Домой я прихожу поздно, практически без сил. Думаю, сказалось то, что я почти не ела весь день. Беру телефон и набираю Оле текстовое: «Радуйся, мне не нужно выбирать между рулфрилами и Егором, потому что я теперь одна. Всё как ты хотела».

Швыряю телефон на кровать, чувствуя к себе жуткую жалость.

– Что с тобой? – в комнату заходит мама. – Случилось что-то?

– Оставь меня в покое, пожалуйста.

– Может, сходишь завтра в поликлинику? Сколько можно болеть? К тому же справка нужна для работы.

– Ах, вот оно что? – зло восклицаю я. – Думала, ты реально о моём здоровье печёшься…

– Валерия! Ты как со мной разговариваешь? – возмущается мама, но вид у неё испуганный.

– Света, давайте не будем заводиться! – кричит из коридора папа. – Лер, мама просто хочет сказать, что мы за тебя переживаем.

– От переживаний стареют, – грублю я.

– Ладно, сейчас бульон сделаю, – вздыхает мама. – Тебе надо поесть нормально.

К вечеру у меня опять поднимается температура, тело ломит, и я соглашаюсь выпить этот дурацкий бульон, чай с малиной и таблетку. Почти мгновенно проваливаюсь в сон. Он длинный и странный.

Я с Настей и Олей на пляже: белый песок, коктейли, музыка, шезлонги… Рыбак предлагает покатать нас на лодке. Мы хохочем, усаживаясь в его корыто, а оно оказывается громадной яхтой. Рядом появляется Егор. С растрёпанными от ветра волосами он очень красивый. В его руках – деревяшка размером с ладонь, в форме сердца. Он протягивает её мне. Качаю головой, не в силах отвести взгляд от его лица. Я взволнована, дотрагиваюсь до его руки и наблюдаю, как сначала мой палец, а потом всё тело как будто начинает искриться. И мы становимся всем. Водой, небом, воздухом, лодкой – всё это мы с Егором. У нас нет больше формы, мы повсюду.

Я просыпаюсь и чувствую, что очень хочу есть. А в голове – лёгкость. И ничего не болит, главное.

Ого. Почти одиннадцать. Как правило, я просыпаюсь не позже восьми. Из гостиной раздаётся смех. У нас что, гости? Всё ещё сонная, я по привычке обхожу старушку-стиралку и вдруг замечаю, что её больше нет. Неужели папа наконец-то её продал? В прихожей не видно чужой обуви. Странно. Родители обычно ругаются, а не хохочут в голос, как сейчас. Жадно пью воду, затем ем йогурт и банан. Заглядываю в гостиную – и что вижу? Мягко сказать, я в шоке. На стене с окном – новые бежевые обои. Без дурацких цветов и ромбиков…

– Что это?

– Ты как себя чувствуешь? – Мама убирает кисть, подходит ко мне и прикладывает ладонь ко лбу. – Сутки спала как сурок…

«Сутки?!»

– Всё нормально, мам.

– Слава богу. – Папа жестом просит подать ему валик, а затем разглаживает приклеенное полотно. – Нам понравилась твоя идея с ремонтом, так что…

– Потом мы выбросим весь хлам, – добавляет мама и пристально смотрит на отца. – Видела? Папа избавился от стиралки. Просто взял и выкинул, представляешь?

Я даже не знаю, что сказать. Круто.

Они опять смеются. А мама подходит и обнимает отца. Я вообще ничего не понимаю. Мама обнимает папу? Может, я всё ещё сплю?

– Оля приходила, кстати. Не могла до тебя дозвониться, просила перезвонить.

«Ну да, сейчас прямо. Разбежалась!»

Вспоминаю про Егора. А что, если он ездил на операцию, она прошла неудачно, и его больше нет? Просто нет, а я и не знаю ничего. Беру телефон и хочу зайти на его канал, но боюсь. Может, минуту, а может, целую вечность сижу с телефоном в руках не шевелясь. Я сама во всём виновата. Зачем я попёрлась тогда на пляж? Если бы не пошла, ничего бы не случилось. У меня было бы классное лето в компании друзей, и я бы никогда не узнала, как это – терять тех, кто мне дорог. Хотя кого я обманываю? Никаких друзей у меня нет. Разве могут друзья целых полтора месяца тебя игнорить? Могут, а? Да и для Егора я наверняка была временным проектом. Потому что если бы он мне доверял, то всё бы честно рассказал. Он просто трус. Он был обязан меня предупредить о болезни, прежде чем начать встречаться. Ощущение, что я застряла в чём-то вязком, словно в обойном клейстере.

– Мы уехали! – доносится из коридора.

Окей.

Так, о чём это я?.. Ах да. Я пустое место. Никчёмная дочь, никчёмный друг. Есть хоть что-то во мне хорошее, интересно?

Сижу вот так и абсолютно не понимаю, сколько прошло времени, но уже темнеет. Впервые за долгое время мне хочется просто рыдать… Но я не могу. Видимо, у меня и сердца-то нет, как у всех нормальных челиков. Вскакиваю и хочу что-нибудь сломать, но в комнате теперь идеальный порядок, всё убрано. Есть только цветок.

Пофиг, всё равно со мной он не жилец. Хватаю горшок и размахиваюсь, чтобы швырнуть об стену, но вдруг замечаю бутон. Небольшую белую стрелку, довольно плотно свёрнутую.

Гнев мгновенно стихает. Тело расслабляется, я опускаюсь на пол. Обнимаю горшок с цветком, а по щекам текут слёзы. Наконец-то. Расплакалась. Но это точно не от жалости к себе, а от красоты, видимо.

Значит, я всё-таки не одна? Со мной Егор. И он меня никогда не оставит, если я буду заботиться о нём.

Я вздрагиваю от звонка в дверь.

«Не буду никому открывать, у предков есть ключи».

Но звонок всё не прекращается, и это действует мне на нервы, а теперь ещё и колотят в дверь, нормально – нет?! А вдруг с родителями что-то случилось? Вот теперь мне реально страшно. «Что я буду делать без мамы и папы? Они у меня самые лучшие! Я без них умру!»

– Лера, я знаю, что ты дома! Открывай! – доносится из-за двери.

«Оля?» Ей что, здесь мёдом намазали?

Открываю дверь и ледяным взглядом, полным презрения, смотрю на ту, из-за которой всё началось. Вот кто виноват во всём, что со мной сейчас происходит.

– Я миллион сообщений тебе написала и позвонила столько же раз, – вместо приветствия заявляет она. – И твои родители тебе обзвонились, у них машина сломалась.

Слава богу. Я испытываю облегчение, узнав, что с родителями всё в порядке. А телефон… я вообще не знаю, где он. Разрядился, наверно. Беру и захлопываю перед её носом дверь, но Оля успевает просунуть на порог ногу.

– Блин, больно!

– Ты совсем больная? Дверь же металлическая! Без ноги решила остаться?

Так ей и надо.

– Лер, нам нужно поговорить.

– Как видишь, у меня нет настроения. – Я разворачиваюсь и направляюсь в свою комнату.

– Мне надо всё тебе объяснить! – Она идёт следом.

– Оль, отвали! – У меня нет ни малейшего желания её выслушивать.

– Хватит дуться, думаешь, я не переживаю? Я не имела права заставлять тебя выбирать. – Оля садится на край кровати рядом со мной. – Прости.

– Прости, значит? И типа теперь всё в порядке? Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти из-за тебя?! Да зачем я тебе вообще что-то буду рассказывать? Ты хотела поговорить – мы поговорили. Считай, я тебя простила. А теперь отчаливай.

Оля хватает меня за руку и с силой тащит к двери.

– Ты спятила? Отпусти!

У меня почему-то не получается вырваться.

– Обувайся давай. Мы сейчас выйдем на улицу, а потом ты меня больше не увидишь.

Ладно. Вставляю ноги в пластиковые шлёпки и иду за этой психованной. Выходим из подъезда, и меня ослепляет солнце. Ничего не вижу! Я щурюсь и вдруг замечаю Егора.

– Лера… – он делает шаг нам навстречу. – Привет.

Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. У меня ноги подкашиваются…

– Егор не умирает. Я тебе соврала, – коротко сообщает Оля.

– Что ты сделала? – Никак не могу сообразить, о чём это она говорит. – Соврала? Но зачем? Это же чудовищно…

– Я лучше пойду, – вместо ответа произносит она. – Я в курсе, что такое не прощают. На это и не рассчитывала. Просто, если захочешь… Ладно, ты мой номер знаешь.

Егор подходит к Оле и кладёт ей руку на плечо:

– Оль, спасибо.

Теперь мы обе в шоке. «Спасибо?!» В смысле? За что?!

– Ладно… В общем… – замечаю, как она кусает губы, чтобы не заплакать.

Мы с Егором остаёмся вдвоём. Молчим какое-то время.

– Оля мне всё рассказала вчера. Прости, в голове не укладывается… Получается, ты всё это время думала, что я при смерти…

– Значит, ты не болен? – я всё ещё не верю в происходящее.

– Конечно, нет. Это бред.

– Что я хочу сделать до того, как умру, – зачем?

– Что? – Егор смотрит на меня непонимающе.

– Ни один нормальный человек такое не говорит на камеру…

– Всё понятно, – кивает Егор. – Эта фраза вырвана из контекста.

Волосы у него немного отросли, и на солнце они мерцают, как в том сне. А может, я всё ещё сплю?

– То есть ты не планируешь в ближайшее время умирать? – уточняю я, усмехаясь.

– Планирую жить как минимум лет до ста, – хмыкает он в ответ.

– А зачем же ты тогда в больницу всё время ездил?

– Об этом я хотел тебе рассказать, когда всё закончу. Вот… – Егор достаёт телефон. – Смотри.

Я вижу красивый парк в английском стиле: с лавочками, качелями, дорожками для колясочников… Кто-то спускается по ступенькам, снимая эту красоту на камеру.

– Так ты парком, что ли, занимался? Для больницы?

– Только некоторыми организационными моментами, остальное делали наши ребята, волонтёры. И отец нам помогал.

– Слушай, ты вообще кто? Не бывает таких людей, по-моему.

– Это каких? Я обычный. А люди, у которых есть возможности и, главное, желание, действительно могут изменить мир. Ну, в отдельно взятой больнице, например.

– Почему ты мне об этом не рассказывал?

– Хотел сюрпризом свозить тебя туда, когда всё будет готово. Удивить хотел, наверно. Там красотень теперь такая.

– Да уж, нормально так удивил, – я шмыгаю носом.

Мы молчим. Обнимаемся. Впервые за долгое время у меня спокойно на душе. Всё хорошо. Внутри словно морская гладь разливается. Неужели так бывает? Все страхи, проблемы, сомнения взяли и растворились в его объятиях. У меня урчит в животе.

– У меня, кстати, осталось не загаданное желание, – улыбается Егор.

– А? – не сразу понимаю, о чём он.

– Дарю его тебе. Чего ты сейчас больше всего хочешь?

– Хм… Дай подумать. А вдруг я загадаю что-то идиотское? Залезть на крышу мэрии, например.

– Значит, полезем.

– Ладно, я просто адски голодная. Бургер хочу!

– Так в чём дело? Поехали.

Мы берёмся за руки и бежим к мопеду. А потом по жарким улицам летнего города несёмся к «Норе». По-английски это значит «надежда», я уже говорила.