Пожалуй, Аполлон Григорьев поторопился, когда уже в 1859‑м объявил Пушкина «нашим всем». И все же его слова оказались пророческими. С 1880‑х Пушкин один стоял на вершине иерархии русской культуры. Как писала в позднесоветскую эпоху Лидия Гинзбург:

Любовь к Пушкину (непонятная для иностранцев) – верный признак человека русской культуры. Любого другого русского писателя можно любить или не любить – это дело вкуса. Но Пушкин как явление для нас обязателен.

Трудно поспорить с мыслью Ирины Сурат, что гибель – «самое значимое событие в его биографии». Отмечая, что национальные герои обычно заслуживают свой высокий статус только посмертно, Стефани Сандлер соглашается: поэт «стал Пушкиным, только когда погиб на дуэли», и его смерть «завораживала каждое поколение русских, начиная с 1837 года». Этот год очень важен для его становления как национального поэта. Он возник ровно в то мгновение в начале XIX века, когда посленаполеоновский романтический национализм требовал от каждого народа иметь своего гения. Собственно, культ «творческого гения» (где «гений» – это вся личность целиком, а не одна из ее черт) – это центральный элемент романтизма той эпохи. Несомненно, талант тоже необходимое условие для назначения Пушкина на эту роль, но смерть на дуэли привнесла ту романтическую интригу, без которой он бы не стал настолько привлекательной фигурой. Его смерть – «сама по себе поэтическая тема», о чем нам говорят стихи Лермонтова и других, и поэтому она «особенно располагала для мифотворческого процесса». Другими словами, Пушкин стал тем, кем стал, – не просто великим поэтом, но мифологической фигурой, – благодаря 1837 году.

С этим уже можно поспорить, но все-таки я скажу: величайший вклад России в мировую культуру – в области литературы и музыки. Наш первый очерк затронул один вид искусства, а значит, пора переходить ко второму. Причем переход получится удивительно плавным, ведь – какое совпадение! – герой второго очерка считался «нашим музыкальным Пушкиным».