В прошлую войну немцы передавали из рук в руки хутор Апасово.

Так получилось, что он лежал как раз на пересечении дорог и был удобен им для подвозки фуража, а еще недалекий лес, куда немцы идти боялись, Сычиха, таил в себе местный партизанский отряд.

Мать Рубакина, Авдотья Тимофеевна, только вышла замуж перед войной. Было ей уже двадцать пять, и пока все четверо старших сестер не нашли себе мужей, сидеть бы ей еще дольше в девках.

Бойкая Авдотья Тимофеевна лихо обходилась с молодым мужем Евгением. Он работал на железной дороге путеобходчиком и хотел было распустить руки, но Авдотья так ему залепила в рыльник, что путеобходчик Евгений едва отплевался.

С тех пор он на жену руку не поднимал.

Как только она перешла его порог в калиновом венце, он сразу понял, что статная жена может и вдарить. И вот пришел военный год.

Брат Авдотьи ушел в партизаны вместе с учителем Никиной бабушки Павлом Афанасьевичем. Авдотья была красивая, с круглым лицом и волнистым волосом, ходила величаво, как цапля по иловаям.

Сорок первый год они пережили ничего, а вот на сорок второй начался голод. И пришли немцы. Немцы никого не напугали. Просто завели свои порядки.

Отняли еду у людей, самих людей выпихнули жить в скотьи повети и сараи. На хуторе Десятый Октябрь немцы обустроили себе настоящий профилакторий.

Понабрали туда работников по обеспечению, в основном баб из ближних сел.

Высокая культура немецкого быта привела к тому, что почти все работницы вернулись из Десятого Октября уже испорченными серым вермахтом. Авдотью туда муж пустил сам, потому что она не хотела терпеть его оборотнический характер.

Он думал по-тихому переждать войну, сразу в сорок первом отрубил себе три пальца на ноге, вроде случайно, но его и не взяли поэтому воевать, а оставили на оккупированной земле. Очень хотел Евгений, видимо, предок которого за то и получил свое прозвание, что так же вот себе что-то рубанул в какую-нибудь там Крымскую войну, успокоить свою благоверную и стукнуть старосте про партизан в лесу.

Но что-то изменилось. Голод доводил людей до крайности.

Однажды у Замостья взорвали эшелон с зерном, и все жители, кто еще мог передвигаться, лезли на насыпь, собирали то, что осталось от погорелого ячменя, овса и пшеницы.

Кому-то удавалось собрать горсть и принести домой детям.

Но через некоторое время, когда в пищу пошла только что прорезавшаяся сныть, калачик и лебеда, а последние коровы пали, Авдотья ушла к немцам стирать и вернулась через восемь месяцев, когда Апасово было под нашими.

Но так получилось, что наши пришли малой силой – и немцы снова выбили их из Апасова, правда, Десятый Октябрь остался теперь под нашими.

В дом к Рубакиным пришел немецкий офицер – и его денщик, с которым Авдотья подружилась на Десятом Октябре. Он ее защищал там.

А тут не мог защитить от собственного мужа. И в ночь, когда наши снова погнали немцев, предложил Авдотье уйти в леса, но та отказалась.

Через три дня немец вернулся за ней, дезертировал и вернулся.

Но дома был Евгений, и когда немец зашел тайком в сени, хозяин разрубил ему голову топором.

Авдотья в ночь ухода в благодарность за доброту немца к ней отдала ему свои чоботы с красной прошвой.

И по ним так и узнала, кто лежит в сенях мертвый.

Смерть молодого «немчонка» никак не удалось утаить. Прибежала на шум тетка Авдотьи, Ксенька, и хоть у нее пришли на двоих сыновей похоронки из-под Смоленска, начала причитать на весь хутор:

– Лежить, хлопья, в чоботочках! Такэ молодэнький, такэ гарнэнький! – кричит, и нет на нее управы.

Почуяли хуторские, что с тетки Ксеньки все пострадают, похватали детей и в Ветрено побежали. А кто не убежал, не успел, из того пришедшая на другой день эрзац-команда выбрала двадцать пять человек и постреляла.

Евгений тоже убежал. И Авдотья плакала горько, но ее не тронули, как ни странно. Постаралась скорее успокоиться – и успокоилась. Тем более грянула весна. Запрягли выживших коров – и уже в конце марта пахали огороды.

Потом немцы опять вернулись. Но Евгений предусмотрительно сбежал в лес, к партизанам, и с ковпаковцами ушел на Брянщину.

А вот в Апасово за немца детей собрали в один колодец и забросали гранатами.

После войны Евгений Рубакин вернулся героем, и вскоре родился Юрка. А через несколько лет и Павел. А после еще двое детей. И где-то в шестидесятых имя Евгения Рубакина появилось на мемориале героически сражавшихся за Родину односельчан.

Тетка Ксенька рассказывала Рубакину эту историю все детство. И он не мог понять одной простой вещи – и все спрашивал ее, спрашивал… А потом сам себе и отвечал, потому что старуха уже мало что понимала.

Что же вы его жалели, спрашивал Рубакин. Он же враг! А вы его жалели! Он пришел к вам убить вас, вашу мать, ваших детей. Взять ваше последнее. За что вы его жалели? Зачем? Как вы могли жалеть его за то, что они сделали с нами? Что они сделали со всеми нами?

Русский человек – зачем он так добр и мягок сердцем, допуская себе даже жалость к своим палачам и, что страшно, к палачам своих детей?! Вот как это? Он весь не доброта, не любовь, не гнев, не боль, он всё – жалость! Это его великое чувство! Оно выше гор! Можно обойтись без всего, а вот без жалости нельзя, тогда не будет русского! Жалеть надо! Полюбишь – пожалеешь, и пройдет любовь, останется жалость. А вот если разжалеешь – не останется ничего! Одна смерть!

Давно забылась история с немцем, носимая лишь в памяти, рассказанная перед смертью матерью на ушко. Давно поблекла калина у высохшей реки, выросла и выгорела от весеннего пала. Давно серебряная вода Повода не наполняла апасовский ставок, превратившийся после девяностых в гнилое болото.

Было время, когда легконогая глава сельсовета Павла Матвеевна Ниточкина объезжала каждый двор, когда дома стояли сундуками один в один, то есть по обе стороны улицы, и бранила селян за каждую лишнюю травинку.

Было время, когда в селе было три церквы, одну из которых разобрали и построили в райцентре клуб. И на том месте, где стояла последняя сохранившаяся церква, выросла невиданная ива с тремя стволами.

Сейчас эта ива стояла, подметая все еще девичьими косами землю, высилась трехглавым шатром и была видна отовсюду в селе.

Рубакин часто ходил под иву и гладил ее корни, пустившиеся в подземелье церковного кладбища, достигшие костей предков, лежащих тут повсюду на покое.

Мята на берегу росла вперемежку с чабрецом и зверобоем. Когда она входила в самый сок, то пахла как сумасшедшая, особо по вечерам. А когда коса проходила по ее холодным сосудам, перерезая их, стоял чистый терпкий аромат над мокрой луговиной, который давал ощущение покоя, детства и тепла даже сейчас, когда бабки не толкутся и не садовят ничего на пустых огородах, когда огороды затянул спорыш и подрыли блудящие животные.

Время, ты идешь… бежишь… А Рубакин все помнит скрынников, что везли приданое его двоюродной сестрице, как светилка Маня несла за нею фату, как он, подросший уже юнец, вбивал гвоздь напротив невестиной кровати…

И ему в голову лезли всякие мысли о том, что он пережил уже так много, что больше не осилит… Именно потому он и начал корить своих нынешних постояльцев и ругать их почем зря последними словами.

В это время Голый занимался обычным делом, будто не слышал и не видел никаких снарядов и мин. Будто не для него были эти морковочки, и колокольчики, и страшные осколки из кассет, летящие из подписанных разными сторонами конфликта снарядов или с дронов.

Один раз Голый увидел, как огромный дрон летел над лесополосой и жег за собой деревья.

Голый наблюдал как завороженный, стоя на побитом асфальте, за белым пламенем, оставлявшим за собой черные строчки обугленных чернокленов и берестов.

И после без страха, но с растерянностью старался оберечь коров от поднявшегося огненного шторма, когда от лесополосы огонь по шерстяному от налившихся зерновых полю пополз к селу.

Голому тоже было печально, особенно видя, как бэтээры месят кладбище. И он ничего не может сделать, а только поднимает правую руку, чтоб позвать своего какого-то бога или, может, заслонить его хоть ладонью от человеческого рьяного, неудержимого и неумеренного зла.

У природы также, понятно, бывают всплески. Но она злится стихийно. И ее зло свято, потому что беспричинно.

В этом взгляд Голого и Рубакина на несправедливость совпадал.

Вершина, встретив Голого у магазина, где мирным раздавали воду и хлеб, сказал, где спрятал иконы, если с ним что-то случится.

– А шо с тобой случится? – спросил Голый на всякий случай.

– Да мало ли что… – вздохнул Вершина. – Пристрелят, как вон…

И Вершина кивнул на сгоревшие по обочинам машины с не успевшими уехать покойниками.

Голый кивнул. Он сам был уверен, что и эту беду переживет.

* * *

Вторые хохлы зашли в Апасово в начале сентября. Среди них было еще больше наемников, которые вычищали хаты, но мирным разрешали сидеть по дворам.

Во дворе интерната теперь стоял «Хаймарс», повернутый в сторону райцентра. И за первые дни он успел укокошить краеведческий музей, школу искусств, где в годы «старой» войны находилась немецкая комендатура и подвал, где были умучены подпольщики. А также погиб и кинотеатр «Коммуна».

Рынок, во все годы бывший любимым местом сбыта товаров закордонных украинцев, и «Пятерочка» лежали в руинах. Жалко смотрелись изожженные ларьки, частные палатки, где ранее сидел точильщик пил или продавец подержанных велосипедов.

Магазин «Московской распродажи» с армянскими продавцами, где можно было купить что-то дешевое и термоядерное, сгинул под снарядами. И разнесенный «Оптимист» тоже зиял дырой, через которую грустно и пестро проглядывали наборы первоклассников и рюкзачки для тех детей, которых родители увезли далеко и надолго, спасая их и свои жизни.

Наемники больше отрывались на молодежи, но, к счастью, в Апасово ее не было.

Подстреленные подростки и убитые дети остались в селах, которые прошли бригады ВСУ, как только миновали Суджу и двинулись в сторону Новоивановки и Ольговки.

Теперь уже было понятно по взрывам в соседнем районе, что цель ВСУ – Курчатовская АЭС и они за нее много отдадут. Пусть бездумно, пусть без плана, но положат какое-то количество бравых сынов Украины.

Потери ВСУ на курской земле уже были огромны. Но и наши потери велики. И случились они опять неожиданно.

Несколько колонн ВСУ разгромили по пути на Суджу, когда они шли с разных населенников поддержать пограничный контингент.

Когда кума Ники ехала спасаться меж лесополос и горящих полей, одну из погорелых колонн еще не успели убрать, из кузовов висели тела мальчишек, части тел и трупы были разбросаны по дороге.

Бабки закрывались и выли, кума вела машину, объезжая пляшки мин, и старалась набрать скорость, чтобы поскорее проскочить весь этот ужас.

По обочинам паслись свободные свиньи – и уже сбитые машинами беженцев и военных тоже виднелись повсюду.

* * *

Нику новоявленные хохлы закрыли в гараже-ракушке вместе с Носовым, который стал отходить от перепоя, но все равно пока не мог двух слов связать.

– Пошли бомбанем лабаз! – предложил он, лежа на куче тряпок в углу гаража.

– Нас закрыли, – ответила Ника. – Мы не выйдем. Да и в лабазе уже пусто, там нечего брать.

Пьяный Носов нашел совковую лопату и через полчаса выкопал лаз под гаражом.

– Пошли!

Ника отказалась идти в лаз.

– Они придут, а нас нет. Что делать будем? Постреляют…

Но уходить было надо. Она это понимала, потому что хутор находился на таком месте, где хохлов было видно как на ладони, всех, даже столетние вербы не помогали спрятать технику. И Ника знала, что от ФАБов не спрятаться в любом случае, только уйти в другой конец села, чтобы хотя бы не получить контузию.

Она вздохнула и все-таки вылезла в лаз, испачкавшись в пыли.

Носов шел впереди и таки зашел в разбитый магазин, где не оказалось ни одной бутылки алкоголя. Он плюнул и ушел в открытую хату Ёши – пошукать там хоть чего-нибудь спиртного. Там и уснул.

Ника кустами решила дойти до Набережной и все же отыскать бабку Кошкодёрову, перебежками, между прилетами, потому что теперь, с приходом этих наемников, в Надеждино летело все. Бабуля так и не пришла, церковь была заперта.

Теперь и у Никиты тоже все нараспашку.

По двору ходят Ёшины куры, в сарай забегают собаки поесть падали. Ёшина свинья перед нашествием принесла шестнадцать поросят, а он их так и не отпер.

Ника позвала бабку, но ей ответила тишина.

– Надо уходить в Апасово… Разыскать Вершину, – сказала Ника самой себе.

Теперь она уже была готова к тому, что потеряла Никиту. И Олега вместе с ним. Они оба ушли от нее. Никита ушел сам по себе, а Олег, возможно, выбрал страшный путь изгоя и врага. И лучше бы он просто погиб. Ника ведь часто просила судьбу просто увидеть Никиту, просто обнять его. И не больше. Но Бог или судьба дали больше. И больше теперь отняли.