Есть основания полагать, что взгляды Чаадаева косвенно дошли и до Европы. Здесь стоит обратить внимание на маркиза де Кюстина и его знаменитую (и критическую) оценку царской России в 1839‑м. Если отношения самих Чаадаева и Кюстина остаются под покровом тайны, то совершенно очевидно, что идеи русского произвели на француза впечатление и повлияли на его текст. Мы уже видели, что Кюстин комментировал судьбу Чаадаева (впрочем, не называя его по имени). Не менее отчетливо голос русского (и его тон) слышны, когда француз говорит, что Россия «примкнула к греческой схизме и тем отделила себя от Запада»; что «сугубо политическая религия» не дала «перенять цивилизацию», за которой теперь страна обратилась к «нациям, сложившимся в лоне католицизма»; и что в долгом колебании между Европой и Азией Россия

так и не сумела оставить делами своими след в истории человеческого духа, ибо национальный ее характер изгладился под толщею заимствований.

Работа Кюстина снискала огромный успех, множество раз издавалась и переводилась – за три года с ее публикации в 1843 году было продано больше 200 тысяч экземпляров. Насколько идеи Чаадаева повлияли на Кюстина, настолько они разошлись и среди европейских читателей.

И все-таки главное действие чаадаевские сочинения произвели, конечно же, в России. Даже можно предположить, что именно публикация «Письма» помогла сделать Пушкина и Глинку теми, кто они есть. Здесь не помешает напомнить хронологию: «Письмо» вышло в октябре 1836 года. Премьера «Жизни за царя» состоялась в конце следующего месяца, в разгар конфликта, приведшего к гибели Пушкина в январе 1837-го. Разумеется, причин возвеличивать Пушкина и Глинку хватало и без того. Но разве опера и поэт не заслужили еще больше почитания тем, что помогли опровергнуть Чаадаева? Разве их труды не стали неоспоримым доказательством существования культурных достижений, которых безжалостно лишало Россию «Письмо»?

«Мы еще никогда не рассматривали нашу историю с философской точки зрения», – отмечает Чаадаев в «Апологии». Это как раз стало его главным вкладом: как бы люди ни воспринимали его отдельные выводы, теперь все как никогда задумались об историческом процессе – этом глубинном механизме истории. И всем пришлось заговорить о многозначном смысле отсталости России, пусть одни считали это чем-то хорошим, а другие – плохим. Кому-то хотелось «нагнать» Запад. Другие видели указание на особую миссию России, считая, что страна выигрывает у Европы. Эта альтернатива – суть того разрыва славянофилов и западников, который впредь станет определять русскую мысль. Скорее всего, этот разрыв случился бы и без участия Чаадаева, но трудно себе представить, чтобы его последствия оказались такими же. Взгляды Чаадаева послужили катализатором. Это он в 1836–1837 годах поднял животрепещущие вопросы – и с тех пор интеллектуалы России (и изучающие их интеллектуалы за границей) пытаются на них ответить.