На свадьбу к Машеньке нагрянул эстонский папа. Дело было довоенное, самолеты в «свободный мир» летали.

Питэр старел и, старея, умнел. Не всем такое дано. После того как молодая аспирантка кинула его, выудив горячими ласками и нежными глазками дарственную на трешку в центре Тарту у стареющего профессора, он переехал на окраину, к оглохшей, доживавшей свой век тетке.

Опять отпустил хэмингуэевскую бородку и понял, что единственное, что сделал в жизни, – это Маша.

Благодаря скайпу и мгновенному интернету он теперь часто общался с дочерью, даже любовался ею – узнавая и одновременно не узнавая в ней молодую Августу.

В отличие от тещи, Питэр с зятем сошелся довольно быстро.

Свадьба была взрослая, без кортежей, плюшевых мишек и ресторана, с десятком Теминых друзей и шампанским в усадьбе Кусково.

Продолжили в Темкиной однушке, и вот, когда почти все гости уже разошлись, состоялся задушевный разговор тестя с зятем.

На кухне, куда они, по выражению Питэра, пошли «прошмыгнуться».

– Ты, зятек, будь поосторожней с ними. Не с Машенькой, конечно, она святой лопушок, а с ними, ты понимаешь, о ком я… Они ведь, по сути, лишили меня дочери… и страны. Да-да! Я не коммунист ни разу, напротив – но именно они лишили меня страны. Я был представителем ведущей филологической школы мира, одной из двух, послушать наши доклады о структурализме в России собирались целые конференции в Сорбонне, Лейпциге, Риме, филологи со всего света… А сейчас что? Пишу статьи о топонимике старого Тарту в годы СССР как о пассивном сопротивлении языковой оккупации Эстонии…

Они «шмыгнули» еще по одной. Тема молчал.

– Знаешь, я тебе как филолог филологу…

– Я историк…

– Один хрен!.. скажу. Мы не выбрали свободу, мы просто вернулись к старым хозяевам. Да-да, у нас до сих пор гордятся немецкими фамилиями. А знаешь почему? Право первой брачной ночи. Слыхал? Все это эстляндское рыцарство просто напросто отдавало под венец своим хуторянам уже порченых девок.

Они, конечно, быстро поменяли свои немецкие фамилии на эстонские в 20-е годы прошлого века, все эти айнбунды и мартсоны стали ээнпау и мере. Но сегодня опять превращаются в вербергов и кляйнов и гордятся, что его бабушку первым имел не дедушка, а старый Кляйн. С этим и в Германию едут, даже пытаются натурализоваться…

– Мне, как историку, это очень интересно, Питэр Тойвович!

– Тема, зови меня просто Питэр. А то как-то ухо режет. Меня уже тридцать лет никто Тойвовичем не называет… Так вот, это давняя история, мертвая, а ты, историк, смотри – не проспи историю сегодняшнюю, живую.

Не проспи свою страну, как я проспал свою. Машеньку не проспи! Она еще живая, еще не набралась от этих… Ты никогда не задумывался об их фамилии? Ромаядины? Откуда она происходит?

– Не знаю, Питэр, но Августа Владленовна в ней точно слышит «Рому», то есть Рим… Ну а себя, разумеется, видит римской матроной…

– Скажу тебе, как филолог… историку: скорее от Ромуальда, Ромуальдины. Просто какая-нибудь паспортистка или переписчик недорасслышали или не поняли, да так и записали.

Есть такая смешная история с Ильей Ильфом, одним из авторов «Золотого теленка». Прибегает к нему в «Правду» старый еврей и просит помочь: в советских паспортах появилась графа «национальность», и на вопрос паспортистки о национальности этот старый еврей ответил «иудей», по привычке. В Российской империи записывали вероисповедание, а не национальность. А она не расслышала, возьми и запиши ему: национальность – индей.

– И что Ильф?

– Ильф молодцом, взял тушь и недрогнувшей рукой дописал старику в паспорте: индейский еврей…

Они дружно расхохатались.

– Так вот, фамилия… Ромаядины… Знаешь, что значит roomajad по-эстонски? Рептилия… Не знаю, может, из Эстляндии они ее и привезли, но то, что это рептилоиды, – точно! Слыхал про рептилоидов?

– Вы сейчас серьезно?

– Сам думай… Кстати, ведь Машенька твою фамилию взяла?

– Да…

– Вот и славно, фамилия жены отвечает на вопрос «чья?», и если она папина или мамина, то не мужнина… Проходили уже, хватит! Закончились Ромаядины!

Посидели они с Питэром в тот вечер хорошо, старому профессору и постелили на кухне, как в былые времена…

Ну не ехать же ему было к Августе Владленовне.

* * *

Этот разговор Темыч вспоминал не раз.

Отношения его с тещей достаточно быстро стали похожи на клинч в боксе, когда уже нет сил бить соперника и его просто держат за руки, прижимая к себе.

Машенька от этого страдала и ходила за советом к священнику в свой храм.

Крестилась она, как и мать, подражательно. Та за мужем, эта за мамой.

Но верила искренне. Также искренне совмещая евангельскую проповедь о чистоте со случавшимися время от времени «отношениями».

Кто тут больше был виноват – она или молодой модный батюшка, который говорил ей, что «главное в жизни – самореализация», неизвестно.

Настоятель храма тоже был из «бывших», из таганской интеллигенции. Поэтому Августа Владленовна, поменявшая не один приход в поисках комфортного вероисповедания, в конце концов и прибилась сюда. И дочь привела.

Когда Артем впервые вошел в их храм, он привычно глазами поискал икону Царственных мучеников – и не нашел.

Несмотря на все свои семейные неудачи в прошлом (а может, и благодаря им), Тема в вере был тверд. Воцерковился он давно и самостоятельно, несколько десятков лет назад.

И многое в церковной жизни понимал четко.

Отсутствие иконы Царственных мучеников или хотя бы одиночной иконы Царя-мученика Николая почти всегда свидетельствовало о том, что приход не совсем русский. Что настоятель – или «многонационал», или модернист, сторонник служб на русском языке, а не на церковно-славянском, в проповедях, как правило, говорит не о Святой Руси и русском народе, а о «народе Божьем», христианах во всем мире и духовном самосовершенствовании.

С началом СВО наиболее известные проповедники самосовершенствования и непротивления мирскому злу сделались отъявленными пацифистами, а вскоре и вовсе откочевали на Запад; запрещенные в служении здесь, там они быстро растеряли все свое непротивленчество, обвинив и Россию, и русскую Церковь в агрессии. С соответствующим допущениями и выводами для воюющих против нее.

Поэтому перед отправкой на фронт Артем поехал к своему духовнику в Белев, за благословением и советом.

Настоятель одного из храмов в Белеве, отец Владимир, принял Темку в самые тяжелые его годы, годы развода и крушения надежд на нормальную человеческую семью. Когда Темка завяз в деревне и, кроме рыбалки, пилки дров и вечернего чтения классики, ничего не хотел знать и видеть.

Батюшка был немного старше Артема и прошел весь полагающийся путь искреннего и деятельного русского священника, пришедшего в Церковь в 90-х: от неуемного миссионерства и младостарчества в начале пути до смиренного созерцания и твердого стояния в отеческой вере ко времени обширной седины в его некогда однотонных смоляных волосах и бороде.

– Не могу, не могу, отче! Все, все совершенно другое! Она ненавидит все русское, наш народ, нашу деревню! Не читала русских стихов, русских книг! Всю жизнь в «Иностранке», внутри Бульварного кольца, носились с каким-нибудь переводным третьеразрядным Джонсоном или Клаусом как с писаной торбой. Ни про Белова, ни про Распутина даже не слышала… Всю жизнь безделушками прозанималась, а сейчас ненавидит все русское: власть, страну, народ. Меня… Какие-то они другие! И в самом деле – рептилоиды.

Отец Владимир слушал, как-то очень зряче улыбаясь, как будто был не вне, а внутри того, что рассказывал Темка.

– И все-таки ее надо любить… – и, увидев, как Артем покривился, продолжил: – Сам посуди, если есть Бог, значит, нет ничего случайного. Значит, она тебе послана. Не для радости, не для помощи…

– Какая там помощь!

– Вот… А для любви. Чтобы ты научился любить. По-настоящему. Как Христос, который любил даже сотника, пронзившего Его копьем. И умер за него. И спас.

Тема уныло кивал головой:

– Все понимаю, отче! Все правильно, но она все время ссорит нас с Машей, все время выносит ей мозги, что муж у нее не такой…

– Знаешь, Тем (батюшка редко его так называл, только в самые доверительные минуты), была у меня одна… даже не знаю, как сказать – прихожанка не прихожанка, а скорее даже духовная дочь, хотя и исповедовалась мне только однажды, перед смертью…

Девятьсот восьмого года рождения. Давно уже преставилась, Царство ей Небесное!

Так вот, привезла ее приемная дочь из Москвы сюда на лето, на дачу. Как и ты, купили здесь неподалеку домик, правда, с газом. И приезжали на лето.

Приемная дочь, та верующая была, приехала к нам в храм, попросила домик освятить.

Ну я собрал все, что нужно, требник там, святой воды, кропило, и поехали.

Приезжаем – лето, жара, сушь стоит. Сидит на крылечке женщина, седая, старая, но бодренькая. Курит «Беломор».

Взглянула на нас:

– Привезла-таки попа? Ну делай, что знаешь. Если уж секретарь обкома и член Политбюро по телевизору крестится (это она про Ельцина), то и нам не отвертеться.

И ушла на взгорок, место там такое над Окой вольное. Пока я дом святил, там сидела.

Ну окропил я все, как полагается, выгнал духовную плесень из углов (в доме местные пьянчужки и молодежь собирались, пока его москвичи не выкупили), рука устала, изгадили жилище здорово, прямо чувствовалось…

Дочь ее стол накрыла, мачеху позвала, меня.

Сели.

– Наливочку будете? – спрашивает дочь?

Мама Роза (Розалия мать звали) чуть не прыснула:

– А куда ж он денется? Главное, чтоб крест наперсный не пропил (это она из фильма «Место встречи», пошутила, значит).

Вижу, дочери неудобно жутко. Сам тоже шуткой:

– Не пропью, матушка, не беспокойтесь. Я не запойный. Здоровье не позволяет.

Ну посидели, да и поехал я. Забыл и про нее, и про дочь. Потому как не прихожане, а захожане они. Зашли в храм и исчезли, всех не запомнишь.

Но телефонами обменялись.

И вдруг через год звонит мне эта Ольга, плачет: «Отец Владимир, приезжайте, пожалуйста! Мама Роза очень плоха, хочет исповедоваться!»

– Что ж, – говорю, а сам злюсь, – в Москве священников совсем не стало? За двести верст вызываете?

– Нет, – говорит, – возила ее на службу в нашу церковь, мать посмотрела и уперлась: «Буду исповедоваться только белевскому попу!» Мы вам все оплатим, только не мешкайте!

Ну, думаю, может, это и каприз, а все ж Бог меня туда зовет, случайностей же не бывает. Поехал.

Приезжаю, а там чудеса! Розалию Борисовну не узнать! Была такая, как тебе сказать, пламенная революционерка, несгибаемая, с беломориной в зубах. Лицо, как пергамент, морщины и складки – хоть сейчас скульптуру фурии Революции лепи. Когда видела Путина по телеку, тогда он директором ФСБ стал, цедила: «И это чекист?»

А тут – лежит бабулька, седая, глазки в гусиных лапках, радуются. За руку держит бабу Веру, соседку, которую всю жизнь презирала. Баба Вера была, скажем так, диспетчером подъезда, все про всех знала, всем готова была помочь. Участковый ее ценил как никого. Из деревни. Раньше в каждом подъезде такие бабульки были, теперь не сыскать…

Так вот, пошла эта Роза зимой за сигаретами да и подвернула ногу на выходе, подскользнулась. Упала и лежит. Потом выяснилось – шейку бедра сломала.

Вечер, уже поздно. Фонарей нет. На дворе 90-е, люди норовят побыстрее за кодовый замок проскользнуть. Тут замарашка какая-то лежит в допотопном облезлом пальто. Думают, алкоголичка какая-нибудь или еще хуже.

Одна баба Вера выцелила ее своим орлиным взором (жила, как и полагается таким бабушкам, на первом этаже), выбежала на улицу, скорую вызвала. Короче спасла Розалию Борисовну, замерзла бы бедная на снегу.

И потом в больницу к ней ходила, беляши носила.

Это сейчас протезируют, и через полгода человек побежал с железкой в ноге. Тогда только за границей такие операции делали. А старая большевичка миллионов не накопила, не того закала была женщина.

Через какое-то время стала она отекать от неподвижности, потом инсульт ее ударил, курить строго-настрого запретили, и она как-то легко бросила. Зато полюбила говорить про прошлую жизнь с бабой Верой. Та аккуратно навещала Розалию Борисовну. Обе хлебнули в прошлой жизни по полной, но обе же и сходились в том, что прежняя жизнь была не в пример лучше нынешней.

Баба Вера первой и поняла, что отходит Розочка потихоньку. Доцветает. Уговорила новую подругу исповедоваться.

Тут я и приехал.

Что я тебе доложу: была Роза из выкрестов, крестили ее в детстве. Своего крещеного имени она не помнила, католических Розу и Розалию мы, разумеется, не признаем.

Но раз крестил батюшка младенца, значит, и имя было, и Ангел-Хранитель шел с ней по жизни. Хоть и ужасался этой жизни…

Исповедовалась она мне истово, со слезами. Я так понимаю, что, когда она плакала, – стояла у нее перед глазами баба Вера, ей, а не мне, получается, она исповедовалась.

Пересказывать не буду, тайна исповеди. Но покомиссарила она люто, в конце 20-х – начале 30-х прошлась черным смерчем по Кубани с партактивом и продотрядами.

Тех, кого не разказачили и не выселили, – голодом вымели с земли, последнее зерно, семенное, для сева, выгребали. Многотысячные станицы пропололи так, что пришлось заселять приезжими со всего СССР.

Ну в 37-м, понятное дело, за это все ответить пришлось – поехала на Колыму, отсидела свое. Потом Хрущев, реабилитация, разрешили вернуться в Москву.

На пенсию пошла из Дома пионеров, заведовала там идеологической работой со школьниками.

Посмотришь, аккуратная интеллигентная женщина, пожилая, прямая и сухая, как жердь, немногословная (я давно заметил, кто лагеря в молодости прошел или даже просто в армии послужил (нормально, конечно, два или три года) – крепче комнатных своих сверстников. Как росток, который морозом не прибьет, а только крепче делает).

И вот идет она по улице в темном платье, с кожаной сумочкой из 70-х, а в душе такой ад полыхает!

И что же? Смирилась. Смирилась до бабы Веры! Ее одну слушала, в рот смотрела…

Дело к Пасхе шло. На Святой и отошла.

Не дано нам знать, как судил ее Господь. Но исповедовалась она, как мало кто на моей уже долгой пастырской памяти.

И Господь ее простил, я думаю. Ради бабы Веры…

Если уж гонителя Павла простил и «не оставил еже бе», то и для нее – не без милости Христос!

Такие дела, Артем. Вот тебе и «рептилоиды»…

А на войну иди с Богом! Вижу, как измаялся ты за эти годы, что Донбасс полыхает.

Позвали – иди!

Они не против России, они против Христа, против человека вообще восстали. Это ж целый Содом на нас ополчился!

Вот тебе мое благословение! Ангела-Хранителя тебе, воин Артемий!

С Богом!

* * *

Квадратная «тарелка» на крыше «Панциря» бешено вращалась, высматривая в ближнем небе врага.

Во всяком случае, так показалось Темке, когда они в темноте высаживались из автобуса на военном аэродроме Джанкоя.

Тогда это был еще безопасный аэродром, «хаймерюги» до него не доставали.

Правда, первые Storm Shadow уже полетели по нам.

Случилось это как раз тогда, когда Темыч с Балу и весь первый взвод штурмовиков «Борея» были на ротации, на своем ПВД в Железном Порту.

Чистились, отмывались, отсыпались.

Ротный ПВД разместился в двухэтажном доме на самом берегу моря, курорт, первая линия, все дела.

Дальше песчаный пляж, на десяток километров пустынный, с металлическими каркасами пляжных зонтиков, поваленными в воду у берега.

Как будто это могло помешать высадке десанта!

Кто повалил зонтики – наши или хохлы, – Темыч не знал. Но глупость этого плана была очевидна.

Говорили еще про мины, установленные в воде по побережью.

Но это, скорее всего, были сказки замполита, чтобы предотвратить массовое купание.

В тот вечер Темка пошел было в туалет на втором этаже и уже поднялся, когда дом сильно шатануло и одновременно пришел звук то ли взрыва, то ли близкого выхода. Потом еще.

Темыч бросился под лестницу, когда громыхнуло третий раз.

– Зенитка отработала, – спокойно сказал Викинг, выходя из своей комнаты. – С–400, а может, и «Тор».

Потом командир посмотрел на Тему:

– Ты чего под лестницу забился? Первым делом придавит.

– Хотел за несущие стены спрятаться, – оправдывался Артем.

– А где они здесь, несущие? – Викинг потянулся и почесал оголившийся живот. – При капитализме строили, попробуй пойми!

Вот эту-то «четырехсотку», беззаботно стоявшую на пляже, через несколько дней и накрыли «штормами». Подловили зенитчиков на перезарядке, с пустыми пеналами.

Поэтому, когда «Бореи» уходили из Железного Порта, бойцы морозились. А тут еще «пазиков» с крымскими номерами нагнали на пустую автостанцию десятка полтора. Чуть не в колонну выстроили для перевозки. И стоят, ждут.

Вокруг местные ходят с мобильниками. Того и гляди эсэмеску бросят за Днепр, а оттуда накинут по скоплению личного состава и техники. С неба натовские спутники двадцать четыре на семь смотрят.

Народ у нас нервный был, стреляный, по кустам в радиусе километра рассыпался. Чтобы не кучей помирать, если что.

Бог миловал, в тот раз пронесло.

Но то, что курорт закончился, после случая с «четырехсоткой» дошло до всех.

А впереди ждал Бахмут…

* * *

– Оба БВП, – сказал Седой, отводя глаза.

– Что значит БВП? – спросила Машенька.

– Без вести пропавшие…

Седой быстро взглянул на нее и, явно стесняясь, отхлебнул из фляжки еще. НШ[12] развязал после Богодуховки, когда батальон размотали в бесполезном штурме. До этого Седой двадцать лет был в завязке, пережил и Сирию, и Кавказ. Он от души материл всех залетчиков по пьяному делу, с неподдельной нутряной ненавистью выдыхая хрестоматийную фразу:

– Когда же вы наконец нажретесь!

А тут пришлось развязать. Сначала развозил «двухсотых», остались «бэвэпэшники», и то тяжелое, и эти не легче… Благо оба московские – один москвич, другой из области.

Но Седой держался.

До этого он где-то полчаса рассказывал Машеньке про последний бой батальона. Они сидели в летнем кафе на Поварской: это была дорогая итальянская забегаловка, открывшаяся на месте армянского ресторана. После того как на пороге заведения застрелили вора в законе Деда Хасана, излюбленный москвичами ресторан еще какое-то время просуществовал. Многие даже решили, что диаспора проиграла бой, но не войну.

Ноувы. Новых хозяев Дома Ростовых армянский ресторан не пережил и накануне войны безропотно канул в лету…

– Сначала у нас забрали «кашников»[13], все «штурма», и за несколько часов сточили почти всю роту. Как – я не знаю, решали выше меня, то ли в бригаде, то ли в корпусе.

Потом новый приказ: заводить малыми группами. Но тут уперся комбат: «Сам поведу батальон!» А там от всего батальона с уцелевшими «кашниками» от силы полторы сотни человек «штурмов» осталось. Не считая равовцев, эмтэошников и бэпэлэашников[14].

Не успели дойти до второго перекрестка в Богодуховке, как на пулеметное гнездо напоролись. А там еще и танчик по нам работать начал. Мне Койот, командир снайперов, передает координаты, я навожу бригадную арту, а те мажут и мажут.

«Двухсотка», североморцы, те закрепились на окраинах Богодуховки, все подвалы заняли.

А мы как с чистого листа поперлись. Связи нет, такелаж не выставлен, как раненых вытаскивать, как БК и воду доставлять «штурмам»? Богодуховка в низине, высоты под хохлом, хорошо хоть Степаныч, начальник БПЛА, блиндаж успел отрыть, связь выставил и гоняет птичек. Хоть сверху видим, как наши заходят.

Седой говорил так, будто в сотый раз прокручивал перед собой многомерное видео того последнего боя. Он был кадровый, хотя по возрасту уже давно в запасе.

– После тридцати процентов потерь подразделение должны выводить из боя. А у нас с «кашниками» уже за пятьдесят перевалило. Парни на морально-волевых держались… Тут и послали вашего Тьму, Тему то есть, с напарником и дружком его Балу к нашему передовому опорнику. Там шестидесятилетний Дед, да Тротил, да еще один «трехсотый» из новеньких отстреливались.

Я сам не видел, но ребята из группы Варана видели, как сложились развалины, куда они забежали.

Танчик укроповский по ним отработал. Тот самый, который мы артой так и не достали.

В общем, остатки батальона откатились назад.

Нас расформировали, добровольцы разъехались по домам… Богодуховку потом еще два месяца штурмовали. Каждые две недели докладывали о взятии, флаги на окраине вывешивали…

До развалин дойти не могли. Да и размолотили эти развалины артой и фабами в труху!

А про Тему с Балу ни слуху ни духу. Ни в плену их нет, ни среди погибших…

Весенняя Москва смотрелась в небо теплыми лужами, апрель спешил, не за горами были майские праздники, а у Машеньки будто дно души развязалось, и туда теперь все проваливалось, не задевая ее саму: привычный бардак на работе, ругань Августы Владленовны о том, что покосился дачный домик, а ее муженька не пойми где нелегкая носит. Все проваливалось в темноту.

Последние месяцы Машенька жила с матерью, их с Темкой квартира пустовала.

Но сегодня она поехала на их квартиру.

Включила телевизор и долго сидела в темноте.

Внутри нее что-то происходило.

– БВП… Без вести пропавшие… а может, это Божья воля пришла?

По телевизору рассказывали про то, что вражеские беспилотники атаковали нефтебазы в глубине России. Их, конечно, сбили. Но обломки при падении загорелись. Уже все потушено и опасности нет.

Машенька не слушала телевизор, она вдруг отчетливо поняла, что надо ехать туда, под Часов Яр, искать Тему.

Иначе она просто не сможет жить. Есть, пить, ходить потеряет всякий смысл.

Огромными черными глазами она смотрела в темноту апрельской ночи, и в ее глазах отражались дальние огни пожарищ – то ли полыхавших сейчас, то ли будущих.

Зоринск (ЛНР),

октябрь 2023 – Москва, август 2024 г.