Они встретились в Краснодаре, на «Селезневских чтениях».

Тема еще во время учебы на истфаке МГУ пробовал себя в журналистике, но не особенно получилось. Пробовал заняться и рерайтом, принес свои литературные опусы в небольшое немецкое издательство на Полянку.

Опусы понравились.

Редакторша сказала, что у него нежный, акварельный стиль.

Артему предложили передирать иностранных авторов на русские реалии и с русскими именами.

– Гугл в помощь! – улыбнулась редакторша. И дала ему англоязычный подлинник. – Перепишите это вашим нежным, акварельным стилем.

Тема насиловал себя несколько недель подряд, получилось полтора авторских листа чудовищного текста, больше похожего на крик о помощи.

А нужно было десять листов…

Зацепиться на кафедре отечественной истории тоже не вышло.

Дело в том, что уже на третьем курсе Тема открыл для себя Кожинова и понял, что не столько история, сколько историософия его конек.

Общеобразовательные Данилевский и Константин Леонтьев, вскользь листаемые либеральной историографией, его перевернули.

Дальше уже пошло само собой: братья Киреевские и Аксаковы, публицистика Тютчева и Страхова, «Дневник писателя» Достоевского и Розанов…

В ХХ веке историософия Флоренского и Гумилева. Ну и, конечно, современники: Селезнев, Шафаревич, Палиевский…

С таким образом мыслей в конце 90-х – начале 2000-х на истфаке МГУ делать было нечего.

Наткнувшись однажды на объявление о «Кожиновских чтениях», Тема буквально напросился на конференцию в Армавир, где они проходили.

Там он встретил вдову и единомышленников главного идеолога «русской партии» (так называли Кожинова и друзья, и враги), русских интеллектуалов. В основном филологов, но были и историки.

После этого вопрос защиты диссертации решился сам собой.

Артем и защитился по Кожинову, но уже в Краснодаре.

…А Машенька приехала на чтения случайно. Уже давным давно позаброшенные мечты об аспирантуре и диссертации неожиданно оживила – точнее, разрешила оживить дочери – Августа Владленовна.

Видимо, не совсем полноценное собственное очно-заочное образование где-то подтачивало ее самооценку.

Бородатая тень Питэра укоризненно взирала на них обеих.

Отыграться решено было на Машеньке, и ее после десятилетнего перерыва направили в науку.

Неизвестно, чтобы она выбрала в двадцать лет, сразу по окончании филфака, но на четвертом десятке Машенька выбрала Достоевского.

Достоевским она утешалась.

«Каждый перед всеми за все виноват» – говорил ее любимый старец Зосима.

А значит, и страдают все по делу и не зря.

Это ей было близко и понятно.

* * *

Тема был далеко не мальчик. Развод и много чего еще за спиной. Но таких сияющих глаз он не видел. Даже теребил себя за волосы, не сон ли это.

Уже сидя за традиционным филологическим шашлыком в Архипо-Осиповке, куда гости конференции поехали после пленарных заседаний, глядя на берегу моря на серые, какие-то бесконечные в своей вскипающей белизне вечные волны – он нет-нет и оборачивался к Машеньке, даже спиной чувствуя, как блестят для него ее глаза.

То есть сначала Машенька ему просто понравилась.

Потом выяснилось, что они практически в одни годы учились в Московском университете. Общие преподаватели, студенческие тусовки, фестивали…

Дальше количество сходств и совпадений только росло…

В Москве они поначалу созванивались.

В Краснодаре все было строго, и, кроме необоримого интереса друг к другу и обмена контактами, у них ничего не было. Да и не могло быть. В маленьком частном отеле, снятом Кубанским университетом для гостей конференции, бурная личная жизнь не подразумевалась.

…Тема не понимал, что с ним происходит. Слушая ее удивительный низкий голос по телефону, он чувствовал, как у него все твердеет там, ниже живота.

Такого не было даже в подростковые годы.

Его друг, фотохудожник из Тулы, услышав ее голос в телефоне на громкой связи, очень точно подметил:

– Какой-то очень домашний…

Но не только это звучало в голосе Машеньки.

В Архипо-Осиповке она не купалась с Темой и еще несколькими не совсем трезвыми и потому отчаянно смелыми молодыми учеными – волны и крутая галька отпугнули многих.

Поэтому Тема не видел ее тела, так, какие-то шелковые размахайки, шорты на море, деловые блузки и широкие брюки на конференции. Ну хорошенькая, стройная – и все…

И вот они встретились уже в сентябрьской Москве. Повод был какой-то не запомнившийся обоим, просто их уже неотменимо тянуло друг к другу.

Был в 10–20-х годах нового века в Москве на Комсомольском проспекте, почти в самом начале, такой небольшой азербайджанский ресторанчик с совершенно незатейливым названием «Мангал». Но готовили там хорошо, особенно Темка любил рубленую говядину, приправленную луком и всякими прикаспийскими пряностями и выложенную в виде башни. Она так и называлась – «Девичья башня» и отсылала к восточным древностям.

Хорошо сочеталась на удивление со всем: и с русской водкой, и с азербайджанским коньяком, и с азербайджанским же красным вином.

Что важно – несмотря на то что это был беспощадный географический центр столицы, цены в «Мангале» были демократичные.

Для зарабатывавшего преподавательскими часами Артема это было существенно.

Гастрономическую составляющую, а также винную карту того судьбоносного вечера ни Тема, ни Машенька не запомнили, но вот закончили вечер они точно шампанским. Проверенным питерским брютом. Сухим, как полдневный выстрел из пушки в Петропавловской крепости.

Бог влюбленных в тот вечер был с ними, на Фрунзенской набережной, и уберег от встреч с неромантичными правоохранителями. А также от сильного ветра с реки, который неминуемо должен был сдуть пластиковые стаканчики в Москву-реку с каменных парапетов набережной. Но не сдул. А только развевал Машеньке волосы и пускал легкую зеленоватую рябь на тяжелой, закованной в камень воде.

Августа Владленовна пребывала в те дни в каком-то очередном своем средиземноморском далеке, поэтому в скоролетящей сентябрьской темноте влюбленные поехали на такси к Машеньке.

В постели Тема был удивлен, что эта по-девчоночьи сложенная и не по возрасту наивная женщина оказалась опытной любовницей.

Чувствовались какие-то не то Эдики, не то Славики, которые были у нее за эти годы и то ли обманули, то ли не сбылись.

Но в то же время буквально обжигала ее неистребимая доверчивость.

В Машеньке было вообще много каких-то кричащих противоречий и вместе с тем какая-то детская незавершенность.

Это, в конце концов, и оказалось самым важным…

* * *

Когда Августа Владленовна воротилась в родные пенаты, она не узнала дочь. И страшно испугалась.

Было понятно, что это серьезно.

Уже первое знакомство Артема с будущей «августейшей тещей» расставило все точки над i:

– Вы, конечно, пишете?

– Ну так, больше статьи по своей теме…

– А кого из поэтов нашего времени читаете?

– Из недавних Рубцова люблю, Кузнецова, конечно… Из нынешних Зиновьева…

– Не слышала… А как же Бродский или этот, как его, Дмитрий Быков? Он же «гражданин поэт»?

– Он же Зильбертруд… Августа Владленовна, Бродского, я, конечно, читал, ну а Быкова, уж простите, начал и не смог… Тем более с кривляньем Ефремова…

Если Быкова и, пожалуй, даже Бродского Августа Владленовна еще могла простить Артему, то несгибаемого борца с чекизмом Ефремова – никогда!

– Машенька, это кто? – спросила она дочь после ухода Темы.

– Надеюсь, мой будущий муж! – отрезала непоправимо счастливая дочь.

И что было более оскорбительно для стареющей матроны – неприкрытое счастье дочери или вызывающе противоположные вкусы Артема, – она и сама понять не могла.

Но Машенька, может быть, впервые в жизни уперлась и «заломила хобот», по выражению матери:

– Ты что, не хочешь внуков?

Внуков Августа Владленовна хотела. Наверное.

Они с дочерью время от времени пытались заводить живность в своем нерадостном жилище, но песики и котики у них не приживались – то под машину попадет, то какой-нибудь гадости на улице обожрется. Дохли, короче.

Поэтому сидеть с внуками Августа Владленовна была, конечно, не готова, а вот потетешкаться, надарить игрушек – кто ж этого не хочет?

Да и у Машеньки жареный петух начинал настойчиво поклевывать, куда там они обычно клюют.

Поэтому с замужеством дочери пришлось смириться.

Детей у них с Темой из-за Машенькиной болезни так и не получилось.

Одно время даже хотели усыновить или удочерить сиротку, советовались с батюшкой.

Но дни подошли недетские, жизнь все больше разводила родное и чужое, отделяя своих от врагов: с началом СВО Темка добровольцем ушел на фронт, «гражданин поэт» сбежал в Израиль, ну а «борец с чекизмом» Ефремов накануне войны отправился за решетку, правда не за политику, а за пьяную аварию и наркоту.