии подданных нет различия между той и другой страною».

Свиту всюду встречали огромные толпы, которым не терпелось увидеть царевича. В Ярославле, когда он странствовал по Волге,

за катером его следовали катера с музыкантами и русскими коренными песенниками; сотни маленьких лодок, наполненных мужчинами и женщинами, шныряли вокруг катера Великого Князя, покрывая Волгу на большое пространство. Десятки тысяч народа покрывали высокий берег Волги, со стороны города.

Та же сцена повторилась на реке Кама в Перми, где горожане на «тысячах лодочек», в «праздничных нарядах» окружили катер цесаревича. В Касимове толпы окружали наследника на одном берегу реки, когда его экипаж ехал через город, а потом пересели на лодки и окружили его «плотной стеной» и на другом берегу. Невероятные толпы собрались в Костроме, куда наследник прибыл по берегу Волги: «Великий князь насилу мог добраться до экипажа, насилу экипаж его мог проехать чрез непроходимую толпу до собора». «Часто жалкий женский крик стона сливается с непрерывным ура!». Наследник рассказывал, что «при переправе через Волгу на катере народ меня с удивительным энтузиазмом встречал, многие входили по пояс в воду, как мужчины, так и женщины». Прогулке в Костроме с высшим обществом помешал народ – мужчины и женщины, стар и млад перелезли через ограду и окружили их. Один свидетель говорил о Костроме, что

город наполнился со всех окрестностей; вся эта толпа теснилась, как в Ноевом ковчеге <…> Такой кутерьмы я в жизнь мою не видывал. Вся эта масса народа горела удивительным энтузиазмом.

В Перми деревянные тротуары проломились под весом толпы, спешившей к городскому собору в надежде увидеть наследника. В Туле «стечение народа было неимоверное», целые улицы «представляли море голов, одушевленных единственным желанием взглянуть на Державного Путешественника». В Муроме перед квартирой, где остановился наследник, точно так же волновалось «море голов». В Казани, чтобы увидеть царевича, русские и татары лезли толпами на большие деревья, толкаясь так, что некоторые падали, не удержавшись. Симбирск, писал Юрьевич, «сегодня кипел народною, Русскою, коренной Русскою любовью к своему Гостю; мы, так сказать, должны были едва не драться с этою любовью», чтобы входить в церкви и выбираться обратно. И хотя часто давка возникала из‑за мужчин, кое-где женщины напирали так, вспоминал Юрьевич, что «я долго буду помнить прекрасный пол в Саратове и особенно в Пензе, при выходе из церкви с Великим Князем: настоящее сражение!»

Местами воодушевление буквально угрожало жизни и здоровью наследника. Вспоминая «остервенение от радости», с которым его приветствовали жители Калязина, города на Волге, Александр писал, что при переправе через реку «на пароме столько набралось народу, что он было стал погружаться в воду, так что я точно Бога благодарил как выбрался из этого ужасного Калязина». О толпах Юрьевич писал так:

Нельзя описать того, можно сказать, ужаса, с которым народ и здесь, как и везде на пути нашем, толпится к Великому Князю. Беда отдалиться на полшага от него: уже более нельзя достигнуть до него; и бедные бока наши и ноги будут долго помнить Русскую любовь, Русскую привязанность к Царскому Наследнику.

Людям все было мало царевича. В Твери и Перми восторженные подданные ночами и днями стояли под его окнами в надежде, что он покажется снова. В Тюмени площадь, где наследнику по прибытии вручили хлеб-соль, «все окна, балконы, все крыши на строениях, все заборы, словом все то, где и на чем можно было стоять и держаться, все покрыто было народом».

Жуковский настаивал, что это вовсе не проявление подобострастия. Рассказывая о народном воодушевлении в верховьях Волги, он отмечал, что не видел в выражениях лиц ни следа раболепия – наоборот, чистосердечное чувство, привитое предками и сохраненное в виде священной традиции потомками. В Сибири в его дневнике лаконично указаны «три нюанса» встречи народа с наследником: «Искренность, простое любопытство, благодарность».

Народная преданность поражала. В каждом городе наследника встречали колокольным звоном. Люди громко кричали «ура». Часто падали на колени. Мусульмане кричали «Алла!» («знаменуя сим моление их за Государя»). Когда наследник выехал из Златоуста под крики «ура», дочери немецких купцов устилали дорогу перед ним цветами. Когда великий князь покидал Полтаву, за ним выехал военный полк «кавказских горцев», исполняя конные трюки и паля в воздух вокруг его экипажа еще два километра пути, пока, наконец, они не получили приказ вернуться в город. В Новгороде, когда наследник пересек реку по пути от Юрьева монастыря, народ,

в восторге своей радости и не зная как изъявить оную, бросился было, когда ЕГО ВЫСОЧЕСТВО изволил сесть в коляску, чтобы отпрячь лошадей и взвесть оную на себе, но был остановлен изъявленным ЕГО ВЫСОЧЕСТВОМ желанием, чтобы сие не делали.

Так же было и в Твери. В Костроме «дикий восторг» оказался таким, что местной полиции пришлось усмирять простонародье из пожарных труб.

Распаляли энтузиазм обаяние и харизма цесаревича. Как писал на первом этапе путешествия Юрьевич, «Великий Князь восхищает нас собою; он удивительно умеет очаровать своим обращением, своей непринужденной любезностью, своим достоинством». О том же говорит «Письмо из Твери»: при встрече с местным дворянством наследник «каждого очаровал Своим приветом, в сердце каждого бросил семена любви и преданности». Отчасти причина была в его скромности, отчасти в августейшем популизме. Знать вызывалась грести для него по пути в Кострому, но, когда великий князь узнал, что его отец пользовался услугами простых гребцов, он поступил точно так же. В Муроме великий князь выбрал лодку, которой правили горожане, предоставив катер с опытными моряками от Министерства путей сообщения своей свите. На остановке в Ярославской губернии Александр отправился не в приготовленный для него богатый дом, а в «худший дом в деревне», где семеро крестьянских детей ели щи. Наследник попробовал его сам и дал отцу семейства 150 рублей (по тем временам целое состояние для крестьянина). Очарование наследника музыкально передал Глинка в своем полонезе в честь его июльского визита в Смоленск; Александр «истинно восхитил собою всех и всякого».

Очаровывала верноподданных и его щедрость. В каждой губернии Александр оставлял средства для бедных и вышедших в отставку солдат. Были случаи и особенной расточительности. Однажды свита царевича остановилась сменить лошадей, и, когда из близлежащих домов никто не вышел его встретить, наследник зашел в два дома, расспросил хозяев, а потом, к их великому удивлению (как можно предположить), вручил каждому 50 рублей. В другом случае, встретив вотячек, носивших монеты на церемониальных головных уборах, и узнав, что у двоих из них на такое убранство нет денег, наследник дал каждой по 10 рублей. На Воткинском заводе, поучаствовав в производстве якоря, молодой Александр оставил рабочим тысячу рублей на водку, чем наверняка укрепил авторитет монархии в этом уголке России. Наследник раздавал подарки – золотые часы, кольца, табакерки – местным чиновникам, предоставлявшим жилье или обслуживание. От его щедрости выигрывали целые города. Через месяц после визита наследника во Владимир город получил особые налоговые льготы на десять лет, чтобы привлечь торговцев и промышленников, – возможно, (отчасти) потому, что, как отметил молодой Александр, Владимир был одним «из беднейших» городов своей губернии.

Поездка наследника вызвала великое излияние чувств. Александр сильно отличался внешне от отца, о чем свидетельствовал Герцен: «Вид наследника не выражал той узкой строгости, той холодной, беспощадной жестокости, как вид его отца». Александр вызывал всеобщие любовь, нежность и восторг. В «Письме из Твери» говорилось: «Очи всех присутствовавших были обращены на Цесаревича, и наполнялись слезами радости, читая на лице Его залог всего прекрасного и высокого». Тобольский губернатор писал: «[я] сам был свидетелем, с каким умилением и слезами воссылаемы были мольбы ко Всевышнему о ниспослании благополучного Путешествия Его Высочеству». В Костроме, согласно одному источнику, «все дамы таяли от умиления», а старики,

толпясь с другими на площади и мастерски отбиваясь визгом и локтями, пролили столько слез, что могли бы, мне кажется, смочить всю пыль на площади, если б не утирали глаз платками.

В Вятке «восторг был неописанный… Слезы умиления блистали в глазах многих». И эти чувства были вполне взаимны: наследник выражал растущую привязанность к стране, которой будет править. Уже в Твери, через несколько дней после выезда, он отметил «удивительное радушие», с которым его встречали местные, и риторически вопрошал: «Как после этого не любить и не уважать наш добрый Русский народ?» Эти чувства – особенно «восторга» и «умиления» – стали главными риторическими ресурсами царского режима, желающего направить народную любовь на институт монархии, а не на необходимость преобразований. Эти характеристики, основанные на православном религиозном дискурсе, придавали монархическому правлению популярность и больше всего выделялись в событиях и церемониях, окружающих наследника.

Важная черта путешествия наследника – освещение в периодике, усиливающее известность молодого князя. В этом отношении важнее всех «Северная пчела», рупор режима, но не уступали и «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости» и «Русский инвалид». И хотя провинциальная пресса еще недостаточно развилась (ее зарождение в 1837 году – тема следующей главы), новости о путешествии публиковали несколько губернских газет, из которых можно выделить «Вестник Одессы» и «Литовский вестник». По большей части в них перепечатывались материалы «Северной пчелы» и других подобных изданий, но уже одним этим они доносили новости до более широкого круга читателей, а в «Литовском вестнике» о туре наследника писали как на русском, так и на польском языках. Газеты пристально следили за перемещениями, сообщая читателям, где августейший путешественник находится, о восторге и восхищении, которые он вызывает, и о местах, что он посещает. Также рассказывали газеты о важности личности царевича – что он «залог» будущего, «надежда» страны – и отмечали достижения страны в торговле и промышленности. Среди прочего статьи о путешествии знакомили читателей с собственной страной, поскольку развернуто рассказывали о значении географии августейшего маршрута. Иногда эти статьи печатались как передовицы, как главные новости дня. Пресса фактически создавала культ наследника. К тому же на первых порах люди узнавали из репортажей, как себя вести, когда великий князь заглянет и в их захолустье.

О важности этого путешествия свидетельствовали местные усилия по сохранению памяти о визите. В городе Касимове катер, на котором наследник пересек Оку, сохранили в специально возведенном для этого павильоне, а надпись на нем оставил Жуковский. Сохранилась даже чашка, из которой наследник пил чай в деревне неподалеку. Оставили царскую шлюпку и в Тюмени, здесь – с надписями самого наследника, его свиты и тех везунчиков, кому посчастливилось сопровождать его при пересечении Туры. В 1897 году житель Слободской (Вятская губерния) сетовал, что после визита наследника 60-летней давности здесь ничего не сохранилось, и открыто завидовал городу Глазову, где оставались катер и церковь с надписями, «которые всякий грамотный читает!.. А как это полезно для развития патриотического чувства у детей!». Дворяне нескольких губерний в честь визита собирали благотворительные пожертвования, о чем тоже писали в прессе. Были даже случаи мошенничества. Герцен рассказывает, как на одной остановке в Вятской губернии царевич съел персик и оставил косточку на подоконнике. Местный пройдоха – «земской заседатель, известный забулдыга» – забрал косточку и вырезал еще пять из других персиков. Потом «подходит к одной из значительных дам и предлагает высочайше обглоданную косточку; дама в восхищенье. Потом он отправляется к другой, потом к третьей – все в восторге» – хотя, конечно, «все подозревают истинность своей косточки».

Рвение подданных заходило и дальше. Граждане Тюмени объявили день визита наследника ежегодным городским праздником, который отмечался торжественными процессиями, пиром, тостами и фейерверками. Городскую площадь, где Александр Николаевич впервые ступил на сибирскую землю, назвали в честь наследника: Александровская площадь. Улицу, по которой великий князь въехал в центр города, переименовали в Царскую. Во всех местах, как-либо связанных с визитом, повесили памятные таблички. В Пензе местные лютеране, достраивавшие во время визита Александра новую церковь, получили соизволение назвать ее евангелически-лютеранской Александровской. Тверские купцы увековечили его визит, собрав деньги на городские ворота. «Незабвенное путешествие» наследника, говорилось в местной газете, «оставит в Твери поучительное воспоминание о себе в украшение города».