– Слушай, Спартак! Чтобы синьки больше ни-ни, принял?

– Принял, Колун, я…

– Смотри, боец, – перебил его сержант, – ты на войне, и ты воин! Синячить можно, когда нет войны, воину скучно, я пойму. Но здесь – такой движ, такая драка, что адреналина за гланды! Запомни, «задвухсотят» по синьке – будешь лежать, как кусок падали. Я тебя доставать не пойду. И другим не разрешу.

Они какое-то время шли молча.

Спартак не удержался и спросил, о чем давно думал:

– А в скандинавских богов ты тоже веришь?

– Верю, они наши, общие. В Одина верю, в Валхаллу верю: «Быть воином – жить вечно». Для воина самое позорное – плен. Кто сдался в плен, не попадет за братский стол, где собирутся воины всех веков. А там уже наших братиков – за горизонт. Вот там синячь не хочу! Ни похмелья, ни смерти…

Колун как-то по-хорошему усмехнулся, будто говорил о родне. Потом снова стал серьезным:

– Рэровцы[53] передают, у хохла какая-то движуха на том берегу, так что поаккуратнее там.

Но Мишка не унимался:

– Колун, но ведь у хохла – то же самое? Все нацики в рунах ходят, «азовцы» вон перед Перуном хороводы хороводят…

– Хохлы придурки, они не с теми воюют. Вместе с нами до Ла-Манша дошли б, а посмотри, кто их сейчас на убой гонит: что ни физия, то Изина. Анекдот про Изю знаешь?

– Нет.

– Смотри, значит, приходит Мойша к Шлеме и говорит: «Сын родился, а как назвать – не знаю». Тот ему: «Назови Изяславом, очень хорошее имя! Когда надо – Изя, когда надо – Слава».

Спартак улыбнулся, а Колун подытожил:

– Но все равно: после войны все изменится. Ладно, хорош разговоры разговаривать, пришли. Иди, и да хранит тебя сила!

Он проводил Спартака до опушки, посмотрел как тот идет по «открытке», проконтролил небо: все чисто; и пошел назад, в расположение.

* * *

Спартак шел, крепко задумавшись. До войны он многого не замечал, как-то катилось все по накатанной. А тут стал задумываться.

Колун говорил, что он не один, что родноверов много и среди «вагнеров», и вообще среди силовиков, до самого верха. Что у него у самого есть куратор наверху и если что – поможет.

«А главное, пойми – говорил, – чудило, время расслабленных закончилось, пришло время воинов!»

Спартаку на войне нравилось, здесь все было понятно: там враг, здесь свои. Деньги регулярно высылал Женьке. Живот ушел в первый же месяц, побегал в бронике да в обвесе, и никакой фитнес не нужен.

Позорный «плен» у «барсуков» уже начал забываться, но вчера опять погас экран на КП, и пошлепал связист на вышку знакомой дорожкой.

…А тем временем затевалось неладное. Контрнаступ у хохла на Запорожье завяз, наши нажгли «Леопардов» да «Бредли» с хорошую гору, и тем позарез «знадобилася гарна картинка».

Курортная жизнь на косе с ленивым пинг-понгом арты да редкими вылазками на острова ДРГ то с той, то с другой стороны расслабляла.

Там думали в ГУР.

Поэтому решили сделать высадку под Покровским, уже не на островах, а на самой косе. Завели на Первомайский из Очакова сэсэошников, спрятали под навесами глиссеры.

Расстояние до косы сократилось ровно вдвое, теперь можно было быстрым рывком на четырех катерах выскочить на косу, взять пленных, пофоткаться с флагом и – пока орки прочухаются, пока дадут целеуказание арте – уйти восвояси.

Беда в том, что на двухместных глиссерах много народа и вооружения не высадишь.

Значит, русских надо было выманить.

Под это дело перебросили беспилотную группу Мадьяра, и его «Мавики» уже третий день шерстили Покровское и окрестности, но без толку. Кроме мирняка, ничего не было.

Тогда решили сбить камеру на вышке и дождаться, пока орки придут ремонтировать.

Так и сделали, бригадный Hikvision вынесли с помощью эфпивишки, но орки вместо нескольких бойцов на ремонт отрядили только одного, судя по всему, связиста.

Гуровцы решили работать по нему.

* * *

Вели Спартака от самого леса, мадьяровский «Мавик» висел в километре от земли, над лесом, в зените. Яркое мартовское солнце слепило глаза, звук моторов за шумом сосен и на таком расстоянии не был слышен.

Поэтому Колун, прощупывая «открытку» и небо над ней, не мог видеть его. А вот операторы коптера увидели на экране КП в Первомайском зеленую точку, отделившуюся от леса, увеличили, и стало ясно: долгожданный ремонтер идет, один.

– Ну один так один! – сказал полковник ГУР Лисовий и дал отмашку своему спецназу по-русски: «Хлопцы, работаем!»

Четыре двухместных серых глиссера взревели и, задрав носы, выскочили из своей крытой стоянки, заложили крутой вираж и быстро понеслись к косе, прыгая на крупной весенней волне.

– Теперь твоя очередь, Мадьяр!

– Треба размовлять на державней мове, товарищ полковник! – улыбнулся командир беспилотной группы. – Сейчас мы его прижмем!

Дождавшийся своего часа дрон пошел на снижение.

Спартак шел и все думал о своем разговоре с командиром. Диковинно все это было, ново для него. Но его уже давно тянуло к Колуну что-то, чего не хватило ему в детстве, отцовское искал он у старшего товарища.

Тот это тоже понял, и в разговоре вроде бы со всеми обращался больше к нему.

Сквозь звенящую мартовскую тишину и шум ветра в наушниках шлема Спартак вдруг услышал тонкий и нудный звук на одной ноте, он задрал голову и прямо над собой увидел птичку.

«Интересно – наша или укроповская?» – не успел даже толком подумать он, как увидел, что от птички отделилась точка, и, немного вихляясь, стремительно понеслась вниз, на него.

«Сброс!» – скорее спиной, чем мозгом, понял он и ломанулся в сторону, в последний момент упав на землю.

Ему повезло – это были «воги»[54]. Повезло, что взрывы несильные и разлет осколков небольшой. Не повезло, что на коптере их было несколько.

И едва он вскочил на ноги, как опять ощутил себя в перекрестии прицела. Пошел следующий.

В это же время, петляя, Мишка опять-таки даже не увидел, а почувствовал краем сознания, как с моря, со стороны острова к нему летит еще один дрон.

«Обложили, как зайца» – понял он. Но не понял того, что операторы не очень-то сильно хотят попасть в него, отсекают взрывами от леса и гонят на побережье.

Когда под ногой раздался щелчок, он понял все и сразу – это было как озарение: Мишка увидел себя сверху, увидел два коптера, что выгоняют его к морю, даже увидел болтающиеся в прибрежной волне параллельно берегу каплевидные серые катера и фигурки в пикселе, бегущие к нему.

Потом все потухло.

Спартак очнулся от взрыва, рядом громыхнуло, вслед за тем тишина наполнилась русской матерной руганью и слезными причитаниями на суржике.

– Тарбаган «триста»! – услышал он рядом. – Не дотягнемо! Увага, хлопци, ПМНки[55]!

Голоса, которые поначалу приближались, смолкли.

«Ножами землю перед собой щупают» – понял Спартак. Что вскочить не сможет, он понял тоже сразу. Попробовал перевернуться, и тут пришла боль. Особенно в правой ноге. Он с трудом поднял гудящую голову и увидел, что у него нет правой «ловы»[56].

«Сорвало взрывом», – мелькнуло у него в мозгу, и только после дошло: вместе со ступней.

И тут же из оторванной ноги горячими толчками пошла кровь, голова закружилась, и пришло ощущение нереальности всего происходящего.

Спартак опять откинулся на спину.

«Сейчас наложат турникет и оттащат к катерам – понял он. – Только не плен!»

Что делают хохлы с пленными, он видел в многочисленных видео и слышал от ребят, которые тоже от кого-то слышали.

Будто в подтверждение его мыслей рядом раздался гулкий одиночный выстрел. Спартак вздрогнул: «Своего добили». Ему показалось, что кровь из развороченной ноги пошла еще быстрее.

«Эх, сейчас бы пригодились „эфки“, что за меня „барсукам“ ребята отсыпали, – с досадой подумал Мишка, – и себя, и петухов бы сейчас рванул!»

Но гранат у него не было.

Вдруг он понял, что ему так мешало последние минуты, – мушка АК, лежавшего под спиной, упира лась прямо в шею, в щель между шлемом и задравшимся вверх плитником.

Спартак нащупал ремень автомата и попробовал резко сдернуть его через голову, не получилось – автомат зацепился за шлем, чтобы его высвободить пришлось долго, очень долго, как ему показалось, раз за разом снова дергать, набираясь сил, поднимая голову и опять опадая в кружащуюся бездну.

Вдруг уже совсем рядом, как в дурном сне, раздалось:

– Відмучився Тарбоган![57]

– Шукаємо орка![58] – донеслось издалека.

«Только не в плен! Только не в плен!» – колотилось в его мозгу.

Мишка поудобнее перехватил автомат, прижимая его к животу. Снял с предохранителя и отщелкнул до упора, на стрельбу одиночными.

Потом дергающимися руками и плохо двигавшейся головой попытался поймать ртом непослушный ствол «семьдесят четвертого», в кровь рассадил губу, но уже не чувствовал соленого вкуса крови на языке. Тяжелый металлический вкус вороненой стали перебил все остальные запахи и вкусы этого мира.

Наконец боец поймал дуло автомата окровавленным ртом да так и застыл с полуоткрытым, не смог сжать его.

«Валхалла… Вот они… – пронеслось у него в мозгу со страшной скоростью, – Господи, помилуй!»

И нажал спуск.

* * *

– Все одно б виплив[59]! – сказал один из гуровцев, осматривая оторванную ногу остывающего Спартака.

– Хоч пофоткаємось[60]! – ответил старший группы.

И, прощупав ножами землю вокруг на предмет мин, они обступили погибшего бойца и стали фотографироваться, радостно улыбаясь, поднимая Спартаку голову, делая рожки, расстегивая ширинку.

Гуровцы были стреляные воробьи, и большинство этих фоток в Сеть не выложили, разослали побратимам да жинкам.

А вот видео той вылазки на косу, снятое пiдраздилом Мадьяра с «Мавика», взорвало интернет.

Ролик завирусился и с той, и с другой стороны.

В Рунете и на центральных каналах российского телевидения его обсуждали целых два дня. Миллионы просмотров не остались незамеченными там, где надо, и на третий день стало известно, что Спартаку дали «мужика»[61] посмертно.

У хохла ролик тоже обсуждали, но уже с другим толкованием: мол, смотрите, как кляти орки боятся наших воинов света и того, что им придется в Украини отвечать за свои преступления!

Но и там Спартака тоже быстро забыли.

Женечка получила выплаты за гибель воина и тело героя.

С телом получилось на удивление быстро.

Мадьяр, конечно, ждал эвакуационную команду и хотел накрыть наших «эфпивишками» или навести арту из-под Очакова.

Но, как назло для нацистов, на море и над морем разыгралась погода, на остров шли стальные полутораметровые волны, штормовой ветер с дождем сносил все, что появлялось в воздухе, и вся беспилотка сидела в кофрах, под надежными крышами.

К тому же наши в тот же день, когда вышел ролик, перекопали Первомайский «Ураганами»[62]. Не дожидаясь этого, хохлы слиняли с острова в полном составе: и беспилоты, и гуровцы, и даже минометка.

А работать с того берега было гораздо сложнее.

Поэтому Колун, лично возглавивший эвакуационную группу, без труда вынес Спартака в расположение, откуда военмеды отправили тело по известному маршруту.

Проблемы было возникли с похоронами Спартака. Точнее, с отпеванием.

Приходской батюшка был в недоумении, как отпевать воина, совершившего самоубийство?

И направил запрос в Патриархию.

Положительный ответ пришел на удивление быстро: «Воин Михаил, находясь в состоянии посттравматического шока и получив ранение, не совместимое с жизнью, совершил это, чтобы не рассказать противнику ценную информацию, которой обладал».

Таким образом, отпевание было совершено, и раб Божий воин Михаил навсегда упокоился на военном мемориальном кладбище в Мытищах под залпы прощального салюта.

«Барсуки» тоже помянули своего «первого пленного» добрым словом. Лучше всех сказал Ваха:

– Беззлобный был парень и умер как герой! Хорошо, что мы его по синьке не «задвухсотили»…

А вот Колун через неделю после гибели Спартака «запятисотился»[63].

Сначала никто не мог понять, куда пропал взводный, думали даже, что пошел мстить за Спартака на остров, где его и приняли хохлы.

Но нет, через неделю он засветился в колонне «Вагнера», которая шла на Москву. После того как мятеж Пригожина не удался, Колун пропал.

Пропала и статья СОЧ[64] из его личного дела.

Видимо, и в самом деле кураторы у него мощные были.

Потом дошли слухи, что Колун законтрактовался в Африканский корпус РФ в Буркина-Фасо, но и там у него что-то не заладилось, поссорился с начальством и ушел в соседний Кот-д'Ивуар, где записался в Иностранный легион.

Даже говорили, что в составе пресловутого батальона Иностранного легиона он зашел на Украину и воюет теперь на той стороне, но это уже совсем дичь – надо быть конченым идиотом, чтобы с таким послужным списком самому отдаться в руки палачам СБУ.

Мало ли что говорят.

Колуна уважали в бригаде, но не любили.

Из близких товарищей у него и был-то один Спартак. Можно сказать, ученик.

Но и тот, выходит, недоучился.