Допустим, мы останемся в живых; но будем ли мы жить?

На часах пять утра, на улице уже красивый рассвет, чёрный кот греется на подоконнике. Месяц был весьма тяжёлый, и мне посчастливилось выбраться в единственный выходной.

Но всю эту идиллию нарушил свист снарядов. До того как открыл глаза, решил по звуку определить, входящие это или исходящие. По дребезжанию стекол в деревянной раме быстро стало понятно, что это входящие.

Батарея ВСУ пыталась накрыть телевышку, которая находилась примерно в 800 метрах от моего дома.

Во дворах уже толпились люди, налёты ствольной артиллерии для Донецка стали редкостью в то время, и люди уже отвыкли, просто стояли, разинув рты. Мигом накинув на себя бронежилет, я бегом отправился на базу, которая находилась всего в двух километрах, и успел вовремя. Из ворот уже выезжал наш «Урал».

Рак и Спец затянули меня в кузов, и мы отправились в путь.

Автомат мой, конечно же, впопыхах никто не взял.

– В бою добудешь! – прокричал Рак под громкий гул двигателя нашей уходящей к линии фронта машины и протянул мне пистолет.

– Это чтобы он застрелился, если что? – шутливо спросил Спец.

– Только патрон не досылай без надобности, а то будешь потом с историей, как у меня, – сказал наш командир.

Налёт артиллерии к этому времени стих, в «Урале» было привычное спокойствие, в воздухе витал аромат табачного дыма.

Ехали мы на усиление. Рак и Спец поехали дальше, на основные позиции, меня оставили на терриконе, который до этого утром также обстреляли, только из 120-х минометов, легко ранив одного из наших. За оставшийся день не произошло каких-то эпохальных событий, но зато на следующее утро со стороны противника раздался мощный взрыв, который слышал весь город.

Погода была ясной, на небе ни единого облачка. Спустя минут 40 в воздухе послышался мощный гул.

Он был весьма странным и нетипичным, здесь была бесполётная зона, а авиации в армии ДНР точно не было, флотилия была (из трёх яхт со шлю… со шлюпками в Новоазовске), а авиации нет.

На горизонте со стороны солнца приближалась чёрная точка.

Протёр глаза, достал пистолет.

Нет, мне не кажется – прямо на нас шёл транспортный вертолёт Ми–8 с двумя полосами.

Я отчётливо разглядел красный крест на фюзеляже машины. Дослав всё-таки патрон в патронник и стоя во весь рост, я думал: попробовать почувствовать себя капитаном Джоном Миллером из фильма «Спасение рядового Райана» или не стоит? Конкретно в той финальной сцене, где на арену выезжает «Тигр» и капитан стреляет в него из пистолета.

Если бы я только знал, что вскоре произойдёт, то стрелял бы, не задумываясь. Да хоть камни бы в него кидал, лишь бы приземлить эту металлическую гадину… Но люди не могут видеть будущее.

Вертолёт медленно прошёл в сторону Донецка. Экипаж, видимо, понял свою ошибку и, совершив резкий маневр, поменял курс, быстро удалившись в горизонт.

Рокот стих, и всё вернулось на свои места, как будто бы ничего и не было.

Вспомнив о том, что на терриконе есть расчёт ПЗРК, я решил их навестить.

Оказывается, на прошлой неделе к ним приезжала проверка из штаба.

Которую не устроило качество ПЗРК – они были обшарпанные и потрёпанные – жизнью.

Получив указание немедленно покрасить свои «Иглы», расчёт принялся стараться, да так упорно, что закрасил датчики наведения на цель. И поэтому они не могли навестись на вертолёт.

Сказав на прощанье своим коллегам, что они дебилы и что теперь их заставят перекрасить террикон в хохлому, я пошёл к себе.

Вечером, после нескольких часов напряжённого изучения линии обороны противника через тяжёлый бинокль, я наконец решил сделать передышку. Горло пересохло, и я отправился к соседям за кипятком, мечтая о долгожданной кружке горячего чая.

Возвращаясь к своему скромному наблюдательному пункту и предвкушая тепло напитка, я был абсолютно не готов к тому, что произошло дальше. Едва я начал поворачивать за угол, где располагался вход, как всё вокруг словно замедлилось. По проходу с грохотом и треском полетели мой спальный мешок, провиант и рюкзак, смешавшись с обломками двери, которая разлетелась вдребезги. Меня ударило взрывной волной и отбросило к брустверу.

– Попил, блин, вашу мать, чая! – выругался я, ещё не веря в произошедшее.

Оказалось, что в мой наблюдательный пункт угодил ПТУР. Остаток маршевого двигателя я обнаружил прямо на своей раздробленной кровати. Весь оставшийся вечер я с досадой и злостью вытаскивал из него медную проволоку, решив, что хотя бы на установку мин она теперь точно сгодится. К концу недели меня забрали с террикона, и мы вновь вернулись на прежние позиции. Осколками враг снёс нам несколько камер, поэтому мы не отвечали уже сутки. Противник явно провоцировал нас на ответные действия, даже как-то вывел танк на прямую наводку. Танк с высоты сделал несколько выстрелов и откатился. Мы молчали.

Рак сделал ВСЕГО ОДИН ВЫСТРЕЛ, один маленький выстрел из пулемёта, даже не очередь. И противник вновь безнаказанно принялся расстреливать нас.

Нас крыли так, что даже невозможно было выйти и доложить кому-то по телефону о происходящем. Как только я хотел сделать такую попытку, гранаты из АГС стали падать прямо в окоп, это было хорошо видно по оставшимся камерам, а потом свет снова потух.

Мы зажгли свечи в блиндаже, но прилёт 120-й мины тряханул блиндаж с такой силой, что свечи, стоявшие на столе, просто сдуло.

Я лёг на кровать, накрыл голову шлемом и уснул.

Проснулся уже ближе к ночи.

Вокруг было значительно тише, чем днём, а свечи всё-таки вернулись на стол.

Рак сидел печальный, подбрасывая в буржуйку дрова.

На улице уже стемнело.

По нам работал только один ДШК противника, словно выманивая нас.

Относительную тишину в блиндаже прервал голос с соседнего поста:

– У нас Спец трёхсотый!

Рак вскочил со стула, схватил аптечку, отдав мне приказ о срочном докладе, и пошёл оказывать первую помощь.

По телефону я дозвонился до командира взвода. Доложил, что у нас раненый.

В видеокамеру я увидел, как парни на носилках выносят Спеца, который не шевелился. Противник, судя по тому, что он повёл более интенсивную стрельбу, скорее всего, перехватил сообщение о раненом по нашей рации и понял, что они попали. Я вскинул пулемёт Калашникова и тут же получил порцию пуль в стоящий рядом со мной бетонный блок.

По нам теперь работали минимум три ДШК, ещё несколько пулемётов, гранатомёт, возможно, их поддерживала еще и пара снайперов. Принял трудное решение не открывать огонь, так как по моим вспышкам в ночи противник бы навёлся более точно, а прямо за мной в том же направлении была посадка, в которой сейчас выносили Спеца. Был большой шанс, что пули могут задеть кого-то из них.

Ещё никогда в жизни я не чувствовал себя таким жалким и беспомощным.

Задвинул пулемёт обратно и стал ждать остальных.

Вернулся Рак, его форма была вся в крови.

– Куда его ранило? – спросил я, хотя по общему виду командира было понятно: Спец не выживет. Сознание упорно не хотело это принимать, но все внутренние чувства говорили об этом.

– В голову.

Запах горящих дров дополнился ароматом табачного дыма и крови.

Через минут 20 на мой телефон позвонил дежурный.

– Разведка? Короче, ваш трёхсотый – двести. Из больницы сообщили.

Сухо ответил, что принял.

Сообщил остальным.

Пошёл на соседний пост забирать СВД Спеца, нашел её в углу всю в грязи. Обнаружил, что на ней нет части мушки, её смяло, а также повредило прицел. Патрон был в патроннике, а винтовка снята с предохранителя. Спец, судя по всему, хотел в ночи поразить расчёт ДШК и проиграл эту битву: массивная пуля попала прямо перед ним, отколов кусок бетона, который с огромной кинетической силой, зацепив винтовку, попал Спецу прямо в голову, пробив череп. Покойся с миром, братец.

Ночью спал плохо.

Думал над этой ситуацией, всё ли я верно сделал, а что бы могло быть.

Почему именно он?

Утро было тихое. Решил ещё раз сходить на то место, где погиб мой друг. На месте присутствовал кот Василий, который доедал с земли куски мозга Спеца…

От дикого бессилия я швырнул в него первым, что попалось под руку, но промазал.

Стоял пару минут и смотрел, как холодная земля хорошо пропиталась багровой кровью. Мысленно попрощавшись, пошёл забирать вещи.

Впереди была самая ненавистная и неотъемлемая часть моей работы – похороны.

После похорон я дал себе обещание больше никогда в этой жизни на войне не заводить друзей. С той позиции, где погиб Спец, нас сняли через несколько недель: в штабе вдруг вспомнили, что мы – подразделение разведки, и передали наш опорник стрелковому батальону.

К власти пришёл Зеленский, начались знаменитые «сто дней тишины». Политологи и военные эксперты принялись рассказывать о скором завершении конфликта, начиналась выдача российских паспортов гражданам ДНР. В тот момент казалось, что война действительно заканчивается.

Как-то мы вместе с Раком вышли на патрулирование перед базой. У остановки стояла молодая девушка с ребёнком лет семи. Ребёнок, как только увидел нас, начал биться в истерике и рыдать. Мы опешили. В этот день я узнал, что такое хоплофобия[18].

Это был ребёнок, который уже родился и всё детство рос под прилёты артиллерии и постоянную войну. Росло целое поколение, которое не знало мирного неба.

Я вернулся на базу, написал рапорт, оставил его на столе у командира, сел в автобус и поехал обратно в Россию, пообещав себе больше никогда в жизни не брать в руки оружие и не возвращаться на войну.

Конец первой части