На аэродром Северный в Ростове их доставили на удивление быстро, он был неподалеку от Центрального клинического госпиталя.

Ходячие выгрузились из медицинского «пазика» прямо на взлетке, там стоял, склонив под тяжестью четырех моторов крылья, усталый военно-транспортный гигант Ил–76.

Открытая аппарель ждала пассажиров.

Привезли лежачих, их выносили на носилках и укладывали возле самолета.

Одного, с перебинтованной ниже колена ногой и почему-то босого, положили прямо на траву.

Вечерело, становилось прохладно.

Аким подошел к санитарам, сказал, что парня надо положить на носилки, тапки ему какие-нибудь дать.

После недолгих согласований босого раненого положили наконец на носилки, и он устало прикрыл глаза. Руки с татуированными пальцами прижал к подбородку, одет он был тоже как-то нелепо: трико, тельняшка.

Это был Волк.

Вскоре стали подъезжать скорые, из них выносили «тяжелых». Человек шесть несли с включенными аппаратами искусственного дыхания, их разместили первыми, фиксируя в специальных койко-местах в салоне. Каждого сопровождал медперсонал.

Потом посередине салона в несколько этажей разложили лежачих на носилках. Которые тоже закрепили. После них в салон потянулись ходячие, Аким увидел, куда положили Шрека, и протиснулся к нему.

Макс днем раньше был эвакуирован в Питер. Память к нему вернулась, но голова по-прежнему болела, и глаза были красные. Контузия – вещь подлая, неизвестно, когда и где аукнется.

Вот и отправили его в специализированное отделение. Повезло…

– Привет, братишка! Думал, один полетишь? – Аким подсел к Шреку, тот довольно заулыбался.

– Смотри, «тяжелые»…

Обвешанные пикающей сложной апаратурой, ребята с закрытыми глазами лежали тоже посередине салона, в хвосте самолета. Пикало ровно, значит все у них был нормально.

– Ничего, два часа, и в Москве, там парней поднимут!

– Дай Бог, дай Бог! – пробормотал Вадик, он усиленно вертел головой, с носилок было неудобно осматривать салон, наверное, Яшу искал…

– Гляди-ка, – чуть не закричал Шрек, – Кэп!

В самом начале салона по их борту, почти у самой кабины летчиков сидел майор в новенькой форме, чисто выбритый, скорее всего, и надушенный, хотя последнее Аким додумал от себя – спертый запах немытых, гниющих тел, спиртовых растворов, бинтов, густой дух санитарного военно-транспортного борта забивал все.

– Он что же, сука, «пятисотится»? Он же из нашей бригады, за старшего офицера оставался! Кто же на передке теперь нашими командует? – Шрек, если бы мог, вскочил бы на ноги и пошел к майору.

Но ходить он не мог.

Ему поставили диагноз растяжение (помимо пробитой навылет осколком ноги). В Москве выяснится – хрен там, накрылось колено, разрыв связок!

С Акимом военмеды тоже недомудрили – помимо осколочных головы и руки констатировали ушиб правой стороны груди.

Ушиб так ушиб, огромная гематома уже начинала рассасываться.

Беда в том, что ни вдохнуть, ни выдохнуть Аким нормально не мог. Чихать или смеяться было вообще мукой. Вставать и поворачиваться – тоже.

Позже уже гражданские медики диагностируют перелом пяти ребер.

Но это будет потом.

А сейчас их ждала Москва…

* * *

В одинцовский филиал госпиталя имени Вишневского их привезли уже ночью, приехавших сразу прогоняли через КТ и распределяли по отделениям.

Все отделения – от нейрологии до гинекологии – работали на прием раненых. В Вишневского в коридорах раненых уже не было, там на мягких креслах и диванах обосновались срочники и волонтеры, помогавшие медперсоналу.

Шрека с Акимом распределили в гастрологию. Спустя где-то полчаса к ним в палату привезли еще одного с их «семьдесят шестого», того босого пассажира с наколками в трико.

– Волк, – представился он.

Аким про него ничего не знал, спецконтингент привезли в отряд уже после того, как он «затрехсотился». Поэтому спросил:

– Откуда?

– Из-под Курдюмовки.

– Братишка, так и мы со Шреком оттуда…

Но братишка оказался неразговорчивым.

Отвернулся к стене и заснул.

Рана у него оказалась пустяшная, и он, минуя костыли, уже через несколько дней начал ходить с палочкой.

Узнав, что так можно, Волк раскрутил женщин, приходивших волонтерить в отделение, на телефон с симкой.

И стал пропадать в коридоре, зависая на трубке.

Он (да и все в палате) приоделись, волонтеры приносили все – начиная с мыльно-рыльных принадлежностей, заканчивая шортами, футболками и толстовками.

Волка наконец обули, принесли и шлепанцы, и кроссовки.

Раненые, как дети, не наигравшиеся в войнушку, разбирали шорты, футболки в «цифре» и «мультикаме», только Волк оделся по гражданке.

Про себя он особо не рассказывал, жетон с литерой «К» не спрячешь, когда в одной палате – то уколы, то капельницы, поэтому честно признался, что «Шторм Z», а больше…

«Ну не хочет говорить человек и не хочет», – решил Аким и не приставал к нему с распросами.

Хотя узнать за Курдюмовку очень хотелось.

Кроме Волка, Акима и Шрека в палате было еще несколько эсвэошников и один капитан, связист, небоевой.

С подмосковного узла связи.

Привезли его с подозрением на панкреатит, а дальше и пошло, и поехало. Панкреатит быстро отменили, но зачем-то послали его на генную экспертизу.

Капитан нервничал больше, чем Серега со своей культей.

– Я свое уже отпереживал под Клещеевкой, – говорил Серега, – когда руку осколком отхватило. А вот Капитана жаль…

Связист держался, все-таки кадровый офицер, вокруг хоть и боевые парни, фронтовики, а все ж рядовые да сержанты.

Да, держаться-то он держался, но, когда диагноз уточнили, стал задумываться. И начал на службы ходить в маленький храм при госпитале.

Аким не пытался что-то сказать или спросить у него, просто, когда встречались в церкви, улыбались друг другу, и все становилось ясно.

А диагноз Капитану поставили такой: тромбоз.

Не смертельно, не онкология и не ВИЧ, но – теперь всю жизнь с таблетками и под наблюдением.

Короче, стали Капитана готовить на группу, то есть на инвалидность, армейка для него закончилась. А ведь ему не было еще и сорока.

Вот так, и на войне не был, а зацепило.

– От судьбы не уйдешь, – резюмировал Серега, что-то подобное и имея в виду.

Шестое место в палате было «пересадочное», аэродром подскока – так называли его раненые.

Почему-то все, кто попадал на шестую койку, в госпитале не задерживались и через пару дней отправлялись дальше.

Самую долгоиграющую интригу с этой койкой раскрутил сам заведующий отделением, там как раз лежал Пенсионер.

Тоже Серега, добровол и круглый отличник. В том смысле, что на войну отправился в 55.

И почти сразу был списан с боевых с острым приступом язвы желудка с прободением и кровотечением.

Не зашла ему полевая кухня и сухпаи среди разрывов и трупов.

Да и правильно говорят: язва – это не то, что грызешь ты, а то, что грызет тебя.

Желания ехать на войну у Пенсионера хватило, а вот нервов – нет.

Оперировали в полевом госпитале, грубо, но надежно.

Это было видно по шву, который ничем не отличался от глубоких осколочных.

Так вот, Михалыч, завотделением, во время очередного обхода, как-то долго посмотрел на Пенсионера и спросил:

– Сергей, ты же уральский?

– Так точно, – отрапортовал Пенсионер.

– Ну что ж, готовься, завтра собираем борт на Камчатку, над родными местами полетишь. Госпиталь там хороший, быстро восстановишься на красной икре…

И ушел.

И забыл.

Потому что завтра прошло.

А Пенсионер остался.

Но зато его окончательной прописки теперь только ленивый не касался.

– Братцы, что там сегодня на обед дают? – спрашивал, лениво повернувшись, Серега.

– Крабов нема, – отвечали Аким или Капитан.

И если в духе – продолжали:

– Да, Серега, а на Камчатке сейчас… Ты, кстати, лососину любишь?

– Ну, лососина – ее там даже мишки на нересте не едят, – веско встревал Шрек, – голову откусывают, брюхо когтем вскрывают, икру в пасть выдавливают и выкидывают.

– Брешешь!

– Верно говорю – я туда как-то на заработки летал, – так вот идешь во время нереста, а весь берег потрошенным лососем усеян, ну там, где мишки порыбалили. Да-а, а людям ни-ни! Хотя добывают, конечно, все.

Пенсионер довольно жмурился, но на Камчатку не спешил.

Мужчины жили дружно, общий стол с чаем, растворимым кофе и сладостями в палате, общий пакет с более серьезной едой в холодильнике.

Кому что несли друзья или родные, а кто покупал в местном «чипке» или заказывал по интернету.

Все, как на фронте, своего только мыльно-рыльное и одежда. Да диагноз.

Остальное общее.

Волк в завсегдашнем трепе не участвовал, да и в палате, как только начал ходить с палочкой, почти не бывал.

Все на телефоне да на телефоне.

Только на поесть да на поспать и появлялся.

А война в госпитале не заканчивалась. Пока были все вместе, она возвращалась и возвращалась.

Идешь по коридору, и то из одной, то из другой палаты доносится:

– И вот, слышишь, браток, как прилеты закончились, подымаю я голову…

…Однажды ночью Акима как-будто дернуло что-то, он проснулся и услышал сначала гудение, потом взрыв.

Из сна он не выдирался ни секунды: сразу гудение и разрыв.

Так ему показалось.

Или сначала – взрыв, а гудение тащило его сквозь сон, потому что твердо запомнил: грохот он уже слышал с открытыми глазами.

Проснулись все, кроме связиста.

– ПВО?

– Оно…

– Что же это, братцы, мы от войны, а она за нами? – горестно развел своей единственной рукой Серега.

Утром прочитали в новостях: действительно, хохол атаковал Москву, пытался зайти с Одинцовского направления, БПЛА самолетного типа, зенитчики сбили его.

А второй прорвался, ударил по Москва-Сити с Киевского направления, ничего страшного, офисное здание, ночью никого не было. Ну окна на этаже повыбивало.

Как сказали в новостях: «Был подавлен РЭБ…»

Но – Москва-Сити…

От таких новостей плеваться хотелось.

Каждый сразу же вспоминал какую-нибудь свою собственную фронтовую жесть с армейским маразмом, а то и с предательством.

У тех, кто уцелел в июльских боях, такого было много.

При подобных разговорах Волк, если был в палате, оживлялся.

Сам не говорил, нет, но будто впрок наслушивался.

* * *

А потом прошел слушок, что всех «кашников», разбросанных по отделениям в Одинцово, повезут в Сергиев Посад, там режим построже.

И Волк наутро исчез. Еще до завтрака.

Шуму, конечно, было, когда после ужина его не оказалось в палате. Приходил дежурный по госпиталю из приемного, звонил куда-то.

На следующее утро к ним явились из военной контрразведки двое. Вежливые, молодые. Но толком Акиму со Шреком и сказать-то было нечего.

Ни с кем особо не общался, про себя не рассказывал, планами не делился.

Постоянно с кем-то созванивался.

Сказать, чтобы что-то откладывал, готовился – нет. В палате это заметили бы.

А уйти под забор – дело нехитрое, чай не зона. Колючка хоть и шла поверху, но кто хочет, тот всегда найдет.

Вот они, к примеру, со Шреком не хотели, они лечатся, а Волк ушел.

Ждал его за забором кто-то, к бабке не ходи, ждал.

Ищите теперь, товарищи особисты, мы бы и рады помочь, да нечем.

Аким со Шреком не то чтобы сопереживали Волку, но чем-то их раздражали сытые и здоровые тыловые спецслужбисты и госпитальные охранники, что-то недоговоренное при встречах с ними оставалось в душе.

И прорывалось сквозь зубы:

– В окопы бы вас!!!

Так думали многие фронтовики.

По случаю очередной годовщины чего-то там показывали молодежный концерт.

Телевизор работал в палатах у раненых если и не все 24 часа в сутки, то уж как минимум 16 точно. С перерывами на сон.

На этот раз в телеке скакал какой-то певунчик в кожаном панцире.

У его ног колыхалась рыдающая толпа восьмиклассниц…

– Во у него бронежилет! – заметил Аким.

– А как они от него писаются! – добавил Шрек.

– Его бы в окопы! – подал голос Серега с апмутированной левой.

– Тогда он сам писаться начнет… – загоготал, подытоживая Шрек.

Особое фронтовое братство еще царило здесь.

Еще вовсю обсуждались летние бои за Клещеевку, Работино, Угледар.

Еще не остыло.

Еще не отболело.

Да и выписывались все по-разному: кто на инвалидность и в мирную жизнь, а большинство обратно на фронт.

Причем многих никто не гнал, доброволов, к примеру, – ни срок за уклонение, ни присяга.

Ан нет, спешили братцы обратно – к своим, будто медом им там намазано было…