Однажды мы расстались. Мы с Квентином. Я никому об этом не рассказывала. Это случилось внезапно, через пару месяцев после начала наших отношений, и застало меня врасплох – прямо как по учебнику. Еще вчера мы обсуждали совместное будущее, а сегодня он сообщает, что больше не может со мной встречаться.

Из фазы «шок» к фазе «убита горем» я перешла в рекордно короткий срок – расклеилась прямо посреди своей комнаты, сбросив чувство собственного достоинства, как футболку – всего-то несколько часов назад. Я рыдала. В голос. Вопрошала «почему?», а Кью просто стоял с равнодушным видом и в конце концов хмуро сообщил мне неудовлетворительное: «Я совершил ошибку». И ушел, прежде чем я сумела взять себя в руки и потребовать от него более вразумительного ответа.

Всем известно, что, когда вас бросает ваша первая любовь – первая настоящая любовь, – вам положено рассыпаться на кусочки. Как прирожденный достигатор, в искусстве Личной Трагедии я преуспела – и поглядите на меня сейчас. Столько лет прошло, а я по-прежнему чемпионка в этом деле. Никто не предается отчаянию с такой неистовостью. Отпрашиваясь с каждой лекции, я сидела в туалете по десять минут и зажимала рот кулаком, чтобы никто не слышал, как я плачу. Я не отвечала на звонки Ма. Позорила саму себя – женщину и феминистку. Когда меня одолели три инфекции сразу и Ма едва не примчалась ко мне в кампус, я сочла это карой за то, что пролила столько слез по какому-то парню.

Все началось со старого доброго гриппа, который быстро перерос в бронхит, но, поскольку страданий на мою долю выпало явно недостаточно, в довершение всего у меня развилась бактериальная ангина. Я лежала в постели с температурой тридцать восемь, выкашливая сгустки вязкой желто-зеленой слизи и трясясь от озноба. Пропускала и лекции, и семинары. В конце концов пришлось отправить мою подругу Мари в аптеку за антибиотиками, на которые я возлагала большие надежды и молилась, чтобы таблетки принесли хоть какое-то облегчение. Ждать было тяжко, и я уснула в луже собственного пота, а проснувшись несколько часов спустя, обнаружила, что у моей постели сидит Квентин с пакетом лекарств в руках. Он окунул тряпочку в миску с водой, и, пока я силилась понять, дошло ли уже до галлюцинаций или он все же реален, Кью положил тряпочку мне на лоб и поднес к моим губам стакан с водой.

Мы долго молчали, но в конце концов я не выдержала – даже несмотря на свое ослабленное состояние.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипела я со всей яростью, на какую способна женщина, переживающая предательство и три болезни сразу.

– Я… Я совершил ошибку, – насупившись, ответил Кью.

– Да, это я уже слышала.

– Нет, я… Ошибкой было уйти. Я не знаю, зачем я… Прости.

– Мне слишком плохо, чтобы слушать извинения. С чего ты взял, что я хочу тебя видеть?

– Ни с чего. – Выглядел Квентин так же паршиво, как я себя чувствовала. – Хочешь, уйду?

Я соврала ему – сказала, что хочу, и, утомившись от этого разговора, почти немедленно заснула. А когда проснулась, он снова был рядом.

– Я тебе суп принес, – сообщил Кью.

Так и повелось. Кью дежурил у моей постели, сидя на полу. Заставлял пить антибиотики. Сделал мне рисовый пудинг и, когда я не смогла его проглотить, купил еще супа и накормил меня им с ложечки. Квентин под диктовку набирал сообщения моим родителям, одалживал у друзей конспекты лекций и старательно переписывал, чтобы я могла воспользоваться ими после выздоровления.

Через десять дней симптомы пошли на спад, и я, усевшись в кровати, взялась за чтение «Дневника незначительного лица» Гроссмитов, потому что угроза остаться с «хвостами» была весьма реальна. Близились сроки сдачи эссе, и, поскольку задания мы получили еще в начале семестра, приемлемым основанием для поздней сдачи могла стать разве что Эбола. Одолев три страницы, я поняла, что шансы вовремя дочитать книгу и написать аргументированный, вдумчивый отзыв близятся к нулю. Я забила панику; вернувшийся с обеда Кью обнаружил меня в позе эмбриона, я что-то невнятно бормотала о двух с половиной тысячах слов, которые надо сдать через семьдесят два часа.

– Ева. – Он принес суп. – Что случилось?

– Я должна была окончить универ с отличием, – проговорила я.

– Ага… – Кью осторожно приблизился, не до конца понимая, к чему все идет.

– А потом этот грипп… ангина… мокрота…

– Ты решила, что не окончишь универ с отличием… – Квентин поставил суп на письменный стол, – …потому что заболела. На первом курсе. Когда достаточно просто получить «зачет»? – Ему было не понять ледяной ужас, охватывающий при мысли, что ты не лучшая, поскольку необходимость стать таковой тебе вбили в голову родители-африканцы. Кью начал разматывать шарф и лишь тогда заметил, в какой я панике. – Ох, блин. Эй. – Он сел рядом со мной и притянул мое по-прежнему безвольное тело к себе. – Еще не все потеряно.

Я всхлипнула ему в свитер.

– На-ка, держи, – сказал он через некоторое время. И протянул мне бумажный платочек. – Высморкайся.

Я послушалась и, пока Кью ходил выбрасывать мои сопли, взяла себя в руки.

– Мне нужно эссе сдать через три дня.

– Ага. Джордж Гроссмит, да?

– Откуда ты знаешь?

Он покопался в рюкзаке, извлек из него томик и вручил мне.

– Я, конечно, не филолог, – сказал Кью, – но с помощью одного второкурсника и конспектов твоих приятелей сделал тут некоторые пометки и кое-что выделил. – Он протянул мне тонкую папку с исписанными листами. – Это должно помочь тебе начать. Надеюсь. Твой препод не разрешил сдвинуть срок сдачи. Я пытался его уговорить.

И да, зря я позволила Квентину так легко отделаться; нужно было или вообще его отвергнуть, или, на худой конец, настоять, чтобы он перечислил список причин, почему вдруг передумал. Но я была благодарна, что Кью вернулся и, выступив в роли сиделки, продемонстрировал и раскаяние, и любовь. Меня поразило, как он играючи нашел обратный путь к моему сердцу, по сути, написав за меня эссе. Я испытывала облегчение, просыпаясь и видя, что он все еще тут, опасливо поглядывает на меня из-под своей челки, словно я могу исчезнуть или передумать и выставить его из своей комнаты и жизни. До чего жалко я себя повела. Глория меня бы за такое распяла. Поэтому я ничего никому не сказала. Я прижала к себе записи Кью и ощутила, как мои чувства к нему вырываются из-под контроля, и, подобно дикой лошади, что дождалась нужного момента и перескочила через забор, эти эмоции, оказавшись на воле, растоптали меня всмятку.

Я так и не забыла день, когда Кью бросил меня, и последовавшие за ним недели отчаяния, но прикусила язык и не стала расспрашивать, почему он так поступил и чем был занят, пока я рыдала в голос и переживала, что от горя у меня откроется язва желудка. Мне хотелось получить ответы, но я не могла подступиться к Квентину с вопросами, ведь это подразумевало риск вновь его потерять – и я была уверена, что во второй раз такого не вынесу. Я ждала, когда он сам поднимет тему, но Кью этого так и не сделал. Только завел привычку смотреть на меня как на птичку, которая вспорхнет и улетит прочь, если совершить какое-то резкое движение. По ночам он обнимал меня так, будто я вот-вот испарюсь.

Сейчас, поскольку ответов у меня так и нет, поскольку Кью исчез из моей жизни столь же непринужденно, как и тогда – разве что в этот раз точно навсегда, я цепляюсь за подобные воспоминания, раздуваю их до знаков-которых-я-не-замечала и того-о-чем-следовало-догадаться. Мне недоступна такая роскошь, как возможность спросить напрямую и получить утешительный ответ, поэтому из парня, который в двадцать лет не совладал с чувствами, муж превращается в человека, который уже тогда планировал, как вонзит мачете мне в сердце и бросит истекать кровью.

Адвокат Аспен по ее просьбе оставляет мне голосовое с требованием ответить на письмо о моем местопребывании. Это самое письмо, все еще не распечатанное, лежит на прикроватной тумбочке, где обнаружилось через три дня после моего возвращения с острова Мэн. Как настоящий мастер в искусстве избегания, я виртуозно игнорировала его существование. Голос барристера Генри Хантингтона проникает мне в мозг. Факты таковы: Аспен, то ли принеся человеческую жертву, то ли совершив ритуал вуду, то ли – что вероятнее всего – щедро заплатив частным сыщикам, узнала, что я сбежала на остров Мэн. После чего она отправила несколько сообщений (в человеческой, демонической или письменной форме, Генри уточнить затрудняется – а жаль, поскольку я убеждена: ему заплатили баснословную сумму, чтобы как следует меня припугнуть) в отель «Сефтон», куда те дошли вскоре после моего отбытия. По причине временной невозможности связаться со мной они «запрашивают» встречу, но организовать ее не получится, покуда мое местонахождение не будет подтверждено. Аспен желает «обсудить» возврат некоего имущества, которое, по ее мнению, я от нее скрываю. Генри вежлив в той же манере, что и лев, который осторожно трогает лапой свою жертву, прежде чем перекусить ее пополам. Сначала я открываю и читаю письмо, суть которого в том, что Аспен на время переключила внимание со своего нерожденного внука на какое-то материальное имущество. Я засовываю письмо в ящик с трусами под ворох стрингов, которые больше никогда не побывают на моих ягодицах. Задвигаю ящик, и тут звонит Нейт.

– Готова? – спрашивает он, и я слышу гомон «Своего круга» на заднем плане, почти улавливаю запах восковых свечей ручной работы, которые жгут в офисе вопреки всем нормам безопасности.

– Готова к чему?

– У тебя ведь сегодня групповая терапия? Ты как туда добираться планируешь?

Я не сразу понимаю, о чем речь, потому что мой деятельный мозг уже упаковал и убрал с видного места все мысли о групповых встречах. После той первой сессии я коротко и не вдаваясь в подробности отчиталась родным, как все прошло, и позволила им уверовать, что сделала первый шаг на пути к исцелению. Я не рассказала, что сбежала и что, выйдя оттуда, целый час гуляла по округе, пока не отступила паническая атака. Все уверены: сегодня я опять поеду в Хэммерсмит, но, думая об этом, я испытываю желание окунуть голову в чан с ледяной водой.

– А-а, – отвечаю я Нейту. – Кстати об этом. Я не поеду.

– Тебя тошнит, что ли?

– Неа.

– Так почему тогда ты не поедешь?

– Это просто не мое, Нейт.

– Просто не твое? Ты шутишь, что ли?

– Я пыталась, ясно тебе?

– Хрена с два ты пыталась.

В разговорах со мной Нейт никогда не бросал трубку. Но все когда-нибудь случается впервые, и это «впервые» чаще всего ужасно.

У каждого свой способ выражать негодование. Би исполнена ласковой жалости. Она звонит вскоре после Нейта – ей явно доложили о моем упрямстве. Она присыпает нашу короткую беседу фразочками «но, детка…» и «ты уверена?». Би не повышает голос, но тот проникнут печалью. Ма, надзирающая за экзаменом у студентов-медиков, выходит из аудитории, чтобы уточнить, все ли верно поняла. «M naike gwu ru»[79], – вздыхает она в телефон. Ма и правда устала. От меня. От моей несговорчивости. Папа спрашивает: «Почему?» – и молча принимает мой ответ. Он знает свою дочь. «Ты уже все решила», – говорит он, а потом его вызывают по пейджеру. Глория предпочитает очную выволочку. Когда она, топая, заходит ко мне в комнату, я вдруг понимаю, как сильно соскучилась. Хотя я всей своей сущностью отдаюсь вдовству, в моей душе по-прежнему отведен уголочек для сестры. На Гло костюм – пиджак и юбка-карандаш, на лице – гримаса презрения, но мне хочется обнять ее, аж руки покалывает – я прижимаю их к бокам.

– Элли и Бен в машине, – заявляет сестра вместо приветствия. – Я ненадолго.

– Можно мне их увидеть?

Глория выдергивает серьги из ушей, вытаскивает шпильки из волос.

– Нет, нельзя. Ты совсем сдурела, что ли?

Я встаю и делаю шаг к ней навстречу.

– Гло, я знаю, ты злишься, но…

– Не надо. – Она отступает. – Ты не увидишь моих детей, пока не приведешь себя в порядок и не начнешь посещать группу поддержки. Сегодня не пошла? Ладно. У них встречи каждую неделю, так? Пойдешь на следующую.

Речь о детях, чьи малюсенькие головки я держала, чьи подгузники меняла, пока Глория пыталась улучить часок сна. Это дети, которым я читала сказки, которых отвозила в школу, любила яростной, но слегка отстраненной любовью, какой тети любят племянников. А еще это дети, общением с которыми я пренебрегала, которых пугала и о которых позабыла с тех пор, как смерть Квентина стала центром моей жизни. Скорбь плохо влияет на память, но у Глории с этим проблем нет, и она в первую очередь мать, а уже во вторую – все остальное.

– Я скучаю по ним, – уныло говорю я.

И замечаю трещину в броне Гло, которую она немедленно чинит.

– Ты не имеешь права по ним скучать. Ты имеешь право пойти в группу поддержки и поправиться.

Сестра уходит, а я еще долго смотрю на черную отметину на полу, которую оставил ее каблук.

Жизнь без родных. Разве не об этом я думала, поедая суп, сваренный Генриеттой, и присматривая съемные коттеджи на острове Мэн? Я знала: трещины, образовавшиеся, когда я наступила в лужу крови Кью, будут только шириться, превратятся в зияющие пропасти, и я не смогу ни засыпать их, ни перекинуть через них мост. Я вернулась домой отчасти потому, что понимала: я слишком слаба и труслива, чтобы вступать в материнство в одиночку, а Аспен, жаждущая мести, слишком настырна; однажды заслоны, воздвигнутые моими близкими, падут, и мне придется разбираться с ней самой. И все же с момента возвращения я только и делаю, что отвергаю любовь родных и отмахиваюсь от помощи, которую они мне оказывают, не жалея себя. Я достаю снимок со ступней из нового тайника, разглаживаю уголки и закрываю глаза, всеми силами стараясь перенестись назад во времени – туда, где я могла спокойно спать, поскольку не сомневалась: я проснусь и увижу мужа, который так меня любит, что способен превращать моменты обыденности в нечто прекрасное.

Когда мы с Кью только переехали в этот дом, у нас с Аспен случился чудовищный конфликт из-за вольтеровского кресла. То кресло было куплено ею в очередном порыве обновить интерьер. Оно не совпало с ее «видением» спальни в коралловых оттенках, и, поскольку богатые женщины, которым нечем заняться, кроме как тратить деньги на бесполезные перепланировки дома, не возвращают помпезную мебель обратно в магазины, Аспен попыталась всучить кресло нам. Кью это проблемой не счел.

– Мы не обязаны им пользоваться, – взывал он ко мне. – Давай просто уберем его с глаз долой, и все.

Меня взбесило вовсе не то, что именно он отклонял все мои предложения завести в этом самом доме что-нибудь, имеющее хоть слабый намек на пестроту, и не то, что кресло оказалось ужасно уродливым. Проблема была в том, что между нами вновь встала Аспен. Как лишняя конечность, которую нужно либо раз и навсегда удалить при помощи длительной и болезненной операции, либо таскать за собой до конца жизни, Аспен пользовалась своей властью, всеми силами стремилась защитить то положение в жизни Кью, которое, по ее мнению, она занимала. Я надеялась, что муж встанет на мою сторону, но он этого не сделал, и, поскольку мне хотелось наорать на него, но доставлять Аспен такую радость я не желала, я наорала на нее. Нога свекрови ни разу не ступала в здание, которое ее сын нарек своим домом. При этом она настаивала, чтобы ее кресло поселилось здесь. Через три дня после ссоры я продала его на «Ибэе» за полторы тысячи фунтов, и свекровь об этом узнала, поскольку у всех ведьм есть летучие обезьяны, которые докладывают им о происходящем. Аспен позвонила мне, и мы еще немного поругались – довольно бестолково, ведь договориться было невозможно. Прежде чем бросить трубку, она понизила голос и сообщила: мне нужно усвоить, что Квентин – часть ее, и это значит, что любой его отпрыск тоже будет частью ее, и все, что произошло до и после того разговора, бледнело в сравнении с ужасом, который я тогда испытала, – пока не обнаружила, что пресловутая часть Аспен покончила с собой, а я беременна, и не осознала, что пророчество свекрови начало сбываться.

Вообще-то так говорить не положено, поскольку дети должны быть воплощением лучших ваших качеств, чистоты и совершенства, но сейчас, спустя сто дней после смерти Кью, при мысли о встрече с существом, которое, возможно, обладает худшими чертами Аспен, мне сложно испытывать не страх, а радость. Я хочу чувствовать себя счастливой, ведь этот человечек – моя единственная терпимая биологическая связь с мужем. В прежней жизни мне была доступна роскошь спорить, стоит ли тратить бешеные деньги на миниатюрные кроссовки «Найки». Теперь же я вынуждена думать о душевных болезнях, о свекрови, чья ненависть ко мне полыхает ярче горючих ископаемых, и о том, гожусь ли я вообще в матери-одиночки. Нет больше места пастельным мечтам о том, как я бережно укачиваю младенца, а Кью смотрит на нас и его глаза излучают любовь; отныне мне предстоит подбирать слова, чтобы объяснить нашему ребенку обстоятельства смерти его или ее отца.

Вот почему так плохо, что Квентина больше нет. Я до сих пор иногда злюсь на него. И если уж я испытываю это чувство, почему тогда моим близким это не позволено? Меня страшно бесит, что муж поставил меня в такое положение, наделил меня ролью Гонца с Дурными Вестями. Я злюсь, поскольку больше не могу выплеснуть на него свою ярость, ведь ненавидя того, кого нет рядом, вы тратите кучу энергии без возможности испытать удовлетворение, созерцая, как ваша ненависть влияет на того самого человека. О покойных не принято говорить плохо. Мне следовало бы канонизировать мужа за все хорошее, что он делал и собой воплощал, но ничто не сбивает шоры с глаз так быстро, как безвременная, тщательно спланированная кончина и сюрприз в виде беременности. Квентин не знал, что станет отцом, и по одной лишь этой причине мне придется жить с фактом, что он бросил свое дитя. И да, самоубийству невозможно дать объяснение; это отвратительное неуправляемое нечто, от которого люди бегут прочь, пока не потеряют почву под ногами и их не затянет в пучину; я все понимаю, однако «онменябросилонменябросилонменябросилкаконмогменябросить» – теперь саундтрек моей жизни, и это он отделяет меня от встречи с племянниками.

– Лежать в постели двадцать три часа в сутки – это не забота о себе, Ма. И если Ева больше не собирается ходить в группу поддержки, то это, пожалуй, лучшая альтернатива. – У Глории напряженный голос, в нем едва ли не проступает мольба. «Не испорть все», – словно говорит она нашей матери, не произнося этих слов вслух.

Остаток разговора ускользает от меня, но на следующее утро Ма ставит витамины для беременных на стопку буклетов о курсах для будущих матерей, которые я старательно игнорирую, и молча вручает мне ноутбук, а чуть позже по «Фейстайму» звонит Глория и передает телефон Элли и Бену. После нашего разговора я запечатлеваю в памяти их изменившиеся мордашки: у Бена выпал зуб, у Элли на голове заплетенные крест-накрест косички.

– Клео без конца мне названивает, – сообщает мне Нейт по телефону пару дней спустя. Мы немного помучились, несколько минут разговаривая о всякой ерунде, пока брат не набрался смелости перейти к сути дела.

– Разве для Клео это не типично?

Молчание.

– После расставания люди обычно перестают звонить друг другу.

– Что за хрень? Вы расстались? Когда? – Я сажусь.

– Пока ты была в отъезде. Даже не думай меня отчитывать, что не рассказал, – у тебя и без того беременных забот хватало. Я просто ждал подходящего момента.

Я перевариваю услышанное.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я у братишки.

– Честно говоря, хотелось бы выйти из дома проветриться.

– От Эверета толку нет?

– Если он еще раз посоветует мне зайти в «Тиндер» и от души потрахаться, ты увидишь мое лицо в шестичасовых новостях. Нет. Я просто хочу прокатиться. Давай со мной.

– А как же работа?

– У меня сегодня выходной. Я за тобой заеду. Можем пообедать где-нибудь.

Нейт не упоминает наш предыдущий разговор о группе поддержки, даже когда я сажусь к нему в машину; он гладит меня по голове – слегка покровительственно и в то же время мило, и это сходит ему с рук, потому что Нейт – мой брат и проявление эмоций – не самая сильная его сторона. Я скидываю его руку, но все же улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за несколько недель. Улыбаюсь, когда он включает музыку Эла Грина. Улыбаюсь, когда брат показывает на пакет жевательных конфет на приборной панели. Улыбаюсь даже тому, как Нейт лавирует в пробках, сотрясая воздух негромкими матерными возгласами и критикуя других водителей на дороге: «Кто выпустил этого дебила на улицы? Друзья, мы все здесь надолго. Не обязательно вести себя как мудаки». Нейт сворачивает в сторону Хэммерсмита и Фулхэма, и моя улыбка увядает, а к тому времени, когда он подъезжает к общественному центру, ее словно и не было вовсе; я пытаюсь открыть дверь, но брат запирает ее одним нажатием кнопки. Как будто я ребенок.

– Не смешно, Джуниор. Выпусти меня.

Воздух в легких превращается в клей. Я делаю еще одну попытку выбраться из машины и бью кулаком в стекло.

– Машину мне не ломай, – говорит Нейт.

– Нейт, открой сраную дверь! Как… как ты мог так поступить?

Я дергаю ручку, зная, что она не поддастся. Я словно перемещаюсь в ту ночь, когда умер Квентин, а потом в тот вечер, когда родные устроили мне «интервенцию» и было чувство, что какие-то призрачные руки выворачивают меня наизнанку. От моего дыхания запотевают окна. Я сижу, вцепившись в ручку двери так, будто тону.

– Ева, перестань. Перестань. – Брат перегибается и хватает меня за руки, и, когда я пытаюсь оттолкнуть его, сдавливает мне запястья, пока я не прекращаю биться. Чуть позже я замечаю, что он держит меня достаточно крепко, чтобы утихомирить, но не оставить при этом синяков. – Дыши. Вот так, ага? Дыши.

– Зачем ты привез меня сюда?

Нейт выпускает одну мою руку, чтобы я смогла утереть лицо.

– Я же тебе сказала, что не хочу больше сюда ходить. Сказала, что найду работу.

– Ага, и твоя прошлая попытка увенчалась большим успехом, да? Я ведь не прошу, – заявляет Нейт. – Давай-ка я включу Глорию и повторю: иди туда и поправься.

– Почему никто из вас не уважает мой выбор? – Я выдергиваю вторую руку из его хватки и бью по приборной панели.

Нейт в ответ ударяет ладонями по рулю, вгоняя меня в шокированное молчание.

– А может, мне надоело, что ты не воспринимаешь это всерьез! Одно дело – хлестать ром, глотать таблетки и хандрить днями напролет, когда это касается только тебя. Но ты ведь матерью скоро станешь! Опомнись уже, е-мое, и желательно поскорее.

– Какое отношение эта идиотская группа поддержки имеет к…

– Ты в курсе, что у чернокожих женщин риск умереть во время беременности и родов в пять раз выше? Знаешь, да? Зачем, по-твоему, я хвостом ходил за Гло, когда она вынашивала Элли и Бена? Ты хоть представляешь, как стресс влияет на беременность? И на твое здоровье в целом?

Он не лжет. Нейт действительно принимал активное участие в обеих беременностях Глории. Возил ее к врачу, когда Алекс был занят. Настаивал на своем присутствии в больнице – пусть и в комнате ожидания, – когда Глория рожала обоих наших племянников. Не спускал с сестры глаз. Приносил ей смузи, то и дело интересовался, что и когда она ела. Мы списывали это на восторг от перспективы стать дядей – и в первый, и во второй раз. И так оно и было. Восторг вперемешку со страхом, а в основе всего – любовь.

– Хочешь, я зайду с тобой и посижу там рядом до конца встречи? Тогда ты пойдешь?

– Джуниор, я и не догадывалась, что ты так…

– Ты просто опустила руки, и мне этого не понять. Страшно за тобой наблюдать. Тебя больше ничто не волнует. Тебе будто просто насрать на все. Мы, конечно, пытаемся решать проблемы за тебя, но у нас не всегда получается. Ты тоже должна приложить усилия. Должна. – Нейт не смотрит на меня – он следит за автобусом, который притормозил впереди, но я вижу, что глаза у брата на мокром месте, и отворачиваюсь, чтобы его не смущать.

– Прости меня, Нейт. – Никчемное, бесполезное извинение, но больше мне сказать нечего.

– Кью бы знал, что делать, – печально говорит Нейт, и мое сердце рвется на части, потому что он тоже страдает, он тоже многое потерял – потерял брата, которого обрел в Квентине, лишился того, к кому привязался, и был вынужден оплакивать его один.

– Не приписывай ему лишнего. Это Квентин виноват, что мы здесь, – напоминаю я Нейту, и, когда он переводит на меня взгляд, я в слезах ему улыбаюсь. – Он всегда был любителем разводить драму.

– Он просто не верил в полумеры. Загорался всем подряд. Мы с Алексом вечно подкалывали его на эту тему, но знаешь что? Это была лучшая его черта.

– Думаешь? Тебе не казалось, что он слишком эмоционален?

Кью был полной противоположностью Нейта. Иногда, в самом начале, я задавалась вопросом, не вызывает ли раздражение у Нейта пылкость Кью, его болтливость.

– Как-то раз, например, я не знал, что придумать на День святого Валентина. Ну, ты же знаешь Клео. И Кью показал мне, как сделать фотоколлаж. А я-то просто хотел сводить ее в «Нобу». Когда я вручил Клео подарок, она потом чуть ли не неделю рыдала. Так ей понравилось.

Я об этом не знала. Я закрываю глаза и представляю, как мой муж и мой брат смеются над жалкими попытками Нейта совершить романтический жест, как Квентин подсказывает, какие из фотографий подчеркнут красоту Клео и выразят основной посыл подарка.

– Я не знала, что он тебе помог.

– Не уверен, нравился ли я ему вообще, – говорит Нейт. – Он, наверное, помогал мне, просто чтобы тебя порадовать.

– Не гони. Конечно, ты ему нравился. Я же только что сказала – я впервые об этом слышу. Прекрати, Нейт. Если не считать Джексона, вы с Алексом стали для Кью братьями, о которых он мог только мечтать. Он был так рад, что вы у него есть.

Это правда. Когда мы сидели в машине у ресторана, где Кью предстояло познакомиться с Нейтом и Глорией, он, нервничая, сжал мою руку, и мне пришлось ущипнуть его, чтобы высвободиться. «А если ты им вообще не понравишься – так что с того? – попыталась пошутить я. – Я все равно буду тебя любить». Квентин повернулся ко мне, белый как полотно. «Не говори так, детка. Ты правда думаешь, что я им не понравлюсь?»

– Мне его не хватает, – говорит Нейт, возвращая меня обратно в машину, припаркованную у еще одного здания, в которое мне совсем не хочется заходить.

– Добро пожаловать в клуб. – Я шлепаю братца по макушке – стандартный ответ на его попытку погладить меня по голове.

– Ты в курсе, что уже немного заметно?

Брат смотрит на мой растущий живот – пока еще маленький, можно спутать с отеком при месячных или следствием обильного ужина. Но он там, у меня под рубашкой, напоминает о себе.

– Ладно, Нейт, – сдаюсь я. – Я пойду.

Я одновременно исполняю и нарушаю обещание, данное Нейту. Я захожу в общественный центр и смотрю на Персиковую комнату, которая ждет меня в дальнем конце коридора. Тридцать шагов – и я окажусь внутри: стаканчик теплого лимонада в руке, эмоциональное нутро вывернуто на погляд незнакомцам, которые уже отбросили скромность и страх чужого осуждения. Я делаю первые пятнадцать шагов, а потом решимость куда-то испаряется. Справа от меня – открытая дверь, взрослые протирают от пыли стулья и садятся за мольберты. Улыбчивый мужчина спрашивает, пришла ли я на урок живописи с натуры, и я, кивнув ему, захожу в класс.