Никита что только не передумал с этой весны.

Передумал семь раз по семь одного и того же. Додумался до сдвига.

Жена видела, как он думает, как ворочается дракон его души внутри обожженной пещеры, ревет там, корябается, забывает, где голова, где хвост.

Глядеть на это свежим взглядом было нельзя, и Анжела взяла няню и как можно чаще занималась собой вне дома.

Дошло до того, что Никита однажды приехал домой и понял, почему жена так старательно его избегает.

Он также понял, что Нику может поставить только на самую верхнюю полку, ближе к небесам, и Никита не допустит, чтоб она пала в быт, в его болотную обыденность.

Он понимал, что более близкие отношения с ней перестанут быть чудом и скатятся на нет очень быстро. Какой бы она ни была – он этого не хотел.

Да и Ника поняла это раньше его. Она предвидела, что у их проблемы не может быть решения. Только агония и конец.

В эти страшные часы оккупации, когда нельзя было знать, что случится через минуту – что упадет, что прилетит, что взорвется…

Никита бледнел на глазах от непережитой боли за Олега, которого даже ни разу не видел. Только однажды говорил с ним по телефону, да и то как просто старший товарищ, а не как отец.

Фотография Олега стояла на у него на рабочем столе, и как-то Анжела ее увидела и начала точить его.

На самом деле он никогда не был свободен. Никиту сковывала его мечта. Его цель. А когда целей стало больше – несвобода стянула горло и оставила маленькую, крошечную трубочку для дыхания, через которую он и получал воздуха столько и ровно столько, сколько было необходимо для жизни, а вернее, чтоб не задохнуться.

Узнав о том, что Ника не эвакуировалась, хотя и должна была уехать, ибо знала давно, что будет и чем ей это грозит, Никита даже не задумался про ту самую полочку, про быт, про всякое, что думал раньше и чем очень мучился.

Пробирался он к ней путаными путями, известными только ему и тем, кто его отправил. Настоящие наемники, обычно злые, и мирным тут наделали ужасных дел, посланные на не самую бедную курскую землю, которую нельзя было сравнивать с донбасскими территориями. Наемники были приятно удивлены тем, что увидели. И Никита зрел всюду почерк наемников. Их безразличие и безрассудство. Их страшное равнодушие к бедам живых людей.

Тут местами народ жил широко и вполне круто.

В некоторых селах, таких, как Надеждино, и вовсе стояли дачки у воды и все с лодочными гаражами, где в наличии были шикарные катера и моторки.

От Журавки потянулись на оккупированную землю гражданские любители иностранной сантехники. Угоняли и вывозили скот, гнали зеленые комбайны «Джон Диры» позади групп инженерной разведки – и тащили, тащили, оставляя за собой пепел, щепки и дерьмо в детских кроватках. Особенно любили грабители помочиться на мирные постели или затянуть и запереть в доме дохлое животное: пустячок, а приятно.

Никита переживал, на нем лица не было от беспокойства. Но он пока держал себя в руках, хоть и с трудом.

Тимур был абсолютно спокоен, только напевал песенку на фарси, которую они с Никитой выучили в Сирии.

– Зачем ты бередишь мое песчаное сердце этой любвеобильной песней? – спрашивал Никита.

– Потому что, – отвечал Тимур, красиво укладывая вокруг шеи зеленую арафатку, – я хочу, чтоб ты не грустил.

Он остался последним с потока Никиты в универе. С четырнадцатого года погибло уже семнадцать человек. И кое-кто не погиб, а растворился на работе. Но это тоже была своего рода гражданская смерть.

Перевод этой песенки был страшно пошлым, но Никита отвлекался от темных мыслей. Трое суток они уже чкались с Тимуром вокруг Железного, ждали группу Красули, проглядели все глаза и так, и через теплаки. РЭР вычислила координаты группы Красули, то есть того, что от нее осталось.

Ника медлила выводить хохлов. Возможно, что-то задумала. Или что-то случилось. Никита строил планы под разными названиями.

– Зря ты такое творишь, – осекал его Тимур, – здесь этого нельзя… И тем более не надо давать планам херовые имена.

– Ах ты Уштиблять… В корень зришь.

– Не в корень… Тут скорее педикамбо ин асинум все твои планы.

– Тимур, ты опять?!

– Я всего лишь говорю о той заднице, в которой мы сейчас. Позади нас педикамба, впереди вражеский асинум. А мы где-то посередине. Ох и воткнут нам… Как в тринадцатом стихе Катулла.

– Перестань, гребаный энциклопедист, я знаю, что ты, сука, эстет… – злился Никита.

Тимур улыбался тонкими губами, хитро смотрел степными татарскими глазами, и в остриженных шапочкой волосах его, уже тоже почти белых, но с черными прогалинами, как сорочьи подкрылки, только прибавлялся незаметно из-за суровой сдержанности еще один седой волос.

* * *

Наконец вышедшие к своим командиры повели совершенно непревзойденный накат на Ветрено и еще несколько сел поблизости, превращая кирпичи в горящие европалеты.

Горели буквально небо и земля. Хохлы отступили к Судже, где, по рассказам осведомленных, благодаря бетонному заводу, на котором трудились мирные, возникла настоящая цитадель где-то там в центре города. Но и Черкасское, и Русское Поречное, и Малая Локня, крупные и мелкие населенники пока были за ними.

Никита не мог вспомнить точно, был ли там бетонный завод, но что какие-то укрепления могли быть построены – в этом он не сомневался.

Второй Мариуполь эта Суджа. Жаль, никто не хотел в это верить.

Это действительно было странно: крепость хохлов на русской земле. Хренова Калифорния, Форт-Росс!

Именно так это виделось и хохлам, которые бесконечно снимали свои добрые дела по отношению к сдавшимся в оккупации мирным, чтоб мировая общественность, прицокивая язычками, видела в русских фашистов, а хохлов жалела, якые человечные чоловики! Троянцы бедные! Нескоро, ох нескоро еще возьмут городок Суджу!

Никто и вопроса не задал о том, почему мирные из хохлотелебачення смотрят глазами, будто их пан Вишневецкий в эту минуту колом казнит.

Однако пока коня укроповским троянцам никто не подослал, и Суджа огрызалась.

Нет, какие там злые игиловцы, думал Никита, слушая жуткие рассказы Тимура о расстрелянных в приграничных селах детях, об убитых гранатами стариках и поруганных девицах и женщинах.

Те давние дни в теплой стране, обучение контингента, черноволосые тамошние девчонки с винтовками и автоматами, синь неба над Маалюлей… Искрошенные пулями лики мозаичных святых в христианских церквах…

Цитадель Петры… Сидеть бы там, на побережье-то как хорошо…

– Собаки! – выругался Тимур, попутно пристреливая оптику, где-то в душе даже надеясь, что инверсия вычислит кого-нибудь в зелёнке.

– Мы далеко. Если они пойдут там, собаки, далеко… Не они?

Никита взглянул в прицел. В лесу было тихо.

– Погоди. Сидим пока что тихо, как спящие дети. Как наши умные собаки войны.

Это тоже оттуда. Никита улыбнулся. Было у них такое смешное подразделение, собаки. Но, может, и псы…

Это уже как семьи со своим укладом. Буратины вот были, дуболомы, десантура… Эти собаки – смешные черти. Глумятся друг над другом, чевэкашники. Командир у них был очень славный, Гога, дичь всякую творил. Погиб в Дебальцево. И эти собаки придумали себе шеврон с боевым кличем Гоги, а он был непечатный. Не станешь же носить шеврон с откровенной пошлятиной.

И вышли из положения. В шевроне – песья морда Анубиса, а вокруг написано по-латыни: «Гога манипула, педикамбо ин асинум!»

Знающий просветится!

Но бились эти собаки уже здесь, на Украине, а не там, в теплой стране, насмерть. От отделения осталось трое. Всего трое…

Хохлы так не умеют. Духа у них нет.

– Я ее вижу. У них «трехсотый»… Шибздануть по ним? – спросил Тимур, пожевывая травинку.

Никита почувствовал, как у него упало сердце, колыхнулось в груди и стукнуло по ребрам.

– Кто «триста»? – спросил он шепотом, вдруг его услышат в пятиста метрах вон те фигурки.

– Молодуха готовая… Башка под замену, и с ногой чо-то.

– Фух… Дай связь.

– Ну, хохлы видят их?

– Нет, пока их «птичек» я не вижу.

– Не снимай никого, там группа эвакуации к ним должна подгрести. У них со связью явно все нормально.

* * *

Надя вовсе не родилась в семье, люто ненавидящей «кацапов».

Что уж там, родилась она как раз в девяносто третьем, то есть в расцвет «Бандеровской Реконкисты».

Бабуля и дед отца брали ее с собой «на ранку, на здыбанку», как со смехом они называли этот кружок по интересам.

Потом Надя пару раз съездила в лагерь УПА в Моняве, где в карпатских серебряных теснинах ее учили дружить с просвещенной Европой.

Надя гордилась, что первый ее парень, Тадеуш, рассказывал, что проклял деда за то, что он сдался русским.

Какое теперь им дело до той войны, там уже все быльем поросло.

А эта война… Романтика югославского конфликта, песни про наемников, истории про братство, про сестринство…

Курсы снайперской подготовки и знакомство с «азовцами».

Надя всей душой болела за белое братство. Но русские славяне предали их всех. Так говорил ее лучший друг Бран, тоже в прошлом русский офицер. В двадцатом году у Нади с Браном случился яркий роман, и вскоре он посвятил ее в свои предчувствия. Брану казалось, что его кто-то выследил. Что с ним скоро произойдет неприятность. Слишком много он знает. Либо его убьют, либо сдадут врагу. А он не хочет назад. Там ему светит горькая доля. Надя сходила с ума от романтического чувства.

– Есть такой человек – Никита Цуканов, – сказал Бран. – Он родился где-то в курском селе каком-то.

– Мой дед из курского села! – сказала Надя гордо. – Но мы с ними теперь не дружим!

– Надо узнать кое-что про этого Никиту.

Из открытых источников Наде не удалось узнать ничего. Тогда подключили своих людей в России, и вскоре Ярик удивленно разглядывал фоточки Олега в Луганском госпитале.

– А как у тебя с медициной?

– Да никак, – пожала подкачанными плечами Надя.

– Тогда займись, – посоветовал Бран. – Отправим тебя долг исполнять в интересное место.

Хоть один такой козырь должен был быть на руках у Ярика-Брана. И Надя с русским паспортом и под другой фамилией оказалась в ЛНР.

Всех русских славян потихоньку прикрыли в начале десятых годов. И именно тогда поднялись и подали голос братья с Запада.

Че Гевара говорил, что для революции ему бы хватило и десяти человек.

Даже трех человек хватило бы. Накал был такой, что да, хватило бы и их. Но таких трех не было. Вернее, их близко к власти бы никто не подпустил.

Но в десятые годы Надя была совсем юна, а вот в четырнадцатый год она вошла уже экипированной и подготовленной.

Но, как оказалось, не настолько.

То, что может сделать с человеком человек, не сможет сделать никакая идеология.

Надя же не учла: кровь – не водица.

Олега она с легкостью перетащила на свою сторону.

Только кровь – не водица.

Олег ждал ее в лесу. Она знала, что ради нее он сдаст не то что город – продаст мать родную. Олега Надя окучила так, что он исполнял все, что бы она ни попросила. Был ее правой рукой. Кто фактически открыл ворота врагу – они. А сколько Надя уже ему рассказала о своих мечтах и планах? Надо было видеть, как Олег смотрит на нее. Звезды с неба так не смотрят, человек так на них не смотрит. А он так смотрел на Надю. Любое говорение становилось пылью. Все было в этих взглядах.

И он ее спасет. Он за нее ляжет на щит.

Только… кровь – не водица.

Женским коротким умом Надя не постигла этого, и в том была ее коварная ошибка.

Ника же просто собиралась сдать ее в утиль.

Но пусть сначала скажет, кто причастен к предательству.

Кто разминировал поля, кто распилил бабки на постройке «охренительных» сооружений, кто зашел по канонаде и перебил срочников на заставе. Как они там оказались.

Пусть назовут фамилии их проблем.

И заодно глянуть Олегу в глаза: водица или кровь?

До последнего Олег надеялся, что если и встретит мать, то все ей расскажет сам.

Он вышел из леса с товарищем, бросил багги перед болотом и вошел в мутную тину Бляховца.

* * *

Олег вылез из болота – и каково было его изумление увидеть Нику здесь, в компании вэсэушной разведки, да еще в натовской форме.

Ника тоже не очень рада была видеть Олега. Как минимум она хотела немедленно знать: что там с кровью?

А вот Никита до конца ничего не понял.

Он смотрел не отрываясь, что они там возятся. Он видел, как, будто бы картонные, падают враги.

И Тимур не понял.

– Он стреляет по своим, – прошептал Тимур.

– Не трогай…

– Ай, ты жестокий человек.

Красуля валялась в луже крови, мешая ее с мутными водами Бляховца. Правда, Олег знал, что делал. Кровь – не водица.