Ощущение было такое, что Арс шагал по жизни или, скорее, даже летел, свободный и вполне довольный, и вдруг со всей дури врезался в непонятно откуда возникшую на пути стену. Его отшвырнуло назад, он растянулся на земле, растерянный и оглушённый, но и стена не выдержала, пошла трещинами и теперь держалась с трудом, каждую секунду угрожая распасться на куски и обрушиться. И что ждало за ней? А ничего. Пустота. Поэтому Арс старался не задумываться, как будет дальше – жил настоящим. Что в моменте приходило в голову, то и делал. Как получалось, так и ладно.

Даже встречи с Кирой не приносили прежних эмоций, потому что он каждую минуту помнил: скоро наступит суббота. Из-за чего вся неделя превратилась в сплошное ожидание предстоящего расставания.

Наверное, неизлечимо больные люди точно так же ожидали близкого и неминуемого конца и уже ничего не хотелось, а только чтобы время быстрее прошло и это наконец случилось, перестало беспокоить, терзать и выматывать. Хотя Арс старательно создавал видимость, что всё хорошо, а Кира верила. Или тоже создавала видимость, будто верит, потому что так было проще и легче.

Ещё и предположения постоянно всплывали абсолютно дурацкие. А вдруг и после школы она планировала куда-то свалить? Вот поманят опять в очередное желанное место, предложат стипендию или какой-нибудь грант на обучение, и Кира уедет. Да точно уедет. Он бы и сам, скорее всего, не упустил подобный шанс. И что дальше? Арсу так и придётся всю оставшуюся жизнь относиться с пониманием и подстраиваться? И опять ждать, довольствуясь переписками и видеозвонками. Да ну на фиг! Тем более о настолько грандиозных планах Кира точно бы ему рассказала. Но окончательно выкинуть из головы подобные мысли никак не получалось.

А в школе мало что учителя постоянно что-то требовали и надоедали вечными напоминаниями о ЕГЭ и банальными фразами про последний решающий год, перспективах на будущее и так далее, ещё и Руднева постоянно маячила перед глазами. Но Арс уже не мог смотреть на неё по-прежнему, как на любого малозначимого для него человека, или не замечать. Она одним своим существованием вызывала стойкую неприязнь и раздражение. При виде её просто невозможно было не подумать об её отце, а значит, и обо всём остальном.

На очередной физкультуре сдавали на оценку прыжки в длину. Физрук решил начать с парней: с ними проще. И естественно, они довольно быстро отстрелялись, поэтому теперь играли в футбол, а возле ямы для прыжков остались только девчонки.

Мяч вылетел с поля, Арс двинул за ним, подобрал, а когда возвращался, услышал, как физрук чуть ли не умолял Рудневу:

– Ну, Ярослава, ну давай ещё попытку. До четвёрки всего какой-то пары сантиметров не хватает.

А та переминалась с ноги на ногу с полным раскаяния выражением на лице. Получать «тройку» даже по такому пустяковому предмету, как физкультура, ей тоже не очень-то хотелось, но и прыгать не хотелось ничуть не меньше. К тому же она и сама не верила, что у неё получится, и в этом Арс был с ней абсолютно солидарен.

Он остановился, произнёс сочувственно:

– Зря надеетесь, Алексей Сергеевич. Всё равно не выйдет. Тут с центром тяжести проблемы. Пятая точка слишком велика, перевешивает.

На него уставились все одновременно. Кто-то из девчонок, не скрывая, захихикал. У Рудневой лицо вытянулось, она захлопала ресницами, бедняжка, растерялась, обиделась.

– Бердников! – воскликнул физрук. – Думай, что говоришь-то.

– А я как раз и подумал, – невозмутимо парировал Арс. – Правда же. Разве нет? – Ему даже слова подбирать не приходились, сами выскакивали. – Сколько ни старайся, из коровы лань не сделаешь.

Алексей Сергеевич нахмурился, предупредил осуждающе и строго:

– Арсений, ты реально границы переходишь.

Но Арс только снисходительно хмыкнул, дёрнул плечами, выдохнул безразлично:

– Ну извините.

И двинул дальше, подкидывая в руках мяч.

Подойдя к кромке поля, ещё раз подкинул его и пнул, но, будто назло, толком не получилось – мяч закрутился и улетел совсем не туда.

Арс досадливо выругался.

Почему всё настолько наперекосяк? Да ну его. Даже играть перехотелось. Он и не стал.

– Я пойду, – бросил парням и действительно неспешно зашагал к школе, к дверям спортивного зала, но, оказавшись внутри, даже не притормозил возле раздевалок, направился сразу в холл к висевшему на стене расписанию, узнал, какой сейчас урок у одиннадцатого «Б».

Оказавшись возле нужного кабинета, Арс постучал и сразу надавил на ручку, распахнул дверь, не здороваясь и не спрашивая разрешения, сообщил:

– Потанину к директору вызывают. Срочно.

Русичка Марина Георгиевна глянула на него осуждающе и недовольно – а ему-то пофиг, – но выговаривать за наглость и невежливость не стала, просто спросила:

– Зачем?

Ответ и тут нашёлся очень легко, вполне правдоподобный:

– Мне не сказали, просто велели позвать.

Марина Георгиевна вроде бы поверила, хотя опять недовольно поджала губы, зато потом отыскала взглядом Киру:

– Иди, Потанина, раз так. Только давай побыстрее, не задерживайся, урок ещё не закончился.

Кира тоже не стала выяснять, в чём дело, сразу поднялась, торопливо двинулась по проходу, дойдя до конца ряда, повернула к двери, а оказавшись в коридоре, захлопнула её за спиной, сделала ещё пару шагов прочь, остановилась и, посмотрев ему в лицо, произнесла:

– Арс, ты чего? Ты ведь наврал про директора?

– Наврал, – подтвердил он и, не дожидаясь новых вопросов, выложил откровенно: – Потому что захотел тебя увидеть.

Кира покачала головой и выдохнула:

– Ты с ума сошёл.

Арсу показалось: с упрёком или осуждением.

– Ты что, не рада? – с вызовом поинтересовался он, хмыкнул, и холодно выдал: – Я могу и уйти.

Кирин взгляд стал настороженным и растерянным, а ещё не таким ясным и ярким, как обычно, словно отчасти закрылся и потух.

– Перестань, – тихонько прошептала она.

Арс почувствовал досаду. На себя. Вот чего он как идиот? Ведь сам же припёрся, а теперь зачем-то цеплял Киру и нарывался, словно действительно желал, чтобы они поссорились. Уцепившись пальцами за его футболку, Кира приподнялась на цыпочки и тихо позвала:

– Арс.

Он почувствовал, как мурашки пробежали по коже от голоса и прикосновения, которое прошило разрядом особого тактильного электричества даже через ткань, и тогда сам обхватил Киру, прижал, стиснул жадно, с силой, словно в последний раз.

Правда, на самом деле последний был в субботу утром на вокзале в тамбуре московской электрички. И уже не сказать хотелось: «Или я, или твой лагерь», а без всяких слов взять Киру в охапку, выволочь назад на перрон и держать, пока эта дурацкая электричка не скроется из вида. Но дело в том, что поездов до Москвы целая куча – и прямые, и проходящие, – а главное, Кира действительно желала уехать, потому что для неё важна какая-то идиотская морская биология.