Русский музыкальный критик XIX века Герман Ларош написал знаменитую фразу: «Глинка – наш музыкальный Пушкин», – и эту формулировку переняли советские критики Глинки (автор советского либретто к «Ивану Сусанину» – как в СССР называлась опера Глинки – заявлял, что Глинка – Пушкин русской музыки). Иначе говоря, то, что Пушкин сделал для русской литературы, Глинка сделал для русской музыки. При этом невозможно не признать, что мифотворчество, сопровождавшее Глинку почти два века, слишком масштабно, а выдумки часто тенденциозны. Пожалуй, наследие Глинки правильнее назвать «неоднозначным», что в будущем покажут яростные споры о достоинствах «Жизни за царя» и его второй оперы «Руслан и Людмила». Но что бы мы ни говорили о его творчестве, мифотворчество началось с премьерного спектакля «Жизни за царя», и Глинка – первый русский композитор, увековеченный подобным образом.

Премьера состоялась в ноябре 1836 года, но свою окончательную форму, заняв высокое место в русском музыкальном каноне, опера обрела именно в 1837‑м. Глинка продолжал править ее после премьеры и среди прочего вставил новую сцену (Ваня перед Ипатьевским монастырем), которую можно было увидеть уже в октябре и которую Одоевский назвал одной из лучших сцен оперы. Тогда уже всем было ясно, что «Жизнь за царя» – не просто модное увлечение. Несмотря на булгаринскую критику, Одоевский мог теперь с полным правом объявить, что опера Глинки «имела более двадцати представлений, и ее мотивы сделались принадлежностью всех классов публики». По его словам, все понимали, что эта опера – «новый шаг в искусстве, что с нею является новая, русская стихия в оперной музыке». И хотя в Петербурге правила бал итальянская опера, «Жизнь за царя» выдержала конкуренцию. Объявленная в 1836 году переходной, именно в 1837‑м опера Глинки становится классикой – произведением на века.