На следующее утро, после скромного завтрака из тоста и чашки кофе, Лайла лежала на траве в садике на заднем дворе. Мэйзи Куинн – хотя и ворчала, что чертовски неудобно валяться на спине, когда тебя всю раздуло от ребенка, – лежала рядом. Небо было голубое, кристально чистое, одинокое облако, похожее на фаэтон, плыло по нему, словно спешило на бега. В кустах шиповника неподалеку жужжала пчела; старые грушевые деревья, весной, когда распускались бутоны, превращавшиеся в кущи цвета топленых сливок, уже начали желтеть, готовясь к осени. Вдалеке можно было различить шум Лондона: ржание и топот лошадей, крики уличных зазывал, ругань. Если как следует прислушаться, можно было уловить и совсем уж далекие звуки, например, как на реке прорезают воздух гудки с баржей.

Сколько же раз они с Мэйзи лежали вот так, когда Мэйзи была еще маленькой девочкой, а Лайла приезжала на летние каникулы. Она тогда переживала, что никто из подруг не приглашает ее погостить в загородном имении. Обидно было, что по осени она не сможет участвовать в их разговорах, посвященных летним приключениям. Часто она задавалась вопросом, почему девочки не принимают ее в свою жизнь: потому что она незаконнорожденная или потому что ее мать индианка, а Лайла – смешанных кровей? Она никогда не рассказывала ни о годах, проведенных в Индии, ни о матери, – просто чтобы не выделяться. Понятное дело, она никогда не говорила на хинди, хотя и знала этот язык. Она прятала эту часть себя, заглушала ее, пыталась быть как все: игривой, пустоголовой и беззаботной. И при этом она понимала, что, как бы ни старалась, она никогда не сможет быть как все. Ее подлинная суть, ее упрямая, целеустремленная натура (не от Найры ли Деви унаследованная?) неизменно выходила наружу.

А Мэйзи… Сколько раз она ощущала благодарность за то, что рядом была эта малышка. Пусть в их доме и стояла замогильная тишина, пусть они с сестрами и смотрели друг на друга недобрыми взглядами, присутствие Мэйзи делало жизнь сносной. Лайле казалось, что Мэйзи и Энни – единственные на всем свете, кто ее любит. Однако, помимо нее, они любили еще и Миру, и Анью… Почему она никогда и ни для кого не была единственным, самым важным человеком?

Лайла смотрела в раннеосеннее небо, преисполняясь глубокой жалостью к себе. Вечно она прозябает на задворках любви.

Если бы кто-то из слуг увидел, как она лежит в траве с Мэйзи, возможно, ей бы грозило остаться и вовсе без прислуги. Накануне вечером Мэйзи выполнила свое обещание отработать проживание – взялась чистить платья Лайлы, а утром Ханна заявила, что редко встречала таких смышленых девушек. Но коль скоро у Мэйзи не было никаких представлений о достоинстве ни в отношении себя, ни в отношении хозяйки (согласно кодексу Уолшема), никто не выказывал ей сочувствия. «Ханна может решить, что чужачка выживает ее», – виновато подумала Лайла. Сколь бы дружескими ни были ее отношения с Ханной, та и подумать не могла плюхнуться рядом с госпожой в траву и меланхолично созерцать проплывающие облака. Сама идея была настолько смехотворна, что Лайла с трудом подавила приступ смеха. Совместное времяпрепровождение в саду выходило за рамки всех приличий.

Посмотрев на Мэйзи, она вздохнула. Наплевать. Наплевать, если все слуги уволятся. По крайней мере, не надо будет заботится о том, чтобы платить жалованье. Большое хозяйство ей тоже не нужно. Они с Мэйзи будут жить в маленьком коттедже, Мэйзи будет заниматься домашними делами, а Лайла разводить…

– Кур, – пробормотала она.

– Баранов, – ответила Мэйзи.

– Разводить баранов? – растерянно спросила Лайла.

– Голова у вас баранья, мисс Лайла, уж простите. Кому взбредет валяться вот так со своей служанкой и болтать о курах?

У Лайлы не было сил возражать.

– Когда мистер Айвор вернется? – в сотый раз спросила Мэйзи.

– Когда ты уже прекратишь канючить? – рыкнула Лайла, не успев совладать с собой.

– Только голову мне не отрывайте, – сказала Мэйзи, по ее меркам, примирительно. – Я с вами не ругалась.

– Он не… – Лайла прикусила губу. – Мне безразлично, что он обо мне думает. Невыносимый, заносчивый тип.

– Вот и ладно.

Лайла скрипнула зубами. Она надеялась, что скоро Айвор придет. Должен же он понимать, что, какими бы ни были его чувства к ней, Мэизи ждет новостей о Суниле. Они обе ждут.

Каковы же были его чувства к Лайле?

Вне всякого сомнения, наутро к нему вернулся разум. Должен был вернуться. В конце концов, он рациональный человек. Глупо винить женщину за то, что мужчины уделяют ей внимание. Она держит салон и уже привыкла к тому, что гости-мужчины иногда переходят черту. Но это никогда не приводило к серьезным последствиям. Джонни, ее лакей, всегда был готов вмешаться при первых признаках опасности, а Уолшем… Уолшем мог избавиться от любого доставляющего ей неприятности гостя одним лишь движением ноздри. Почему Айвор раздул из случившегося такую историю? Она вспомнила окаменевшее лицо Айвора, когда он увидел ее с Джонатаном Марли в доме на Гросвенор-сквер. Уж не приревновал ли он ее к братцу? А потом он застал ее с Генри Олстоном в Воксхолле – и то же лицо. Она была не против, если он немного поревнует. Но винить ее за то, как повел себя Генри Олстон прошлой ночью… или за то, что у Херрингфорда слюни текут, когда он смотрит на нее? Ну нет, это уже слишком! Генри, хоть и поступил крайне глупо, был всего лишь мальчишкой, и она могла с ним справиться. Она и справлялась – своими методами. Молоденьких мальчиков нет нужды унижать. Сегодня утром Генри прислал ей покаянное письмо. Правда, он не только просил прощения, но все равно признавался ей в любви, выражал свое восхищение и изъявлял надежду, что однажды она увидит в нем зрелого, достойного ее мужчину. Лайла вздохнула. То, что мальчик нашел в себе силы извиниться, – уже неплохо. В некотором роде она чувствовала себя учительницей Генри, преподавала ему горькие уроки любви.

Мэйзи завозилась на траве, и Лайла бросила на нее тревожный взгляд. Без Сунила Мэйзи придется остаться тут. Такое развитие событий Лайлу устраивало, проблема лишь в том, что Мэйзи нужно будет растить ребенка. Даже самым титаническим усилием воли Лайла не могла себе представить, как ребенок впишется в перекошенную жизнь дома, где держат салон. И сама она, и, по сути, вся обслуга половину дней в неделю ложились в постель ранним утром. Обычно Лайла спала до полудня, но не сегодня. Сегодня она почти не спала. Когда она вышла в сад, еще и одиннадцати не пробило. Но это сегодня. А так все, даже Уолшем и ее экономка миссис Уильямс, привыкли к такому расписанию и придерживались его. Иначе нельзя. Но когда появится ребенок… И к тому же, подумала Лайла с нехорошим предчувствием, хотя Уолшем с пониманием относился к хромоте Ханны, а толстушку Бетти вообще все находили очаровательной, беременная женщина – беременная проститутка, – и потом, всего через какую-нибудь пару недель, ее ребенок?..

Лайла прикрыла глаза рукой.

– Вы не думайте, я вам в тягость быть не собираюсь.

Черт возьми, теперь все подряд читают ее мысли. Лайла с досадой прищелкнула языком.

– Не говори глупостей. Как будто я собираюсь выкинуть тебя на улицу!

– Нет, конечно, никуда вы меня не выкинете. Мне с малышом тут самое место, но вдруг он или она заползет в зал, где ваши гости веселятся? Или… или кто-то скажет, что у вас в доме служит шлюха? Или малыш будет будить вас, как только вы заснете? Или ваши почтенные гости услышат, как он плачет?

Лайла пробормотала вполголоса ругательство.

– Ты останешься здесь, и точка. Если ты думаешь, что я позволю тебе снова сбежать…

Она посмотрела в бездонное небо. Сердце колотилось так, как будто она бежала милю за милей, а потом резко остановилась на краю бездны. Именно так она и чувствовала себя в это утро – на краю бездны.

– Куда же ты тогда делась, Мэйзи? Почему ты не осталась в доме? – спросила Лайла. – Я разыскивала тебя годами – годами! Но не знала, где тебя искать.

Ответа долго не было. Лайла уже отчаялась услышать хоть что-нибудь, когда Мэйзи заговорила:

– Я не могла остаться, мисс Лайла. Вы были для меня как старшая сестра, это верно, но…

В горле у Лайлы набух ком.

– Но вы же помните, вас наказывали за то, что вы обо мне заботились.

Лайла нахмурилась.

– Если вы угощали меня чем-то вкусным – пирогом или еще чем-нибудь, или вас ловили, когда вы со мной играли, или, не дай бог, видели, как мы вместе по деревьям лазали, – вас наказывали. Запирали в портретной совсем без света, ни свечки не давали, ни огонька, просто чтобы наказать. Когда мама была жива, она могла за мной присмотреть – и за вами тоже. Но когда ее не стало…

Лайла мотнула головой. Комок в горле давил еще сильнее.

– Мэйзи, я не такая трусливая мышка, чтобы бояться темных комнат или наказаний, что придумывали Сара или Джонатан. Я была достаточно взрослой, чтобы снести это. А тебе было… всего семь.

– У мамы была подруга, она у реки жила. Прю Тимминс ее звали. Она была шлюха. Я пошла к ней. С ней и жила. Выучилась ее… ремеслу.

Грудь Лайлы свело от боли.

– Тебе было всего семь, – с трудом выговорила она.

– Ох, я же… я же не тогда начала. Только в тринадцать-четырнадцать.

Лайла отчаянно потерла глаза.

– Я могла бы помочь тебе. Могла бы. Я не знала, где тебя искать. В тринадцать-четырнадцать, Мэйзи!

– Вы сами были еще девочкой. Я думала, вы поженитесь с кем-нибудь. А мое имя было запятнано. Я не могла вас позорить. Дочь воровки.

– Энни не была воровкой.

– Знаю.

Лайлу душили слова о том, что она видела, как повесили Энни. Но произносить их было нельзя. Это была ее тайна и больше ничья. Что она выгадает, рассказав о присутствии на казни? Может, какую-нибудь толику облегчения. Но Мэйзи не выгадает ничего. Сколько лет девочка нуждалась в ней, а она ее подвела – недостаточно старательно искала.

– Знаешь, я так и не выяснила, что случилось со шкатулкой. Я все думаю, что это Сара подложила ее твоей матери.

Мэйзи покачала головой.

– Ой, она была гадкой женщиной. Но пока моя мама была в доме, миссис Марли не приходилось возиться с вами и вашими сестренками. Сомневаюсь, чтобы миссис Марли так уж хотела от мамы избавиться. Сама я на слуг думала. Нехороший дом был, и многим слугам не нравилось, что мама меня при себе держит, а им так нельзя с ихними детьми.

Выходит, кто-то из слуг? Подобное объяснение было правдоподобным. Однако… однако казалось предвзятым.

Лайле мучительна была мысль о том, что Мэйзи занялась проституцией, едва перешагнув порог детства. Губы ее сжались.

– Мэйзи, я уже больше четырех лет держу салон. Если бы ты тогда пришла ко мне, тебе бы не надо было… – Она смахнула слезы, ненавидя себя за то, что плачет. Мэйзи страдала больше ее.

– Перестаньте по мне плакать, мисс Лайла, я своей жизнью вполне довольна, – голос Мэйзи дрогнул. – Я только хочу, чтобы Сунил вернулся. Больше никто… – Секунду она колебалась. – Кроме него никто не сможет терпеть мой характер. Думаете, мужики стерпят вопящую баньши вроде меня? Я ж вещами швыряюсь, когда бешусь. Как-то раз стул сломала. Сунил меня совсем выбесил тогда – видом своим невозмутимым, понимаете? Не могла взять в толк, как можно сидеть спокойно, точно цветик полевой, когда у меня пена изо рта идет. Вот я и схватила этот стул – схватила и треснула им со всей силы об стену.

– И что сказал Сунил?

– Сказал, хорошо, что стул колченогий был. А вдруг бы я за хороший схватилась.

Лайла захихикала, Мэйзи тоже. Они разошлись и принялись истерически смеяться, утирая слезы. И тут Лайла услышала далекий звон дверного колокольчика. И Мэйзи услышала.

Не говоря ни слова, они вскочили на ноги и бросились к дому.