– Какой тяжёлый год!

– Знаете почему? Потому что високосный.

Следующий будет счастливым, вот увидите!

Следующим был тысяча девятьсот сорок первый.

После очередного выезда на осмотр и разминирование очередного трансформатора (а я постоянно этим занимался, чтобы электрики могли обслуживать сети – и мирные жители не оставались без электричества) комвзвода на всеобщем совещании сказал:

– Сын Торвальда, отныне я официально запрещаю тебе проводить разминирования. Ты уволен из сапёров и переведён в командиры отделений.

На то время, кстати, отделение состояло из более чем 45 человек, а полноценный взвод – более чем из 500 бойцов. И все подразделения ЧВК изначально были штурмовыми. Артиллерия и всё остальное придавалось к штурмовикам.

Командование я принял, но сапёром быть не перестал, тайком разминируя свои участки, а также уча других бойцов этому искусству.

И вот раннее весеннее утро. Мои штурмовые группы, пригибаясь, перебегали к цепи окопов на гребне холма. Их перемещение прикрывала другая группа бойцов вместе с пулемётным расчётом, в воздухе жужжал квадрокоптер. Мой заместитель, Чуваш, вёл в бой моё отделение без меня. Так как я банально проспал. Когда первые бойцы достигли домов, в ход пошли гранаты, а группа прикрытия начала вести огонь из РПГ–7 по остову машины.

Далее по рации раздался доклад:

– Чуваш, к домику! К вам приближается малая «капля».

Чуваш увидел, как в стиле сражения при Ватерлоо на арену вылетает полуразваливающийся багги.

В нем узнавался остов «форда», который отдали механикам, явным фанатам «Безумного Макса». За рулём сидел один из БПЛАшников, а на капоте у него лежал человек, который держался одной рукой за раму, пытаясь не свалиться, а другой размахивал ножом, что-то крича про мать водителя. Учебный бой по понятным причинам сам собой остановился. Все замерли и наблюдали, как автомобиль, подпрыгивая на ухабах, мчался в сторону мишеней. Человек на капоте на каждом ухабе подпрыгивал и бился о капот всем телом, оставляя вмятины. К этому времени водитель уже изрядно поседел за рулём, пытаясь смотреть то на дорогу, то на своего пассажира.

Наконец на очередном ухабе машина остановилась, врезавшись в бугор. Благо человек на капоте уже воткнул нож в капот и держался за перекладину руками. Этим человеком был я, Сын Торвальда, которого любезно согласился подбросить до полигона один из БПЛАшников.

Аккуратно спустившись, я поставил этой поездке оценку в один балл, выдернул нож из капота и дал распоряжение расчёту РПГ, который подбежал к нам. Я велел им в следующий раз, если они увидят подобную сцену с участием своего командира, немедленно отрабатывать стрельбу по движущейся мишени.

Достав из подсумка с пустыми магазинами маленькую банку энергетика, я принял управление сценой на себя. Мы продолжили отрабатывать тактику боя, но тут я краем глаза заметил знакомое лицо с сигаретой в зубах. Это был мой командир взвода. Рядом с ним стояла группа бойцов в зелёном камуфляже, явно не из нашей компании.

Когда я подошёл к взводному, то заметил, что на поясе к его пистолету Ярыгина добавился ещё и пистолет Макарова.

– Командир, а зачем тебе два пистолета? – поинтересовался я.

– Один по суставам, а другой по мягким тканям, – мрачно ответил он.

Подопечные гости стояли молча, отводя глаза. Это была новая группа из Министерства обороны, их нужно было обучить навыкам владения взрывчаткой. После моего весёлого появления ученики проявляли осторожность и серьёзность в общении со мной, и я решил немного разрядить обстановку своим специфическим чувством юмора.

Для читателя поясню: существует такой взрыватель в противотанковой мине ТМ–62, который называется взрыватель МВЧ. Чтобы поставить его на боевой взвод, нужно нажать металлический шток. После нажатия включается часовой механизм дальнего взведения, который сопровождается характерным жужжанием, похожим на звук старых часов, когда заводишь будильник. Объясняя характеристики мины, я также рассказывал о своём боевом опыте. И вот, якобы случайно задев шток, я сделал очень удивлённое и задумчивое лицо.

Бледные бойцы начали спрашивать, нормально ли это.

Я ответил, что не знаю, но, наверное, будет страшнее, если она перестанет жужжать.

Началась общая нервозность. Бойцы по большей части меня уже не слышали, их внимание было поглощено жужжанием мины. И тут звук остановился. Я не успел и глазом моргнуть, как все разбежались кто куда. Из зрителей остались только три человека.

– Добро пожаловать в сапёры, – объявил я. – Идёте после общего занятия на углублённые курсы вместе со мной. Остальные – на штурмовую подготовку.

Вот такими трюками я старался отбирать людей. Жаль, что времени на подготовку всегда было недостаточно.

Калейдоскоп памяти до сих пор то и дело подкидывает воспоминания об этом времени, которые то всплывают хаотично, то выстраиваются, перетекая друг в друга…

Каждый месяц был по-своему уникален, но неизменно наступал день, который мы называли «днём Х» – момент, когда всё взрывалось потоком неожиданных событий.

Однажды у меня выдалось свободное время, чтобы подремать. И тут меня выдернул из царства Морфея мой боец из «проекта К». Робким голосом он сообщил, что к нам подъехали какие-то журналисты. Я не особо любил прессу. Крайний раз, когда я с ней сталкивался, это была газета «Аргументы и факты», и было это, если мне не изменяет память, ещё несколько лет назад в ДНР.

– Чего они хотят?

– Они хотят поговорить со старшим, – ответил постовой.

Пришлось надеть балаклаву, шлем, разгрузку, бронежилет, рацию и выйти к ним. Репортёр показал мне своё удостоверение агентства «РИА Новости» и начал расспрашивать о минной обстановке в районе.

– А что конкретно вы хотите от меня? – спросил я.

– Да вот тут, в нескольких километрах, есть стела воинам Великой Отечественной войны. Не знаешь, что там с минами?

Так как на моих глазах в этом районе к тому времени на минах было оторвано восемь ног, я не стал скрывать всю тяжесть минной обстановки. Пока репортёр осмысливал эту информацию, я спросил его, не желает ли он сразу отдать мне свои прекрасные кроссовки, так как, скорее всего, они ему уже не пригодятся.

Несмотря на этот приступ чёрного юмора, я сжалился и согласился сделать для них туда тропу.

После этого репортёр сказал, что они хотят привезти туда из Луганска целый оркестр. Я не стал спрашивать, на хрена: работа у журналистов непростая, и если начальство велело, то они тоже в какой-то степени люди подневольные. В общем, я дал им указание приезжать завтра.

Вышел на командира взвода, сказал ему, что ко мне приехали «новости». Через час за мной на пикапе приехал очень весёлый комвзвода с заместителем. Замкомвзвода был только после ранения: прошлый его выезд закончился попаданием в госпиталь, и, чтобы сгладить его возвращение в строй, мы подарили ему остаток щупа, который он тогда воткнул в мину, предусмотрительно перевязав его красной лентой.

Ехать было недалеко, поездке я очень обрадовался: мы снова, как в старые добрые времена, мчимся в неизвестность в поисках приключений. Недалеко от горящего БТРа, возле разрушенного дома показалась та самая стела. Трава была высокой: видно, что это место давно никто не посещал.

Замкомвзвода, сделав выводы из прошлого разминирования, объявил, что с асфальта он не сойдёт ни на сантиметр. Мы переглянулись с командиром взвода… и пошли. Крайний раз мы были вместе на разминировании месяцев пять назад. Теперь у меня был выработан навык, и я шёл быстрее, чем обычно.

Наш потомок древних викингов не помнил, чтобы я ходил так быстро. Поэтому он достал пистолет и сказал мне:

– Ты точно нормально смотришь?

Я повернулся, посмотрел в дуло пистолета и ответил:

– Наверное.

Командир взвода дослал патрон в патронник и сказал, что если он подорвётся, то застрелит меня. Всё это слышал замкомвзвода, который стоял и провоцировал нас:

– Давай, Сын Торвальда, позволь ему в этот раз всё-таки взорваться! – он искренне хотел посмотреть, как я буду вытаскивать человека весом в 120 кг самостоятельно.

Взводный добавил, что тогда лучше, чтобы ему оторвало сразу две ноги, ведь мне явно будет легче его нести. Я уловил связь с предыдущими месяцами долгих командировок, вспомнил о профессиональном выгорании и пошёл дальше чуть медленнее. Нашёл подозрительный провод, аккуратно его обрезал. До стелы мы добрались минут за 20, преодолев около ста метров. Стела была покрыта ржавчиной, вся в рваных ранах от осколков. На ней были высечены имена погибших солдат времён Великой Отечественной войны. Теперь здесь будут и имена наших павших товарищей. Докурив сигарету, мы пошли обратно.

Решили обозначить маршрут, поставить ещё и палки. Несмотря на то, что мы уже протоптали достаточно хорошую тропу, попросили замкомвзвода оторвать ветку. Он всё так же стоял на асфальте и тянулся, пытаясь ухватить ветку в кустарнике. После того как он уколол руку о колючий кустарник и психанул, мы поняли, что затея безнадёжна: этот парень действительно не собирался сходить с асфальта.

Пройдя ещё несколько раз туда и обратно, мы вытоптали прекрасную колею. На этом задача вроде бы закончилась. Мы ещё немного обследовали позиции, которые были оставлены весной 22-го года, когда их занимали наши ополченцы. Но ничего интересного больше не нашли.

Хороший был день. В обыденной рутине я уже начал забывать, что такое единение. И вот судьба снова дала мне почувствовать его вкус.

С утра я уехал на занятия, а в обед прибыли корреспонденты «РИА Новости». Добираться до них было долго: экспедиция напоминала поездку на Северный полюс. Сначала мы на одном скутере, обнявшись с замкомвзвода, ехали до базы, чуть не разбившись на песке (оказывается, скутеры плохо переносят песок), потом выдвинулись на автомобиле, а затем предстояло идти пешком. Каждые 15 минут корреспонденты нервничали и говорили, что вот-вот уедут, у них дела. Но мы велели ждать.

На встрече корреспонденты внесли некоторую ясность, и из их рассказа следовало, что в Луганске дураков не нашлось и их затею с оркестром никто не поддержал: оркестр почему-то отказался ехать в то место со словами «там же на хрен всё заминировано». Видимо, инстинкт самосохранения у них работал лучше, чем у журналистов. Но за проделанную работу нас отблагодарили, оставив фрукты, ананасы, консервы и бутылку коньяка.

Я забрал бутылку коньяка и отдал её руководству для дальнейшей утилизации, а парням из своего отделения отдал всё остальное. Когда после полуночи я вернулся к себе, уставший как собака, то обнаружил в своей комнате тарелку фруктов. Бойцы поделили всё поровну и не забыли про своего командира, что меня весьма растрогало.

Следующий яркий случай произошел зимой. Сидим мы с Гусём в расположении, негромко играет музыка, мы попиваем энергетик и слышим, как в радиоэфире кто-то выходит на связь, докладывая о том, что один из бойцов «проекта К» украл у какой-то бабушки из сарая газонокосилку. Газонокосилку. Зимой.

Бабушка написала заявление, и началось разбирательство.

Мы с Гусём недоумённо переглянулись: а зачем этому дебилу газонокосилка в это время года?!

Но долго гадать не пришлось.

Буквально через минут 40 все выяснилось. Треск рации снова нарушил нашу идиллию, и из рации на этот раз звучало сообщение о «трёхсотом». Этот «кашник» пошел выкидывать газонокосилку в реку, чтобы скрыть следы преступления, и на обратном пути подорвался на мине. Поплатился за глупый поступок своей ногой.

Гусь посмеялся, что даже палец не нужно за воровство отрубать: он сам всё сделал.

Спустя час вселенная наказала Гуся за это циничное злорадство: на позициях, за которые он отвечал, появился «двухсотый».

В момент объявления о «двухсотом» базу просто прорвало. Ввиду того, что у нас была очень хорошая слышимость, отовсюду доносилось только: «Да как так-то?!»

Гусь поперхнулся энергетиком, и мы поехали выяснять, что случилось.

Оказалось, всё просто: бойцы тренировались в оттачивании навыков вскидывания оружия. Упражнение было в целом неплохим и довольно обычным, а в качестве мер безопасности назначенный боец проверил на разряженность оружие.

И вот они вставали друг напротив друга, тренируясь на время, кто кого «убьёт» первым.

Как потом было написано в одной из объяснительных, один боец оказался быстрее и выстрелом в голову убил другого.

И этот боец был как раз проверяющим. Он проверил оружие у всех… кроме себя.

Вспоминая тот злополучный зимний день, трудно было представить, что впереди нас ждали ещё более неадекватные события. Но война никогда не позволяет расслабиться.

Когда снег начал сходить, поехали мы как-то с проверкой на одну из позиций. Позиция располагалась на берегу реки: красота, весна, солнце светит, птицы поют.

Старший позиции доложил, что вчера они видели большой квадрокоптер, который упал во-о-о-он в той посадке. И показывает пальцем.

– Большой квадрокоптер? Ну, пойдём поищем.

Подходим к этой посадке… а там кругом знаки: «СТОП! МИНЫ!». Нас это, конечно же, не останавливает. Начинаем двигаться дальше пешком, я иду с миноискателем впереди. Земля ещё была промёрзшая, так что щуп в неё не втыкался, настолько она была твёрдой, поэтому мы просто перешагивали предполагаемые «минные шлагбаумы» большими шагами и шли дальше вглубь.

Идём, идём по посадке. К нам понемногу приходит понимание, что, скорее всего, они видели не квадрокоптер, а ворон. Находим воронки от мин и колею от автомашин (видимо, кто-то на рыбалку съездить решил), в тех краях местные жители часто испытывали судьбу. Как-то трое старых друзей-пенсионеров решили разнообразить свой быт поездкой на рыбалку. Решили они это сделать на весьма экологичном транспорте, выбрав в качестве средства передвижения велосипеды. Приехав на точку, они начали выставлять снасти, а один решил отойти накопать червей и, как вы уже поняли, подорвался. Второй полез его вытаскивать – и, как вы уже поняли, тоже подорвался, а вот третьему уже хватило ума вызвать МЧС. НО! Когда оставшийся стоять на своих двоих дед вспомнил в больнице, что транспорт их остался на берегу, он, конечно же, решил его забрать… и теперь у троих закадычных друзей есть на троих одна очень грустная история.

Это всё мне поведал медбрат в больнице, куда мы как-то привозили своего раненого. Минная обстановка в этом районе была максимально паршивой.

В итоге мы остановились на том самом злополучном берегу и стали размышлять, идти дальше или нет. Тропа уже закончилась. У командира взвода начались настроения на поиск приключений: мол, надо идти дальше, что-то найти. Замкомвзвода же, недавно получивший ранение из-за подрыва, понимал, что если полезем дальше, история с госпиталем может повториться.

Взвесив все варианты, комвзвода предлагает, раз уж мы сюда дошли, хотя бы начать стрелять, чтобы создать видимость контакта и заодно посмотреть, как отреагируют наши войска, ведь мы как раз ожидали летнего контрнаступления Украины. Момент настал. Сняли ПБС (прибор бесшумной стрельбы), чтобы звуки были громче, и устроили шквал огня из разных автоматов. Взводный в порыве азарта даже разрядил обойму из пистолета. Стоял грохот, гильзы летели мне в голову, рассекли бровь, потекла кровь. Позиции по рации начинают робко докладывать о стрельбе с фронта.

Командир взвода кричит в рацию: «У нас контакт! Сын Торвальда “триста”!»

И тут начинается паника: позиции приводят в боевую готовность, резервная группа готовится к выдвижению.

В то же время в 25 километрах отсюда, на базе, Гусь Напрокат наблюдает, как безумный старшина, оставленный за главного, заставляет всех разбирать гаражи и закладывать окна кирпичами. Видимо, чтобы больше народу ими побило, если что-то реально прилетит. Старшина был самым слабым и бесполезным звеном в подразделении.

Мы же, постреляв немного, начинаем «откатываться» и выбегаем на открытое место, видимое сразу с трёх позиций. Вдруг слышим по рации: «Они бегут! Группа целей! Их семь… нет, восемь!».

А нас-то всего четверо. Переглядываемся. Слышим, как заряжается СПГ, который явно наводят на нас. Пытаемся кричать в рацию, но канал постоянно заглушают, в эфир лезут абсолютно все: люди паникуют, фразы обрываются. Командир взвода с трудом врывается в эфир и разруливает ситуацию.

Мы выбегаем к своим, лицо у меня все в крови. Медик с аптечкой швыряет меня на землю, пытаясь оказать помощь, я кричу: «Со мной всё нормально!».

Он кричит: «Контужен! Нужна помощь!».

Чудом удалось отбиться.

В итоге пришлось лично объезжать все позиции, чтобы вернуть их к обычному распорядку и успокоить. Весело было, но проверили всех. В очередной раз убедились, что наша самая большая проблема – радиосвязь, а конкретно – неумение личного состава общаться по рации. Этой проблемой занялся наш связист Белый с позывным Бундестаг. Два дня бойцы делились на пары и говорили в руку, имитируя рацию (ведь чтобы закрепился навык, нужно повторить одно и тоже действие несколько тысяч раз).

С Белым мы как-то ходили вместе на задание по обнаружению СВУ в районе одной из школ. У школы действительно было обнаружено два управляемых фугаса, связист помог мне принести это все на базу, где я в знак благодарности позволил ему взорвать один из них. Но на задачу шли долго, заблудились. Подошли к местному жителю, чтобы уточнить дорогу.

– Сынки, а вы чьих будете? – спросил нас дед.

Я посмотрел на Белого, который был экипирован в комплект трофейной формы. Возможно, дедушку смутил украинский шлем, на котором красным маркером было написано БУНДЕСТАГ

– Свои мы, дед! – с улыбкой ответил я.

* * *

Цена – это агония и пот, кровь и преданность…

Цена обеспечивается самым дорогим в жизни – самой жизнью – точной мерой абсолютной стоимости.

Р. Хайнлайн. «Звездная пехота»

Вгрызаемся в сырую весеннюю землю возле перекрестка. Окраины города затянуты дымом и гарью, кругом пустые развороченные улицы и разрушенные дома. Иду практически впереди, боец из головного дозора жестом останавливает нас: мина МОН–50 на управлении. Подозрительно осматриваю место и перерезаю провода, оглядываясь на группу, которая подтягивается к нашему позиционному рубежу. У нас есть время на начало штурма, пока солнце светит нам в спину. Всё это давно уже не учения, а жестокая реальность.

Погода мерзкая, воздух пропитан запахом пороха и гари. Старшина шепчет, что в бетонных подвалах ночевать будет куда приятнее, чем в наскоро вырытых ямах в посадке, но я лишь машинально киваю, вглядываясь в оборону противника. Впереди, через просеку, видны несколько относительно целых домов, окопанных для обороны. За ними пятиэтажка – стратегический объект, где сидят пара вражеских снайперов, пулеметчик и наблюдатель.

Гусь Напрокат выходит на связь:

– Я закрепился, начинайте штурм, кроем.

Только я собирался закончить передачу, как в наушнике раздается тревожный голос: «Отмена! Отмена! Бронетехника!».

Звук гусениц по асфальту нарастает, вибрация ощущается по слегка подмёрзшей земле. Я перемещаюсь к гранатометчику, готовясь координировать удар по цели. Видимо, за пятиэтажкой всё-таки присутствует гусеничная техника.

Но уже поздно запрашивать данные с коптера. Мы слишком близко подошли, чтобы всё отменять. Пока противник отвлечён возможным подкреплением или подвозом, мы бросаемся в наступление. В первые дома заскочили без потерь – пожилой всушник только успел с ошарашенным лицом вскрикнуть:

– Вы кто?

Запрыгнули в окопы, и только тогда раздались первые звуки выстрелов. Гусь шквальным огнём из всего, что есть, давит пятиэтажку, пока мы копаемся в частном секторе.

Закрепляемся в посёлке. Внезапно раздаётся взрыв со стороны Гуся.

«Подрыв! 300!» – кричит кто-то в рации. Кто-то из его отделения сорвал мину, раненых пытаются оттащить под шквальным огнём. Фокусирую огонь по пятому этажу, периодически направляю туда огонь гранатомётчика. Враг упорно держит оборону, но пулемёт с пятиэтажки всё-таки подавлен. Шальная пуля выбивает кирпичную кладку стены, за которой я залёг.

По рации сообщают: два танка прибудут через 30 минут – и нужно любой ценой выйти к окраинам частного сектора. Сжимая автомат, мысленно повторяю: время ограничено, нужно спешить. Сгруппировавшись, Гусь прикрывает нашу улицу шквальным огнём, его гранатомётчик работает через один дом. Решаю пройти по улице сразу через несколько домов вперёд. В азарте боя выскакиваю и иду вторым номером в головняке, несмотря на то, что силы на исходе.

Врываемся в стоящий перед нами дом, в проходе которого мелькает силуэт солдата противника. Спотыкаюсь о чье-то мёртвое тело с рацией в руке – рацию, конечно, прихватил. Беру с собой одного бойца, и мы бежим в следующий дом, попутно размахивая руками и крича: «Свій!».

Боец противника высовывается и пытается нас опознать. Когда он понял, кто мы, было уже слишком поздно. Напоследок его товарищ успел кинуть в нас гранату, но на рефлексах я всё же успел выбросить её в разбитое окно.

Подтягиваю свою группу и устраиваю кинжальный огонь во фланг противнику, который бодается с отделением Гуся. Рация противника отлично пригодилась – успокаиваю нервы постоянным клацаньем кнопки передачи сигнала, тем самым забивая им радиоканал. Остается сделать еще один рывок и попытаться заскочить в соседнюю двухэтажку. Головной дозор успешно преодолел этот путь и закрепился в первом подъезде. Настала моя очередь.

Начали перебегать. Краем глаза замечаю за соседней пятиэтажкой силуэт МТЛБ, которая начинает поливать нас из пулемёта, перекрывая путь к двухэтажке. Снаряды артиллерии уже падают на соседней улице, поднимая бетонные блоки и клубы пыли в воздух. Перед яркой вспышкой я отчётливо почувствовал, как что-то с силой ударило меня в грудь. В ушах звонко пищит. Перед глазами картина: рядом лежит какой-то боец из моего отделения без движения. Пулемётчик пытается жгутовать свою ногу. Чья-то рука тянется к моей рации, вырывает её и пытается тащить меня за ногу. Не могу пошевелиться. Сознание меркнет. Последнее, что успеваю разглядеть, – из места, где была МТЛБ, отчетливо валит чёрный густой дым.

Из воспоминаний моего заместителя

Позывной «Чуваш».

Когда группа управления начала перебегать открытку, вражеская МТЛБ, до последнего стоявшая в засаде, открыла кинжальный огонь.

Вдобавок к этому произошёл подрыв СВУ.

Я выглянул из-за угла: даже после взрыва МТЛБ продолжала поливать открытку огнём.

Наш гранатомётчик сделал выстрел прямо из дома. Я видел, как этот боец, полуглухой от взрывов, весь белый от штукатурки, выскочил из дома, чтобы сменить позицию, отправить ещё один снаряд в то же место и дострелить «мотолыгу», когда со стороны МТЛБ начал подниматься дым. Но его опередил гранатомётчик из другого отделения, что было с правого фланга от нас, в такой же «уставшей от жизни» линии частного сектора.

Гусь Напрокат пытался докричатся до Сына Торвальда, уточняя, как далеко мы продвинулись. Пришлось взять командование на себя. И с группой бойцов попытаться вытащить тела наших товарищей, включая командира.

С левого фланга подоспело несколько бойцов из отделения Гуся, включая пулемётчика, и наш отважный сапёр пополз под огневым прикрытием, чтобы попытаться вытащить у командира рацию и гаджет.

– Сын вроде живой, ещё один «трёхсотый», остальные «двести»!

Боец со жгутом Эсмарха на ноге и руке лежал, вплотную поджавшись под деревом; командир штурмовой подгруппы был убит на месте, его лицо было размозжено и размазано по асфальту; ещё одному бойцу одна из пуль пробила артерию на ноге, и он лежал без движения лицом вниз.

Гусь вызвал миномётную поддержку, и они прочёсывали дворы за пятиэтажкой, чтобы исключить дальнейшие сюрпризы, вытащили «трёхсотого» Сына и переместили его в один из подвалов, где был наспех развернут эвакуационный пункт.

В двухэтажке наш головной дозор был зажат в клещи: противник был в подвале и смог через тайный лаз вернуться на второй этаж.

Благо у нас были противотанковые мины, что нашлись неподалёку.

Часть здания мы всё-таки взорвали, несмотря на то, что вынуждены были оставить там несколько тел наших павших товарищей.

Как только противник попытался контратаковать, подошли наши танки, которые стали делать из пятиэтажки сыр, оставляя на бетонном цоколе множество отверстий.

Когда я пришел на пункт сбора раненых, увидел, что рядом с Сыном Торвальда сидит потрёпанный Гусь, весь в штукатурке, с нехарактерными вмятинами на бронежилете, и что-то записывает в блокнот.

На мой вопрос: «Как дела?» он спокойно ответил:

– Сегодня мы потеряли 14 человек.

– Мы их всё равно всех убьём и ограбим на хрен.