Наутро после рождения дочери я держалась за пальчик на ее ноге и как можно тише хватала ртом воздух. Это столь же важная деталь, как и форма для льда в день смерти ее отца, ведь на протяжении многих дней после появления малышки на свет (воды отошли почти на четыре недели раньше срока, когда мы отмечали день рождения Би в мишленовском ресторане, куда нам теперь путь заказан) я ужасно боялась собственного ребенка. Она была такой крошечной. Существовал миллион способов ей навредить. Я смачивала младенческие кудри собственными слезами. У малышки глаза отца, и, когда она впервые посмотрела на меня, мне показалось, что дочь безмолвно меня укоряет. Возьми себя в руки, Ма, вместе справимся.

Для Квинн (так зовут малышку) я – утешительный голос и губы, что прикасаются к ее виску. Я – сердцебиение, пара больших, неизменно влажных глаз и большой колтун на голове. А еще я – весь ее мир. Большая ответственность. Но я буду смаковать это, пока дочь не вырастет, а я не превращусь из центра ее галактики в просто мать. Ее среднее имя – Аданн, что на игбо означает «дочь своей матери». Она – это мы с ней. Я баюкаю дитя на коленях, упершись ногами в пуф, который Генриетта распорядилась принести в номер 111, когда я сообщила о грядущем возвращении с маленькой попутчицей. Я упиваюсь видом крошечной ямочки на подбородке, которая досталась малышке от Квентина, и тут в дверь просовывается голова Нейта.

– Уснула? – Брат заходит в комнату, запускает руку мне в волосы.

– Сопротивляется.

– Луиза приехала только что. Пусть немного побудут с Би вдвоем, а потом выдвигаемся.

Одно из лучших и самых удивительных событий последних нескольких месяцев – возможность наблюдать, как моя лучшая подруга и моя новая подруга сначала проникаются взаимной симпатией, а потом оказывается, что это любовь. Однажды пришлось успокаивать Би после панической атаки, которую она испытала, осознав, что причиной их долгих ночных разговоров с Луизой была вовсе не необходимость заботиться обо мне – им остро не хватало друг друга. Любовь помогает проявиться – уж я-то знаю, – и любовь к Би смягчила острые углы Луизы.

– Кто бы мог подумать, – сказала Би за месяц до рождения Квинн, когда практически поселилась у меня, а вместе с ней там практически поселилась и Луиза, – что можно найти настоящую любовь, просто прекратив встречаться с мужиками?

– Так, – возвращает меня в настоящее Нейт, – давай сюда Мышку. – Это его сокращение от «Малышка». Всякий раз, когда он это произносит, мое сердце совершает в груди кульбит. Пятимесячная племянница уютно устраивается у моего брата на плече. Он целует ее в щечку, и я таю внутри. И дивлюсь тому, как они привязались друг к другу.

Проводить Квентина в последний путь именно здесь показалось мне правильным, уместным. На этом острове мы были безумно счастливы. Здесь я приняла важнейшие решения в жизни. У Кью с этим островом не связано ни одного дурного воспоминания. Гуляя по местным пляжам и разглядывая небо оттенка моря, он испытывал только любовь. Ту разновидность непробиваемой радости, что делала нас неуязвимыми – пусть и недолго. Он не должен чахнуть в белой керамической урне на каминной полке из песчаника. Не должен терпеть на себе печальные взгляды, которые с неловкостью отводят немного погодя. Кью заслуживает лететь по морскому ветру, дрифтовать в океанах, рассеиваться по песку. Заслуживает свободы, которую вкусил и за которую боролся, пока был жив. Я все продумала и раздробила дорогу на сносные отрезки – Квинн слишком мала для перелетов, – и мы (Нейт и Би были со мной) отправились длинным путем: из Лондона в Ливерпуль, из Ливерпуля в Хейшем, а оттуда – четырехчасовым паромом до острова Мэн. Глория и Алекс с детьми прилетели днем позже. Еще через день прибыл Джексон. Когда прилетел Дрю, мы с ним, Джеком, Нейтом и Би отправились в «Порт Джек Чиппи». С Квинн в рюкзачке на груди Дрю выглядел умопомрачительно мило. Мы ели и разговаривали о Кью. Я извинилась перед Квинн за то, что отца она узнает только по чужим рассказам и фотографиям, сделанным им самим и другими людьми. Я тыкалась носом ей в щечки. Я отправила Аспен письмо с вопросом, не хочет ли она вопреки всему приехать сюда в назначенную дату. Реакции не последовало, но через несколько дней прибыла посылка в дорогой подарочной обертке. Внутри обнаружилась погремушка с гравировкой, в краже которой меня обвиняли. Приехать Аспен отказалась, но летящим почерком написала, что будет рада возможности познакомиться с внучкой, когда я вернусь в Лондон. Она решила не рассеивать свою половину Кью. Он будет рядом с ней всегда.

Мы все вместе идем по пляжу. Солнечные лучи протыкают облака. Все, что мне хотелось бы сказать Кью, уже сказано тысячи раз, поэтому я зачитываю цитату, которую должна была зачитать на его похоронах, но вместо этого расплакалась. Цитата принадлежит Вашингтону Ирвингу.

«Слезы священны. Они – признак не слабости, а силы. Они красноречивее тысячи языков. Они – посланники необъятного горя, глубокого раскаяния и невыразимой любви».

Я предаю Квентина ветру, а затем увожу нашу дочь домой.