Как выяснилось, Даша в круиз тоже улизнула. И тоже в последний момент.

– Я будто чувствовала, что встречу тебя! – доверительно шептала она, прижимаюсь к нему в каюте.

За бортом теплохода шумел Ярославль.

Экскурсии уже давно уехали с причала, опустевший теплоход выдраивали члены экипажа. Даша с Акимом решили просто выйти в город, прогуляться.

Аким еще и с задней мыслью – купить рому себе. И вина – Даше.

Ему порядком поднадоели одинокие, мечтающие поскорее закрыть бар бармены на их размеренном пенсионном рейсе, Аким хотел просто сидеть с Дашей на пустынной корме за пустыми столиками с принесенными в пакете напитками и стаканами, смотреть со своей любимой в огромную волжскую ночь и говорить, говорить, говорить…

– Ну а ты от кого сбежала, девочка моя? Если не секрет…

Свою непростую семейную историю Акимов уже рассказызал Даше. Никого не обвиняя. Сказав: «Понимаешь, так бывает. Ничего не поделаешь…»

– Совсем не секрет, – спокойно отозвалась Даша, – был один… После того как я приехала в Москву, ну, походила на биржу, по каким-то волонтерским центрам, где помогают беженцам, – увидела, ты уж прости, что все вы здесь… они, – поправилась Даша, – какие-то расслабленные, что ли… То есть если у тебя есть московская прописка – то на работу не раньше десяти, с кофемашиной и печеньем, кулером и кондиционером, а главное – не надрываясь, спокойненько конопать себе потихоньку, и молодец!

Понимаешь, ведь у нас тоже до войны так было! Сидели в офисах, обсуждали тряпки. Вот и досиделись!

Знаешь, моя тетка, материна сестра старшая, смотрела на все это и приговаривала: «Чем одежней, тем безнадежней». Она умная женщина, верующая…

В Москве я сразу на разных сайтах, где работу предлагают, объявления дала, ввязалась в какие-то проекты… После выжженного Мариуполя, после недель в подвале, трупов на лестницах и возле подъездов, бродячих собак, пожиравших эти трупы…

Даша сбилась и неровно задышала.

– В общем, я не могла спать – и работала, работала, работала! Вела сразу по два-три проекта для телеканалов, студий документального кино, даже для элитных свадеб и дней рождения сценарии писала… Тем более что богатые придурки и у вас, и у нас одинаковы, вкусы одни и те же, да и сами они – одни и те же. Там война, кровь, смерть – а они перетекают туда-сюда, как ртуть в градуснике.

В общем, растолкала я тогда многих в нашей профессии, но и сама была еле жива. Это ты меня сейчас лягушонком в коробчонке зовешь, а увидел бы тогда – в чем душа держалась…

Тут и появился он, на большой черной машине, из областной администрации, что-то там с компьютерной безопасностью. Попросил за меня, взяли на хорошее место в Долгопрудный. По деньгам выходило то же, а беготни и бессониц в разы меньше. Вот я и прижилась, и на новой работе, и у него… Правда, не совсем у него, он был женат (кстати, и почему вы все женаты?).

Но в этом июле он пропал, перестал отвечать на звонки, заглох в Телеграме… В общем, я думаю, укатил с какой-нибудь очередной за границу, куда еще разрешают сейчас. А может, и с семьей уехал… Вот я и уплыла. От него, – весело закончила Даша и поцеловала Акимку в нос.

– Ты не ревнуешь?

Женатому Акимову стало не по себе, он вдруг почувствовал, как все их счастье задрожало, закачалось сейчас на волжских волнах, стало стукаться о причальную стенку, как ненадежный детский кораблик. Он даже головой затряс, чтобы столкнуть с себя это наваждение.

– Нет, милая, что ты, прости меня! Я просто уже не верил, что смогу быть так счастлив… Ты же сама говоришь, что сделана специально для меня. Девочка моя…

И он начал целовать ее с новой силой, как будто не было у них еще этого сумасшедшего утра.

* * *

В Ярославле они, естественно, барбадосского рома не нашли, но проверенный «Гавана Клуб» был тоже хорош, а для Даши Аким специально высмотрел южноафриканский «Сирах», сухой, но при этом густой и терпкий. С жирафом на этикетке.

– Ночи становятся холоднее, – пояснял он Даше по дороге к причалу, – «Сирах» (он же «Шираз») будет сегодня греть тебя изнутри. А я снаружи… То, что это Южная Африка, – гарантия живого винограда, а не виноградного порошка.

Знаешь, хозяева этого мира (во всяком случае, они так считают) сознательно увезли виноградники из Старого Света. Слишком уж наловчились итальяшки и французы за последние века из тонны винограда делать сто тонн вина. На продажу. И какой там отжим – первый, второй, третий, – сегодня уже не разберешь. Вот хозяева мира и увезли виноделие для себя – на новые земли. Ротшильды – в Южную и Северную Америку (Чили, Калифорния), а Рокфеллеры – в Южную Африку.

Хочешь пить настоящее вино, бери эти страны. Хотя там тоже подделок хватает, чилийское, например, уже на моем веку испортилось. Ну или наше ворье, поставщики-экспортеры, испортили. А вот Южная Африка, да и Австралия – эти пока держатся…

– И откуда-то ты все знаешь? – дурашливо протянула Даша.

– Живу долго. Пока тебя не нашел, много времени было… – ответил серьезно Егор.

…Ночью Даша взобралась Акимову на колени, лицом к нему, склонила голову, щекоча ему глаза и нос коротко постриженными волосами, и, медленно целуя, сказала:

– Спасибо, милый! Твой «Сирах» и правда греет меня… А теперь погрей и ты, изнутри… А то ведь я, глупенькая, ничего не пододела снизу…

Их сумасшедшее счастье медленно и томительно кружило по пустынной площадке на корме теплохода, и все то, чего не было и никогда не могло быть в их жизни, оказывалось рядом – на расстоянии дыхания, ищущих губ, маленькой, судорожно сжатой в сладкой муке руки.

…А потом была Кострома.

– Девочка моя, сегодня поедем со всеми, сегодня – Ипатьев монастырь. Женский.

– Я в монастырь еще не собираюсь, – балбесничала Даша. – Да и ты меня не отпустишь.

– Не отпущу, но с собой возьму, на экскурсию. Понимаешь, милая, здесь, в Костроме, в Ипатьевском монастыре, все начиналось – все, за что мы сейчас воюем.

– Тогда расскажешь?

– Уже рассказываю…

Они отыскали женщину с табличкой номер «4», это была их группа, сели в удобный экскурсионный автобус и поехали по древнему русскому городу – к древнему русскому монастырю…

– Какое чудо!!! – Даша восхищенно рассматривала роспись Троицкого собора монастыря. – Почему они не разрешают фотографировать?

– Деньги.

– Да какие это деньги? По сто рублей за разрешение. Вот в Италии, Джотто – пожалуйста, фотографируй…

– Кто это тебе сказал? Там за фотосъемку сразу на гильотину. Или это во Франции…

– Работы по росписи Троицкого собора были начаты в 1654 году, – рассказывала экскурсовод, – стены храма расписывала артель костромских художников под руководством одного из лучших мастеров того времени, Гурия Никитина.

Роспись Троицкого собора Ипатьевского монастыря – одна из последних работ этого выдающегося художника (дата его рождения неизвестна, а умер он в 1691 году). Все сюжеты росписи объединены в три главных цикла – основные догматы христианства, земная жизнь Христа и деяния апостолов.

Все фрески многофигурные, с большим количеством действующих лиц. Роспись выстраивается как единый декоративный ансамбль…

– А почему ты про Джотто вспомнила?

– У этого Гурия Никитина такой же глубокий темный синий, как у Джотто.

– Скорее, у Джотто такой же. Пишут же про него в справочниках: «преодолевал византийское влияние». Вот он преодолевал, а Гурий Никитин продолжал, так что все права на первородство глубокого синего у него.

– Рублев тоже продолжал, а у него светлый, небесно-синий…

У Акима перехватило горло: где эта девочка из Мариуполя, телевизионщица, поломанная войной, могла всего этого набраться?

Он с нежностью посмотрел на Дашу и притянул к себе, сжимая маленькую ее лапку в своей покалеченной руке.

– И откуда-то ты все знаешь? – поддразнил он ее.

– Ага… – включилась в игру Даша, – тебя долго не было, вот и набралась. А если серьезно – друзья-художники натаскали, у нас же до войны культурная столица была, юг, все дела. К нам и приезжали, россияне, кстати, тоже. Кафе, выставки…

– Я себе представляю! Зеленые квадраты и какая-нибудь закрученная хрень из арматуры под названием «Вечное либидо»!

Аким сказал это не без ревности и замолчал, Даша поняла это.

– Впервые костромской Троицкий монастырь упоминается в летописи в 1432 году, – продолжала гид, – в связи с описанием междоусобной борьбы за великокняжеский престол, которую вели галицко-звенигородские князья. Однако основан он был значительно раньше.

Согласно одной из версий, монастырь около 1330 года основал знатный татарский мурза Чет, родоначальник рода Годуновых, бежавший из Золотой Орды к Ивану Калите. Монастырская легенда, записанная в XVI веке, рассказывает о том, что, когда Чет плыл по Волге, он тяжело заболел и вынужден был сделать остановку. Во сне Чету явилась Богоматерь с апостолом Филиппом и священномучеником Ипатием и обещала исцелить мурзу, заповедовав ему построить обитель в честь апостола Филиппа и священномученика Ипатия. Чет получил исцеление от своей болезни и по прибытии в Москву принял православную веру, получив при крещении имя Захарий. Он испросил у великого князя разрешения на закладку монастыря во имя святителя Ипатия на месте чудесного исцеления. Первоначально был построен храм Святой Троицы, затем храм Рождества Пресвятой Богородицы, несколько келий и мощная дубовая стена.

Захарий стал родоначальником костромских вотчинников Зерновых, Сабуровых, Шеиных, Вельяминовых-Зерновых и Годуновых – знатных боярских фамилий, покровителей монастыря.

Есть и другая версия, согласно которой монастырь основал в 1275 году князь Василий Ярославич по прозвищу Квашня, брат Александра Невского, ставший уже великим князем владимирским, но предпочитавший жить в Костроме. После смерти князя Василия и упразднения костромского княжества монастырь оказался под покровительством рода Годуновых. По этой версии создание Ипатьевского монастыря выпадает на период возвышения Костромы как удельного княжества. А в XIV – начале XV века Кострома приобретает значение одного из опорных пунктов княжеской власти.

В XVI веке Годуновы заняли первостепенное место при царском дворе. Их приход к власти сопровождался щедрыми пожертвованиями Ипатьевскому монастырю. Пожертвования Годуновых и других лиц к концу столетия увеличили земельные владения монастыря вчетверо. По количеству таких владений монастырь занял четвертое место в ряду крупнейших русских монастырей.

В этот период происходит бурное развитие монастыря. Вместо деревянных церквей и стен воздвигнуты величественные каменные сооружения, в том числе Троицкий собор. В монастыре была создана мастерская живописи, собрана большая библиотека книг и рукописей, в их числе находилась знаменитая Ипатьевская летопись. Расцветший Ипатьевский монастырь стали называть «преименитой лаврой».

– Ладно, хватит дуться, Большой! – Даша в последнее время стала звать Акима Большим, и ему это нравилось. – Я ведь специальная твоя девочка.

Он тихо прижал ее к себе.

«Волос уже седой – и в бороде, и на голове, смерти в глаза смотрел. А все никак не поумнеешь, – выговаривал себе Егор, – нашел такое чудо, и все туда же – ревнуешь. К каким-то мальчишкам!»

– Слушай, любимая, слушай! Сейчас самое интересное.

– Но далее судьба связала костромскую обитель с другим царским родом – она стала колыбелью дома Романовых.

Здесь, в кельях святой обители, построенных в 1583 году, более шести лет проживали изгнанные Годуновым Михаил Федорович Романов со своей матерью монахиней Марфой. И с приходом к власти Михаила Романова Ипатьевский монастырь приобретает новых могущественных покровителей.

Когда на Земском соборе в феврале 1613 года Михаил Романов был избран царем, именно сюда, в монастырь, явилось посольство из духовенства и бояр, и именно здесь, в Троицком соборе Ипатьевского монастыря, 14 марта 1613 года был совершен торжественный обряд призвания на царство Михаила Романова.

По указу царя Михаила Романова на территории монастыря строится новый город. Его обносят высокими стенами с тремя башнями. Западная Надвратная башня с восьмигранным каменным шатром была заложена на том месте, где остановился крестный ход, провожавший Михаила Федоровича в Москву после его избрания на царство.

Представители династии Романовых почитали Ипатьевский монастырь как свою фамильную святыню. При вступлении на престол каждый из царей считал своим долгом посетить обитель.

В 1910–1913 годах по случаю празднования 300-летия дома Романовых в Ипатьевском монастыре были произведены реставрационные работы. Во время празднования юбилея сюда приезжал последний император Николай II.

– И? – они приотстали от группы, и Даша внимательно посмотрела на Акима. – Так за что «вот это» вы воюете?

– А ты не поняла? Именно здесь рождалась наша Россия, понимаешь – Рос-си-я! Не Новгородское княжество, не Киевское. И даже не Московское Царство Ивана Грозного, которое по величине уже было больше всех европейских королевств вместе взятых – слон в мышиной семье.

Так они ощутили себя в Европе тогда, мышами. Когда над ними нависло Московское Царство, приросшее Поволжьем, Уралом, Сибирью. Поэтому на Грозного и вылили тут же столько помоев. От ужаса. Все эти английские лекари, французские посланники, голландские шпионы…

Но именно Романовы начнут отвоевывать Малороссию и Новороссию у поляков и турок. Начнут как раз там, где мы и бьемся сегодня. Опять с теми же поляками и с теми же турками – турки хоть и не в окопах, но их «Байрактары» по нам стреляют будь здоров, да и не только «Байрактары»…

Смотри сама: Иван Грозный основал Бахмут, Алексей Михалыч – Харьков и Сумы, а Екатерина Великая – уже твой родной Мариуполь… Но начиналось все здесь, понимаешь?

Даше было не очень интересно. Она спросила про другое:

– Почему ты не остался военным журналистом, а ушел на фронт? Ты же все знаешь, писал бы об этом, рассказывал…

– Все все знают, только вот сидят по домам. Кто-то и воевать должен! – отрезал Аким давно для него ясное. Но спохватился:

– Понимаешь, не мог я дальше сидеть в Москве, на неделю-две выезжая на передок, посмотреть, поснимать, потом показать все это на ТВ. Просто физически не мог. Там мои друзья гибли, а я…

Даша понимала.

Любила, и понимала.

Любовь, как горе, обняла их на волжских берегах и прижала друг к другу, соединила.

– Ну все, мои дорогие, у кого какие будут вопросы? – закончила экскурсовод – Если нет вопросов, очень рекомендую вон там, через дорогу от монастыря, – рыночек. Там можно купить прекрасные льняные вещи, наши, костромской работы. И недорого!

Акимов купил Даше кружевной льняной платок. Удивительный.

Она, смеясь, повязала его по-русски.

– Аленушка, как пить дать Аленушка! – улыбнулся Аким.

– Васнецовская или с шоколадки?

– Моя, мариупольская…