Акима часто навещали в госпитале. Оказалось, что у него много друзей, настоящих. Это не говоря о родных.

Вот только жены с детьми не было…

Он еще из Ростовского госпиталя, перед отправкой в Москву, позвонил ей.

Но вместо тревоги или радости услышал в голосе напряжение – Аким понял: жена смертельно боялась, что он скажет сейчас что-нибудь такое, что ей придется ехать к нему в Ростов.

Менять свои планы на отпуск, сдавать билеты, отменять бронь в отелях.

Короче все перетасовывать, а главное – объяснять своей маме, почему та не сможет отдохнуть с дочерью и внуками там, куда они давно уже собрались поехать на целых семь дней, – в Петербурге.

Все это Аким понял мгновенно.

Жена настороженно молчала, но он-то чувствовал, как все у него внутри пришло в движение и что если сейчас не прервать разговор, то взорвется.

Не такого, совсем не такого он ожидал…

– Да все нормально, – поспешил отговориться Аким, – контузило, зацепило по легкому голову и руку. Наверное, скоро в Москву отправят…

Про то, что дышать не может, поворачиваться и вставать больно, – не сказал. Да и чтобы это изменило?

Сдала бы она билеты и помчалась к раненому мужу?

Смешно.

Тем более что в уши ей наверняка сейчас вливалось, что все с Акимом хорошо, легкие царапины, не надо мешать врачам.

А вот мать у тебя одна, всю зиму болела, собралась поехать отдохнуть – и вот на тебе, такая неприятность.

Ты о детях подумай? Не повезешь же ты их с собой! Да и напугает их раненый и перебинтованный папа, пусть его пока в Москву переведут, подлечится, тогда и навестите…

А мы пока за него молиться будем, молебен заздравный закажем. В Петербурге.

…Поэтому все то время, пока Аким мотался по госпиталям, в эту сторону, в сторону своей семьи, он старался не думать.

Просто запретил себе.

Правда, сталкиваясь на скамейках у госпиталя с девушками, что плакали на груди своих любимых, с детками, обнимавшими колени выживших пап, – Аким вздрагивал.

Но – нельзя.

К моменту выписки его были еще в отъезде.

Приехав в пустую квартиру на Рязанском проспекте, Аким побродил по ней, заглянул в холодильник и пошел в винный магазин. Там он взял проверенного барбадосского рому: в маленьком островном государстве еще не научились бодяжить крашеный спирт с ароматизаторами, как оно теперь стало повсеместным у раскрученных брендов.

Поэтому это был действительно ром.

Аким вспомнил слова старика негра из последнего, тоже «островного», романа Хемингуэйя:

«Ром – это не напиток, ром – это лекарство».

– Ну что ж, полечимся, – сказал сам себе Акимка, усаживаясь перед телевизионной панелью. – Что бы сегодня такого посмотреть?

Ром благородно темнел в широком стакане на сервировочном столике, горький шоколад и ломтики лимона были на расстоянии вытянутой руки.

Фильм «Мастер и Маргарита» в экранизации Бортко с великим Лавровым в роли Понтия Пилата рассказывал самую важную историю в жизни человечества: историю любви.

Неуклюжей любви мужчины и женщины и великой любви Сына Человеческого, а также исковерканной любви того, кто отдал Его на казнь, тайного Его ученика…

«Кстати, – подумал Аким, отпивая рому – это не такая уж и ересь со стороны Михаила Афанасьевича, ведь, если я не ошибаюсь, жена Понтия Пилата точно канонизирована в нескольких поместных церквах, да и сам Понтий Пилат канонизирован где-то в Африке.

Поэтому сын профессора богословия товарищ Булгаков очень по существу ставит вопрос, очень по существу…»

Коричневые и золотистые искорки от зажженого ночника вспыхивали в ребристом стакане с ромом, великие актеры произносили великие слова, трагическая музыка дарила дополнительную глубину происходящему.

Было красиво и комфортно.

О том, что именно сейчас где-то в темноте летел, разрывая воздух, 155-мм натовский снаряд и вынюхивал своим туповатым носом блиндаж с его однополчанами, – об этом думать не хотелось.

– Стал совсем как Яша, – еще промелькнуло в сознании Акима, и он уснул.

* * *

Утром Аким проснулся с созревшим решением.

Он уже давно хотел сплавиться вниз по Волге, но не на байдарке, а с комфортом, с заходом в древние города, манившие своими названиями, эти сгустки великой русской истории: Калязин, Ярославль, Рыбинск, Романов-Борисоглебск, Кострома, Плес…

С утра засев за интернет, Аким быстро нашел то, что ему нужно – горящую путевку в круиз по Волге вторым классом.

Спасибо начштаба, боевые на карточку перевел ровно по графику.

Маршрут был тот самый, давно облюбованный. Только к великим Ярославлю и Костроме добавился смешной Мышкин. Ну что ж, с Мышкиным получалось даже трогательнее.

Пятипалубный речной лайнер «Михаил Булгаков» отходил на следующий день.

– И здесь Михаил Булгаков, – подумал Аким, вспоминая вчерашний вечер, – что же, пазл сложился.

Круизный теплоход Мостурфлота не раздражал беспощадной эксплуатацией великого имени.

Пассажиров на причале в Северном речном порту встречал большой жирный черный кот, сделанный из плюша, с человечком внутри.

Почему-то хотелось, чтобы там была хорошенькая девушка, но узнать это могли только маленькие дети, которые без зазрения обнимались с котом и тискали его.

Взрослые, смущенно улыбаясь, проходили мимо.

Аким тоже прошел.

Еще из «булгаковского» было несколько стелажей вдоль внутренних лестниц на третьей и четвертой палубах с фотографиями писателя, редкими изданиями «Мастера и Маргариты» и «Белой гвардии». И все.

В остальном корабль был достаточно новый, спокойный, с хорошо вымуштрованной командой и стюартами.

– То, что заказывали, – одобрил Аким, располагаясь в небольшой двухместной каюте.

Его соседом оказался недавно овдовевший пенсионер Иннокентий Михалыч из госслужащих низового звена, кажется, из управления культуры одного из муниципалитетов Москвы.

По природе общительный и энергичный, он попробовал сдружиться с Акимом, но безрезультатно.

Аким еще в госпитале почувствовал, как прошедшие восемь месяцев войны резко отделили его от друзей и родных.

Когда навещали в госпитале и приходилось о чем-то говорить, он ощущал, что уже в самом начале обыденных, волнующих всех разговоров ему становилось неинтересно.

Особенно когда его расспрашивали про войну.

Здесь вообще ничего сказать было нельзя.

Не потому, что военная тайна, а потому, что не поймут.

Параллельный мир.

Они жили телевизором и Телеграмом. Между победных реляций своей пропаганды и злорадных видео и фейков пропаганды вражеской.

Правды ни там, ни там не было.

Не было ее и посередине, как гласит трусливая обывательская мудрость.

Правда о войне была только на войне, поэтому люди, опаленные ею, сразу безошибочно находили друг друга в толпе.

Потом, когда он вернулся на фронт, многие ребята говорили ему о том же самом: дома все совсем, совсем другое.

Некоторые даже сбегали раньше положеного из отпусков назад.

И ничего с этим поделать было уже нельзя.

…Поэтому Иннокентий Михалыч так и не стал для Акима просто Михалычем, как это произошло бы само собой через пять минут где-нибудь под Бахмутом или Херсоном, – до конца поездки они были на «вы» и только по необходимости.

Ключей им выдали два.

* * *

Мобильный интернет работал хорошо, поэтому новости с фронта с проверенных телеграм-каналов Аким получал в режиме нон-стоп.

И новости были не ахти.

Он списался со своими парнями, и они подтвердили: те позиции, на которых погибли Скиф и Добрый, где «затрехсотили» еще не меньше десятка человек, сдали врагу, откатились за железку. А это поболее километра в глубину, почти два…

Враг давил по линии Курдюмовка – Андреевка – Клещеевка, подтягивая туда все новые и новые резервы.

По позициям «Вихря» и на всем южном участке Бахмутского фронта хохол щедро насыпал запрещенными кассетными снарядами, наши, как всегда, отвечали «штатно».

…Теплоход ровно и спокойно шел от шлюза к шлюзу, удаляясь от первопрестольной.

Темнело.

Как только показалось, что вырвались из тесноты каналов на волжский простор, из воды выросла знаменитая затопленная колокольня в Калязине.

«Вот она, моя Родина…» – подумал Аким.

Он засиделся в баре ресторана «Старая Москва», что находился на четвертой палубе теплохода, до ночи.

Два километра! Два километра земли с дымящейся, свежей еще кровью его товарищей отдали врагу!

Из работающего в баре телевизора доносилось одно и то же: «по всей линии боевого соприкосновения успешно отражают натиск неприятеля», «нанесли огневое поражение противнику»…

Аким думал, что уже так больше не будет, что не будет его так выворачивать от скверных вестей, как в те незабываемые первые дни в госпитале, когда раненые со всех направлений наперебой рассказывали друг другу: «И ты представляешь, хоть бы ответили, суки!.. Где авиация, где контрбатарейка?!»

Думал, что отпустило, прошло, улеглось. Ан нет, и на палубу, подышать, он выбрался из бара ресторана уже тяжелый и нехороший.

Больше двадцати лет Аким не курил, а сейчас бы не отказался.

Как нарочно, слева потянуло сладковатым сигаретным дымком. У борта стояла невысокая молодая женщина лет двадцати семи-двадцати восьми с короткой мальчишеской стрижкой и довольно озорно смотрела на него.

Аким вспомнил, что видел ее в баре, она несколько раз заказывала себе какие-то коктейли, но была одна.

В маленьких до смешного ее пальчиках подрагивала, вспыхивая на ветру, тонкая дамская сигаретка.

На берегу возникали и исчезали огоньки деревень, автоматические бакены подсвечивали водную рябь вокруг себя, подступали к берегу и снова уходили в неразличимую тьму леса, а он будто зацепился взглядом за алевший неподалеку огонек ее сигареты, расцветавший и гаснувший в темноте вместе с ее лицом.

Похоже взгляд Акима был совсем не любезным. Ему-то казалось, что даже горестным. А вот она истолковала его совсем по-другому. И правильно.

– Ого-го! – как-то необидно, даже слегка игриво протянула женщина, подходя к нему. – Нехорошо?

И тут же без перехода:

– Давно оттуда?

«Как ты меня тогда прочитала? – спрашивал ее потом Аким. – Как узнала, что я оттуда?»

«Тоже мне, бином Ньютона, – насмешливо отвечала она, – такие убитые „ловы“, в которых ты отправился в круиз, могли быть только оттуда. Столичные любители „милитари“ щеголяют в новеньких!»

Действительно, его тактические ботинки пережили много чего, в том числе бомбо-штурмовой удар, но вылезать из них Аким не торопился – шнуроваться, нагибаться было по-прежнему для него неудобно, если не сказать – больно. А в «ловы» он и нырял, как дома в тапочки, и выныривал из них так же.

«И глаза, конечно…» – добавила Даша…

Звали ее именно так – Даша, и была она из Мариуполя. Больше года как. Уже оттаявшая, уже не та запуганная чудовищным штурмом города беженка, что чудом добралась до Москвы; снова молодая и талантливая женщина. Красивая.

Но – хорошо помнившая, что значит оттуда.

Даша была журналисткой, телевизионщицей. Не говорящей мордашкой с ногами и бюстом, а редактором программ. Красота ее была умной.

История их русскоязычного канала ТВ–7 мало чем отличалась от историй всех русскоязычных телеканалов на бывшей Украине.

После захвата Мариуполя «правосеками» в мае 2014 года и расстрела местного сопротивления жители города еще долго ждали наших.

Казалось, вот-вот.

Но когда наступавших осенью 2014 года ополченцев окриком из Москвы остановили на окраинах уже брошенного нацистами Мариуполя и заставили вернуться назад, когда в город сначала со страхом, а потом все более и более наглея от вседозволенности вернулись вэсэушники и нацики, а следом за ними и СБУ – стало ясно: самый популярный русскоязычный телеканал на юге Донецкой области скоро превратится в самый еле слышный русскоязычный телесвисток на оккупированной Киевом территории.

И все-таки Даша, в мае четырнадцатого года уже закончившая второй курс филфака в Мариупольском университете, даже пару раз отнесшая горячие пирожки защитникам баррикад в центре города, даже что-то снимавшая на телефон и выкладывавшая это в соцсетях, все еще не очень-то понимая почему, но пошла в журналистику, в русскую журналистику.

А закончив Мариупольский университет, устроилась на ТВ–7, в редакцию литературно-драматических программ, где до этого успела поработать на летней практике.

За это время многое забылось. Забылась кровь на улицах в мае четырнадцатого, забылся непонятный восторг родителей и надежды пожилых соседей по дому, что все, наконец-то этот бардак с шароварами и вышиванками закончится, как в Крыму, и придут русские!

Но русские не приходили.

А девочка росла. И у нее появлялись мальчики.

Они вместе слушали музыку, сидели в кафе, занимались сексом.

И в общем-то стихийный выбор будущей профессии в мае 2014 года не сильно влиял на ее собственную жизнь.

Даша любила литературу, русскую и переводную. Переводную, разумеется, на русский.

Не по каким-то там идеологическим причинам, а просто потому, что это был ее язык, простой, удобный и незаметный, как воздух.

Она при случае могла пощебетать на суржике, но никогда не «шокала». Девочка из учительской семьи, она не вынесла оттуда суровых моральных принципов (их не было и у ее родителей, ровесников горбачевской «перестройки»), но раз и на всю жизнь усвоила граммотную русскую речь.

Что было несложно, потому что папа, уроженец Орловщины, попал в Мариуполь по распределению – из Орловского пединститута.

Он и выучил свою доню языку Тургенева и Бунина.

Это не помешало ей позже влюбиться в Ремарка и Хэмингуэя.

Но читала-то она их все равно в переводе тех, кто учился у Тургенева и Бунина.

* * *

Любовь оглушила их, как малолеток. Они целовались на носу судна, на четвертой палубе, и спускались на корму, где стояли столики с деревянными креслами, на третью. Ходили, взявшись за руки, вдоль бортов, провожая стремительно бегущую воду, и подолгу зачарованно смотрели на небо, где мигала сквозь миллионы прожитых ими друг без друга лет Большая Медведица.

Они не давали уйти спать зевающим барменам, и Аким заказывал Даше коктейли. Он наконец узнал, что она любит. Ему понравилось.

Джин с горьковатой хиной и льдом. Такого не было в меню бара, которое пестрило всякими вычурными названиями, среди коих «Мастер и Маргарита» и «Примус Бегемота» были самыми милосердными по отношению к посетителям.

Но Даша уже приучила ночную смену: две части джина, три «швепса» с хиной, лимон и три кубика льда.

Под утро Аким сходил на ресепшен за пледом, и в огромный, небывалый, посвященный самому важному первый их нарождавшийся день они медленно вплывали с горящими губами, бессоными сияющими глазами и легким шумом в не совсем послушных головах.

Закутавшись в один плед, они возвышались на носу судна, как живая носовая скульптура корабля, талисман любви и удачи.

«Михаил Булгаков» тихим ходом подходил к Рыбинску.

* * *

– Такое ощущение, что Пенсионный фонд устроил благотворительную акцию, – заметил Аким за завтраком.

– Почему? – рассмеялась Даша.

– А ты посмотри – средний возраст пассажиров теплохода в этой поездке шестьдесят плюс. Я бы даже сказал – шестьдесят пять…

– Не-е, – все еще улыбаясь, протянула Даша, – удавится Пенсионный фонд, прежде чем старичков на теплоходах бесплатно катать начнет. Я думаю, это детки, заботливые детки пристроили их сюда.

Она внезапно стала грустной.

Ее родители погибли при штурме Мариуполя.

По их дому отработал прямой наводкой танк.

И не важно – наш или укроповский.

Работал до тех пор, пока не сложился пролет девятиэтажки.

До последнего не уходившие из квартиры родители навсегда остались там.

Танк этот тоже навсегда остался там, прямо на трамвайных путях.

Его заптурили.

Судя по тому, что эту «шестьдесят четверку» не убирали чуть ли не год – танк все же был укроповский.

Но от этого не легче.

Придавленную горем девочку увела с развалин тетка, родная сестра матери, жившая на окраине города…

* * *

Иннокентий Михалыч то ли не заметил отсутствия своего соседа, то ли сделал вид, что не заметил.

– На экскурсию собираетесь? – бодро спросил он после завтрака.

– Нет, Иннокентий Михайлович, я уже был в Рыбинске, по второму кругу неинтересно. Полежу, почитаю. Станет жарко, схожу в бассейн на пятую палубу… А Вам удачи! Рыбинск очень, очень красивый город!

Аким не то чтобы выпроваживал старичка, но был в крайнем нетерпении. Даже сам боялся, чтобы это как-то не прорвалось и не испортило все – вдруг пенсионер передумает, заупрямится.

«Но нет, за экскурсии уплочено, – успокаивал себя Аким, – старик врагам ни копейки потраченной не отдаст».

Иннокентий Михалыч, будто подтверждая его мысли, быстро собрался и ушел на причал, где уже начинали толпиться рассортированные по группам пассажиры.

– Счастливо оставаться!

И практически сразу же в дверь постучали.

– Я не могла дождаться! – Даша ворвалась в каюту такая свежая, такая стремительная, будто у них не было до этого бессонной ночи на корабле.

Она оказалась маленькая везде. От маленькой точеной шеи («древнегреческой», по словам Акима) и груди до маленьких бедер и крошечных ступней.

– Ты вся помещаешься у меня в одной руке! – восхищенно говорил Аким, не прекращая целовать ее.

У него восемь месяцев не было женщины, не считая десятидневного отпуска на Балтике, который он провел с женой и детьми в Балтийске у своего старого друга, боевого офицера спецназа, ныне военного пенсионера – рядом с легендарной базой гитлеровских кригсмарине Пилау, ныне центральной базой Балтийского флота.

Аким старался сдерживать себя с Дашей, быть нежным.

Но Даша просила его о другом, она хотела, чтобы он был сильным, даже грубым.

– Пойми, Егорушка (Акимова звали Егором), я хочу быть твоей, близко-близко к тебе, ближе не бывает!

Он понимал, что после всех этих мальчиков она хочет, чтобы он был большим и надежным. Он и был – большим и надежным.

И обожженным. Так же, как и она…

Когда Даша откинулась на подушку и закурила, Аким встал, приопустил стекло большого окна (иллюминаторы были на нижней палубе глухие, потому что до них долетали брызги, а в погоду и волна доставала) и погладил ее ласковую голову.

– Девочка моя…

Даша молча, долго посмотрела на него.

– Знаешь, милый – вдруг сказала она, – если бы не горе, не было бы нашей с тобой любви. Ты понимаешь это?

Егор и горе…

Да, он понимал. Он понимал, что война не только ломает и корежит людей и судьбы, но и выворачивает самое лучшее в них.

Если бы не война, так бы Даша и кувыркалась со своми мальчиками, ездила в Киев и Варшаву, в Европу и была бы наглухо законопачена от жизни новыми платьями, туфлями, айфоном.

Да и он жил бы совсем другой жизнью.

Далекой от нынешних боли и счастья.

…Когда вечером вернулся Иннокентий Михалыч, Акимов уже выспался.

Старичок, раздеваясь, подозрительно принюхивался в каюте.

– Иннокентий Михайлович, а Вы случайно не болели ковидом?

– Нет, Бог миловал.

– А жаль.

Пенсионер едва не крякнул от неожиданности и подозрительно посмотрел на Акима.

– Тогда бы Вы многое поняли. У человека, как Вы знаете, во время ковида пропадают обоняние и осязание. И человек понимает главное: не важно, чем пахнет воздух, – важно, сколько в нем кислорода. Он осознает наконец, что не важно, насколько вкусно то или иное блюдо, важно, сколько в нем калорий, витаминов и полезных микроэлементов.

Бывший культработник все также подозрительно посмотрел на разговорившегося соседа и внезапно спросил:

– Ну и как ее зовут?

Непрост, очень непрост оказался сосед Акима, и умен, и тактичен. Ведь его ночное отсутствие он наверняка заметил. А может быть, и еще что. Но ни словом не обмолвился.

– Спасибо Вам, Иннокентий Михайлович! – оценил это Егор. – За сдержанность и такт. Однако не пора ли нам на ужин? Чем-то нас порадует сегодня шеф-повар теплохода?