Светлодарский госпиталь был переполнен.

Бои за Клещеевку, Курдюмовку, Андреевку на южном выступе Бахмутского фронта в июле 2023 года шли жаркие.

И страшные.

Не совсем привычные даже для конца XX – начала XXI века.

Ничего общего с Чечней или Грузией.

Не говоря уже про Сирию, Ирак или Афганистан.

Бойцов и технику воюющих сторон выкашивала арта и беспилотники противника.

Гораздо реже – авиация.

И совсем редко дело доходило до стрелкотни.

Девяносто процентов ранений были осколочными.

Пулевые на фронте стали редкостью. А вот осколки выкашивали народ люто.

В июле месяце хохол уже начал применять под Бахмутом запрещенные конвенциями американские кассетные снаряды. Все того же натовского 155-мм калибра.

И покалеченных стало больше. Среди военных и среди мирняка.

Акимка видел лежащих вдоль стен на носилках бойцов с начисто отрубленными, наспех перебинтованными руками и ногами. Точнее, обрубками.

У кого больше, у кого меньше.

Особенно ноги.

Сначала подумал: противопехотные мины.

Нет, сказали ребята, арта.

Почти везде и всюду – арта.

* * *

– Выключаем и сдаем сотовые телефоны в ординаторскую!

– Это с какой еще стати? – беспамятный Макс недобро посмотрел на молодого ординатора в майке с надписью «Ларису Ивановну хачу!».

– Кто-то там не понимает? – вместо ординатора ответил начальник госпиталя, который умудрялся быть во всех местах сразу: и при погрузке тяжелых на вертолеты санавиации, и на выдаче носилок для размещения вдоль стен вновь прибывших, и вот здесь вот сейчас – при непонятках с сотовыми.

– Тех, кто не понимает, посылаю в пешую экскурсию. Но не туда, куда вы подумали. Здесь недалеко, выйдете из центрального корпуса, увидите.

…Макс с Акимом вышли и увидели развалины соседнего корпуса, подкопченные, с обвалившимися стенами.

Характерные.

– «Хаймарс», – без какого-либо раздражения, обыденно произнес начальник госпиталя из-за их спин. И исчез. Вездесущий и незаменимый.

Больше объяснять не требовалось.

Куча симок с разной пропиской – Поволжье, Владивосток, Москва – «светилась» в этом корпусе, судя по несмытой дождями копоти, не так давно.

Поэтому куда посылать «Хаймарс» – даже вопроса такого у хохла не возникло.

Задачка для радиоэлектронной разведки на раз-два.

Вот они ее и решили…

* * *

– Ну вроде у меня все прошло. Голова уже не болит. Рассказывай, что с нами было?

Аким долго и серьезно посмотрел на Макса, потом не торопясь ответил:

– После того, как ты сжег первый «Леопард»…

Беспамятный Макс недоверчиво поднял контуженую голову:

– Я? «Леопард»?

– Ну да, он выкатился как раз из-за той «Брэдли», что мы подбили сначала…

Макс недоверчиво посмотрел и широко, по-доброму улыбнулся:

– Гонишь!

– Конечно, гоню, братишка. Но я уже двадцать рассказ тебе рассказывал, как нас накрыло бомбой.

Макс снова недоверчиво посмотрел. Но уже серьезней:

– Бомбой?

– Да, бомбой. Хохол отработал американской планирующей бомбой, ребята говорят, прямо в дверь вошла…

Ростовский госпиталь, который, как и луганский, сейчас выполнял роль пересылочного, тоже был переполнен.

Раненые, которым не нашлось места в палатах, лежали прямо в коридоре, правда, уже не носилках, как в Светлодарске, а на кроватях.

Здесь им кололи антибиотики, обезбол, ставили капельницы и делали перевязки, после чего отправляли вглубь страны.

Аким с Максом спустились в церковь, которая находилась в самом госпитале – на первом этаже.

Как раз заканчивалась вечерняя служба.

Оказывается, была суббота.

Время после ранения совсем потерялось для них, все эти ночные переезды санитарными автобусами, ожидание дальнейшей эвакуации, уколы, капельницы и перевязки, а главное, сон – после многонедельного недосыпа на позициях, потом на узле связи – теперь удалось наконец отоспаться. Но время между всего этого потерялось.

И вот оно выросло перед ними. Суббота. Навечерие праздника.

После службы раненые, нерешительно переглядываясь, подошли к батюшке:

– Отче, чудом выжили. Можно нам завтра причаститься?

– Конечно, воины, приходите! К восьми часам.

– Но ведь мы не говели, да и молитвы ко причастию трудно будет вычитать…

Священник, не старый, но уже седой, сухой, с сохранившейся военной выправкой (Аким еще подумал: точно из бывших, из офицеров, наш брат, военный) пристально взглянул сначала на Макса, потом на Акима.

– Представьте, что одну руку жгут паяльником, а другую слегка покалывают иголкой. Так вот, говение и молитвы нужны тем, кого слегка покалывают иголкой. А вы такое страдание приняли! Поэтому приходите так, натощак, почитайте сами молитвы, которые знаете, от души. Поисповедуетесь и – с Богом!

…Наутро в переполненном до предела госпитале в маленьком храме было практически пусто. Пять-шесть сестер милосердия из сестринства в честь великой княгини Елизаветы Федоровны да трое-четверо раненых, не считая Макса и Акима.

Один был на коляске.

Рядом со здоровой левой ногой торчал обрубок правой, ампутированной ниже колена.

Парень был молодой, лет тридцать, не больше. Глаза настороженно рассматривали надвратные иконы алтаря.

И сам он как-то тревожно вслушивался.

Несмотря на нестарый возраст, уже большой седой клок волос спускался от темени к покатому лбу безногого.

Было видно, что он человек не церковный и как-то внутренне напряжен. Взгляд его, не останавливаясь, переходил с алтарной росписи на священника, потом на икону праздника на аналое и опять в алтарь.

– Блаженны милостивые, – читал из алтаря священник, – ибо они помилованы будут! Блаженны ищущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…

– Неправда все это! Ложь! – Аким вздрогнул и поднял глаза. В храме повисла тишина.

Священник повернулся к прихожанам и сразу взглядом отыскал сказавшего.

Тот уже резко развернулся на коляске и катился к стеклянной двери, отделявшей пространство храма от госпитального коридора.

Акимка бросился открыть перед ним дверь, помог выехать, хотел еще что-то сказать, но инвалид – уже за дверью – громко и зло выпалил:

– Видел я этих милостивых и жаждущих правды! Насмотрелся! Досыта…

Вышедшая следом сестра милосердия сказала Акиму:

– Идите, я сама.

Аким вернулся в храм, но через стеклянную дверь еще долго видел, как парень на коляске что-то раздраженно и горячо бросал сестре, а та молча гладила его по плечу и – почему-то – улыбалась.

…Это был Яша.

* * *

Яшу мобилизовали в конце осени двадцать второго. По военной специальности он был стрелком БМП, поэтому пошел в первую очередь.

На полигоне под Ростовом ему особенно ничего и вспоминать не пришлось – дали ему ту же «бэху», что на срочной, вторую, с тридцатимиллиметровой пушкой.

Правда, машины были из капремонта. Обвешанные экранами с учетом идущей уже войны.

Три месяца, которые их гоняли, не прошли даром. Из них сформировали условный батальон «Шторм» – условный, потому что он не дотягивал до батальона, тем более по штату военного времени.

Но три роты – тоже неплохо.

В батальоне оказалось много контрактников, воевавших с самого начала СВО. Да и командиры в основном попались кадровые.

Хотя и «мобиков» хватало. Точно больше половины.

Когда в апреле наступившего двадцать третьего года они сели на броню с провизией и БК на «Уралах», тащивших арту со штабными машинами и кунгами связи, и построились в колонну – ниточка вытянулась внушительная.

Яша к тому времени вполне врос в военную жизнь и стрелял как бог. Так и говорили: снайпер.

Перебрасывали их, по слухам, под Угледар.

Он шел в головной машине, когда они вечером проезжали Стаханов.

За городом, на одном из холмов, стояло небольшое сельцо.

Темнело, но по-весеннему медленно. Просторная луганская степь потихоньку наполнялась особым заходящим светом солнца.

Было уже сухо. Снег, какой он ни был, сошел.

Яша, ехавший наполовину высунувшись из люка, посмотрел направо и вздрогнул – около одного из последних домов села, на пригорке, стоял старик.

Длинная тень от него протянулась в сторону дороги.

Старик стоял неподвижно и отдавал честь проходившей мимо колонне.

– Равнение направо! – резко и неожиданно для самого себя скомандовал по рации Яша, и сам, вскинув руку к шлемофону, проводил глазами высокую торжественную фигуру старика.

Все ехавшие следом за ним боевые машины, где мехводы, где стрелки, проносились на скорости мимо и отдавали честь неизвестному деду, вышедшему встречать своих.

– Это Донбасс! – до мурашек по спине осознал тогда для себя Яша.

И не он один.

* * *

Последующие месяцы боев он запомнил плохо. Просто работал. Выкатывались на «бэхе» на позиции, отрабатывали по целям.

Как правило, это были лесополки, по которым хохлы пытались зайти к нашим с фланга.

Реже – разведанные позиции противника: наблюдательные пункты, пулеметные гнезда, блиндажи.

Ну и ежедневная тягловая работа – подвоз БК, эвакуация «трехсотых» и «двухсотых».

Когда по темноте, а когда и средь бела дня.

Его «бэхе» везло, пару раз попадала под стодвадцатые, но прямых не было, а осколки – да, эти броню покромсали, антенну срезали.

Даже один экран сорвали.

То есть ложилось близко, прямо скажем, вот-вот, и… Но везло.

А потом их перекинули на южный фланг Бахмутского направления, под Клещеевку.

Уже не батальон.

После двух месяцев боев «Шторм» выкосило до штурмовой роты. Без арты, без минометки, с тремя БМП и одной «мотолыгой».

Под Клещеевкой Яшу и спешили.

Можно сказать, подфартило. «Бэха» стояла без экипажа. И без десанта. За лесополкой. Достаточно далеко от позиций.

Командир машины с мехводом и сам Яша сидели метрах в тридцати, на сухом спирте разогревали гречку с тушенкой, когда прилетело.

Вражеские дроны под Клещеевкой в июле лютовали вовсю.

Но этот был как-то особенно сноровист.

Сквозь привычный гул передка они и не услышали характерное жужжание в зените.

Значит, работал с большой высоты. Значит, мастер.

Потому что попал уже первой гранатой. Прямо в люк.

После взрыва «вога» все взглянули на покинутую машину. Из открытых люков сначала вырвался шлейф дыма, а потом все нараставшее пламя.

Рассматривать его уже никто не стал, все трое, не сговариваясь, скатились в воронку от снаряда.

Через насколько секунд земля вздрогнула, сдетонировал боекомплект.

Башню БМП не оторвало, но выворотило набок, как крышку у вскрытой консервной банки.

Так Яша оказался в пехоте.

* * *

Зрение в пехоте совсем другое.

Когда он впервые со своей группой заходил ножками в посадку, за которой находился их передовой НП, еще на подходе почувствовал приторный сладковатый запах.

По мере приближения к ЛБС запах густел и становился невыносимым.

Яша почувствовал тошноту, сдержался, но ощущение подступающей тошноты еще долго настигало его.

Особенно когда глаза видели то, что видели.

Заходили они с умом, «по серому», под утро.

Все уже были ученые, дистанция двадцать-тридцать метров.

Несли на себе БК, сухпаи, воду.

Командование обещало «на пару дней».

Обычно выходило на неделю. А то и больше.

Все это знали и несли много.

Светало. Ободранная посадка начинала проступать из темноты, кривые, невысокие обрубки деревьев высотой два-три метра там, где прокатилась арта, чуть поодаль сохранилось погуще.

Там Яша и увидел, откуда шел запах.

На ветвях, в нескольких местах, висели обрывки людей.

Остальное лежало внизу.

Судя по всему, это был враг.

Но не точно.

Шевронов не было видно.

А расцветка «мультикам», изначально натовская, укроповская, и у наших тогда начинала входить в моду.

Ближе к траншеям запах стал непереносимым до головокружения.

До мотострелков эти позиции, взятые «Вагнером» еще в январе, а потом опять сданные хохлу, штурмовал «Шторм Z», другими словами, зеки.

Наспех обученные, смелые до беспамятства, бывшие заключенные за обещанное условно-досрочное, за свое возвращение в жизнь не уголовниками, а героями дрались действительно геройски.

И глупо.

Добывая утраченные армией позиции, теряя до восьмидесяти процентов личного состава в первом же бою.

Они-то и лежали перед окопами и возле блиндажей. Эти восемьдесят процентов.

Вперемешку с хохлами.

Как свежими, так и весенними, оставшимися еще от «вагнеров».

Их никто не убирал.

Почему – Яша понял, когда рассвело.

Когда началось. И в них полетело все, что может лететь.

Голову поднять значило ее потерять.

С той стороны работала арта, минометка, время от времени выезжал и отрабатывал танчик.

Коптеры разве что по головам не ходили.

И все по ним.

Позиции были пристреляны еще с весны.

Отходивших мотострелков, которых группа Яши сменила, накрыло почти сразу. Узнавать было некогда, но то, что кого-то тяжело «затрехсотили», – факт.

Крик боли еще долго стоял в ушах сменщиков. Потом стих.

– Вкололи промедол, – подумал Яша, выкладывая «эфки» и «эргээнки» под бруствер, в специально вырытый паз в стенке окопа. Чтобы дождем не замочило. Да и в бою всегда под рукой.

Но они не пригодились.

С той стороны отработала «бээмка», положила ровно половину пакета. Ровно.

Почти все легло в траншею, плюс-минус три-пять метров сзади-спереди.

…Очнулся Яша от резкой боли в ребрах, застонал.

Глаза не разлеплялись от засорившей их земляной крошки. Он опять взвыл, потому что новый удар – а теперь боец ясно понял, что это удар – пронзил его с головы до пяток.

– Живой, падлюга!

Над ним стоял украинский дээргэшник с синей скотчевой повязкой на рукаве и шлеме. Рядом раздалось несколько одиночных выстрелов.

«Контрольные, – понял Яша, – добивают раненых».

К ним подошел командир группы.

– Швидче, швидче! – скомандовал он. – Тримайте його! Дило добре сробили, теперь тикаем, хлопцы, до дому!

Яшу рывком поставили на ноги и, подгоняя дулом автомата в спину, погнали к укроповским позициям.

Перед ним толкали еще одного нашего, но Яша долго не мог понять, кто это.

…Про свой недолгий плен Яша не любил рассказывать.

Били. Допрашивали.

Потом столкнули в воронку от «Урагана», пять с лишним метров глубиной.

Там продержали двое суток.

Оглушенных, избитых.

Закаменевших.

С Яшей в плен попал кадровый сержант, контрактник.

Позывной Тротил.

Он с января двадцать второго повидал многое, слышал еще больше.

Но не «запятисотился», в отличие от многих своих сослуживцев, «ипотечников», как их называли кадровые.

Кто пошел в армию за военной ипотекой, на работу с восьми до восемнадцати, а не Родину защищать.

Этих в январе – феврале двадцать второго густо отлипло от армейки, побежали в сторожа, в охранники, в офис-менеджеры – при первых же разрывах и потерях.

Зато те, что остались – впряглись в эту войну по полной. И тащили ее на себе.

Они да добровольцы.

Да упоротые «мобики».

Закаменел – это в большей степени про Тротила.

Хохлы поняли, что бить бесполезно.

Поэтому и столкнули в яму.

Есть не давали. Пить тоже.

На дне скопилось сантиметров на двадцать дождевой воды.

Желтой, растворившей суглинок, вонючей.

Ее и пили.

* * *

Применение пленным бандерлоги все-таки нашли.

Их отвезли левее Курдюмовки, где хохол уже перешел канал и рвался к железной дороге.

Мешали минные поля.

Туда их и запустили.

– Идите к своим, освободители! Все прямо и прямо. Вас уже заждались.

И загоготали.

Они и пошли.

Первым и чуть правее Тротил. За ним, метрах в пятнадцати, – Яша.

Поле заросло негустой травой. К середине июля она уже пожухла, высохла, сквозила на солнце.

Пленные шли, напряженно вглядываясь под ноги.

Первую «азээмку» с растяжкой Яша увидел отчетливо и перешагнул.

Затем обошел еще несколько «монок».

Странное дело, арта молчала и с той, и с другой стороны.

То, что хохлы пялились на устроенный ими цирк и делали ставки, – понятно.

Но и наши молчали.

Видимо, с передовых НП передали арте.

И та напряженно ждала.

А пленные все шли и шли.

Тротил ушел уже далеко, когда сзади металлически щелкнули сразу несколько затворов.

Почти одновременно с выстрелами раздался взрыв.

Засмотревшись на падающего Тротила, Яша почувствовал, как чудовищной силой его рвет и подбрасывает вверх.

Падая, он не потерял сознание, только зажмурил глаза от удара.

Когда открыл, вокруг уже все гудело и земля сотрясалась от разрывов.

Наша арта навалилась на передний край укропов и давила нелюдей везде, где могла достать.

Работали «дэ-двадцатые».

Сто пятьдесят два миллиметра перепахивали то место, где еще пару минут назад сидели укропы и радовались своей кровавой изобретательности.

Теперь кровью умывали их самих.

– Значит, скорректировали арту, пока мы шли. Молодцы, братишки!

Только тут Яша увидел, как из оторванной ноги хлещет кровь. И сразу же почувствовал боль.

Он беспомощно оглянулся вокруг – и не поверил своим глазам. В нескольких метрах от него лежал убитый вэсэушник. Давний.

Но в полном обвесе.

Рванув полегчавшее тело, Яша перекатился к нему и обшарил.

– Слава Богу!

Турникет был закреплен, как и полагается, слева, на бронежилете.

Яша сорвал его с убитого, быстро наложил на бедро (укроп попался опытный, турникет уже был продет и готов к применению). Яша с трудом сел и судорожно стал поворачивать вертлюжок.

Турникет был с фиксатором, и в этом тоже было везение.

Потому что, пережав артерию, на очередном повороте Яша потерял сознание и повалился, отпустив руки. Но турникет уже зафиксировался, держал ногу намертво.

…Забрали Яшу разведчики «Вихря». Как раз на их позиции и выходили пленные через минное поле.

На передовом НП «Вихрей» был сам командир отряда – Викинг. Он и его бойцы видели все, что устроил хохол. Затаив дыхание, ждали.

Когда прозвучал подрыв, и они увидели, что Яша жив, пытается помочь себе, Викинг приказал кинуть дымы и, пока наша арта перемалывала передок укропа, отправил разведчиков за раненым.

Дальше у Яши был тот же маршрут, что и у других «трехсотых» с южного фланга: Светлодарск, Луганск, Ростов.

В Ростовском госпитале их дорожки пересеклись с Акимом, Максом и Шреком.

Все трое были из Москвы (не считая Макса), поэтому решили держаться вместе.

Чтобы в один госпиталь, в одну палату.

Так и просили заведующего отделением.

Так и получилось.