Следующий день тянулся бесконечно, а вечером у Лайлы был салон. Пробираясь между гостей в полночный час, Лайла невольно думала, что оказалась в ином измерении. Ее салон выглядел незнакомо, словно она никогда не бывала здесь прежде, разве что в кошмарных снах. Это ощущение не покидало ее уже давно, с того самого дня, когда она сблизилась с Айвором. Однако сегодня, после того как она узнала о беде с Сунилом, салон казался и вовсе чужеземьем, обитатели которого говорили на неизвестном ей языке. Слишком шумные, слишком суетливые и слишком… ничтожные.

Лайла готова была заняться чем угодно, только бы не быть здесь. Однако ее отчаяние было не настолько сильно, чтобы заставить забыть роль хозяйки. Она переходила от стола к столу, от компании к компании, улыбалась, механически говорила что-то.

Леди Кроутер остановила ее, чтобы сообщить: скоро она получит посылку из Африки.

– Я почти не сомневаюсь, что там окажется змея или хамелеон! – Глаза леди Кроутон сверкали; сегодня на ней был лиловый тюрбан с пером. – Мне кажется, мисс Марли, это будет подходящее пополнение для моего зверинца.

– Да, вероятно, – пробормотала Лайла.

Сегодня на ней был турецкий наряд – верхняя юбка из тафты, край нижней юбки отделан серебряной вышивкой, – и почему-то в этом скромном наряде она чувствовала себя чрезмерно наряженной.

Леди Кроутер присмотрелась к ней.

– Вид у вас какой-то хворый, – провозгласила она голосом, который действовал на расшатанные нервы Лайлы, как скрип несмазанного колеса. Она едва удержалась, чтобы не отпрянуть от гостьи. – Вы так беспокойно на двери поглядываете, мисс Марли. Уж не думаете ли сбежать от нас? – Леди Кроутер криво ухмыльнулась собственной шутке.

– О нет! Конечно же нет!

Лайла прикусила губу. Реплика ее прозвучала так, словно она и двух минут не провела в светском обществе: слишком порывисто, слишком громко. Она предложила леди Кроутер стакан пунша собственного приготовления: шампанское, апельсиновый кордиал и имбирный эль на палец. Определенно, не лучший ее пунш, но сил на творчество сегодня не было. В более спокойные времена она делала пунш с бузиной и щепоткой кайенского перца, и он произвел фурор; еще был пунш с кардамоном, яблоком и мускатным орехом. Но сегодня не вечер гурманов.

Покинув леди Кроутер, Лайла столкнулась со своей подругой Эннабел Уэйкфилд. В стройной светловолосой Эннабел, как всегда, читалось тихое достоинство. Она озабоченно посмотрела на Лайлу.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Принести тебе что-нибудь перекусить?

Лайла покачала головой; Эннабел была неизменно добра.

– Нет, все хорошо. Просто устала.

Эннабел сочувственно улыбнулась:

– Ты ведь не собираешься и вправду участвовать в бегах, Лайла? До меня доходили слухи… Думаю, ты не рискнешь делать нечто настолько скандальное.

Лайла вздохнула.

– Разве мы все время от времени не делаем что-то скандальное?

Подруга прикусила губу, и до Лайлы дошло, что она ударила по больному месту: Эннабел была замужем, однако имела любовника.

Она стиснула руку Эннабел и поспешила улыбнуться:

– Я просто устала. Вот и все.

Изо всех сил стараясь не смотреть на проклятую дверь, Лайла ретировалась.

Они с Мэйзи приехали на Брук-стрит ранним утром. У Лайлы был такой вид, словно она не спала месяц – что в некотором роде было правдой, – а Мэйзи и вовсе походила на безжизненную тряпичную куклу: курчавые волосы выглядели тусклыми, лицо опухло, и в нем больше не было ни капли злости. Вместе они представляли прискорбное зрелище – вдобавок ко всему полил дождь, и обе вымокли до нитки. Уолшем чуть не прикончил Лайлу на пороге ее же собственного дома. Вид у дворецкого был такой оскорбленный, что она едва осмелилась посмотреть ему в глаза. Уолшем слишком хорошо знал свое дело, чтобы задавать неприличные вопросы: где хозяйка провела ночь, и не только эту, но целый ряд других, зачем она привела в дом юную особу и как с этой особой себя вести? Но вопросы эти ощутимо висели в воздухе.

Ханна проявила меньше сдержанности. Она смерила Лайлу выразительным взглядом, не сулившим ничего хорошего.

Только толстушка Бетти оказалась на высоте – она подхватила Мэизи, и Лайла наградила ее благодарным взглядом.

– Вы не думайте, мисс Лайла, что я проживание не отработаю, – отчетливо проговорила Мэйзи, когда Бетти повела ее в глубь дома.

Уолшем покачнулся от возмущения. Похоже, Бетти тоже была шокирована, но она лишь ойкнула и покрепче обхватила Мэйзи за плечи. Лайла была рада тому, что Мэйзи не попыталась вырваться.

– А мне кажется, тебе надо просто отдохнуть, Мэйзи, – выдавила из себя Лайла, искренне полагая, что девушка возмутится. И оказалась права.

– Если вы думаете, что я буду на жопе сидеть… – Тревожное покашливание Уолшема взбесило девушку. – Простыть изволили? – рявкнула она на дворецкого.

– Мэйзи, если ты хочешь найти для себя какое-нибудь занятие, Бетти тебе поможет, – пролепетала Лайла. – Но я бы на твоем месте не стала ссориться с Уолшемом. Мы у него и так в черном списке, из которого он нас еще не скоро вычеркнет.

Уолшем не удостоил хозяйку ответом, но брови у него дрогнули.

Теперь надо было разобраться с Ханной. Пятнадцать минут спустя после того, как Мэйзи в сопровождении Бетти отправили куда подальше, Лайла лежала в обжигающе горячей ванне, а Ханна ходила вокруг, собирая ее раскиданную одежду.

– Я тону, Ханна, – горестно сообщила Лайла.

– Ну, коль скоро вы в ванне…

– А ты видела, какое у Уолшема было лицо?

Вконец отчаявшись, Лайла принялась бессмысленно бормотать, плакать и смеяться одновременно. Спроси ее, она бы не сказала отчего список событий, которые могли бы довести до истерики, был изрядным. Какое-то время она не могла выдавить из себя ни пары связных слов, но Ханна терпеливо ждала.

Когда приступ иссяк, служанка сказала:

– Не знаю, чего вы ждали, мисс Лайла. Когда вы объявились, на вас лица вообще не было, и… уж простите меня, мисс Лайла, но что прикажете делать с Мэйзи Куинн?

Лайла вздохнула и пристроила голову на край ванны. Ханна немного порассуждала на тему «опасностей, которые таит в себе ваша порывистость, мисс Лайла». Как она выразилась, «вы, мисс Лайла, похоже, вознамерилась собрать у себя всех сирых и убогих города».

– Не то чтобы я осуждаю мисс, я ведь и сама из таких.

– Ты не сирая и не убогая, – сказала Лайла. – А Мэйзи останется в доме, – воинственно добавила она, чтобы у служанки не было никаких сомнений. – Она могла бы служить горничной. – Вид у Лайлы был такой, словно она сама не слишком верила в сказанное, что не укрылось от Ханны.

– Сдается мне, женщина, которая зарабатывает на жизнь тем, чем зарабатывает Мэйзи Куинн – уж не буду вдаваться в подробности, – так вот, сдается мне, такая женщина не захочет целыми днями стоять на четвереньках, натирая полы в чужом доме.

Лайла сильно подозревала, что и сама Мэйзи выскажется в том же духе. Быть проституткой Мэйзи не хотела, она находила это занятие отвратительным, а иногда и опасным. Она мечтала осесть с Сунилом на маленькой ферме и жить своим трудом. Но чтобы гнуть спину на чужих людей, работать с утра до ночи, имея один свободный вечер в месяц, и то, если повезет, сносить от мужчин-хозяев игривые щипки, ато и похуже, – нет.

Однако… Сунил сидит в Клеркенуэллской тюрьме, и с большой долей вероятности на выходе оттуда его шею обхватит петля. А без помощи Сунила у Мэйзи не было почти никакой возможности стать кем-то еще, кроме как шлюхой.

– Умей она читать или писать, – вздохнула Ханна, – все могло бы выйти иначе.

Остаток дня прошел в лихорадочном ожидании новостей. Вечером принесли записку от Айвора: он сообщал, что делает все возможное. И что вряд ли они смогут увидеться до ночи.

Потом пришло время салона – и ни Айвора Тристрама, ни записки от него. Ночь выдалась не жаркая, гроза развеяла духоту последних недель, но Лайла все равно обмахивалась веером. Как ей пережить эту ночь?

Лорд Херрингфорд встал рядом – слишком близко.

– Так вы на каких лошадях намерены участвовать в Брайтонских бегах, мисс Марли? Хочу для себя все как следует прояснить.

Она взглянула на него с раздражением.

– Лорд Херрингфорд, что бы вы ни надеялись увидеть, я сомневаюсь, что вы найдете это в моем декольте.

Ужаснувшись собственным словам, Лайла прижала сложенный веер к губам и сглотнула. К горлу подступила тошнота.

Херрингфорд окаменел, но быстро пришел в себя.

– Мисс Марли, вы сегодня сами на себя не похожи. Не буду предъявлять вам никаких претензий. Мы же старые друзья, верно? Я к женщинам никогда претензий не предъявляю. Это как мигрень, ничего с ней не поделаешь, – а для нас, старых негодников, вы только желаннее становитесь.

Лайла истерично хихикнула, подумав о том, что лорд Херрингфорд успел за свою жизнь предъявить множеству женщин. И тут же встряхнула головой. О господи, что же она еще вытворит? Скажет: «Вы так любезны, лорд Херрингфорд»? Старые друзья. К каком-то смысле они действительно были старыми друзьями, если можно так выразиться. Грязный старикашка всякий раз раздевал ее глазами, но черту никогда не переходил – ни в чем, кроме похотливых взглядов и слов. Было в Херрингфорде что-то жалкое, и Лайла с трудом сдерживалась, чтобы не стукнуть его веером.

Херрингфорд склонил голову набок. Пугающе пунцовый и потный, он нагнулся ближе к ней так, что поясница скрипнула, и повторил свой вопрос о лошадях. Черт, снова эти Брайтонские бега. Похоже, реплика, мимоходом брошенная пару недель назад, будет преследовать ее вечно.

Лайла заметила, что нетерпеливо пощелкивает языком, и прижала пальцы к губам.

– Похоже, вы все решили, что я приму участие. И сколько бы я ни заявляла, что не собираюсь этого делать, убедить никого не удается.

Херрингфорд подмигнул Лайле. Он явно не держал на нее обиды – хотя бы в этом можно не сомневаться. Оказавшись в опасной близости к ней, он покачнулся.

– А чисто теоретически, чьих лошадей вы бы взяли? – не сдавался старик.

– Но я…

– Давайте на секундочку представим… – Его губы почти касались ее волос.

– Лошадей Кеннета Лодсли, наверное, – вяло ответила Лайла и поймала взгляд Генри Олстона.

Посмотрев на Херрингфорда, он мгновенно оценил ситуацию и подошел к ним.

– Мисс Марли, вы обещали показать мне французский шкафчик, что недавно купили.

Лайла так устала, что сначала не поняла: какой еще французский шкафчик? Однако через несколько мгновений туман рассеялся.

– Ах да, разумеется, мистер Олстон. Французский шкафчик. Ужасно французский шкафчик. Пойдемте же.

В вестибюле Лайла облегченно выдохнула. Даже в лучшие времена Херрингфорд представлял собой нешуточное испытание, а сейчас времена были точно не лучшие. Но сесть в кресло она не успела: Олстон стиснул ее руки.

– Позвольте мне поговорить с вами!

– Мистер Олстон… Генри!

Он это серьезно? Спас ее от Херрингфорда, чтобы самому пойти в наступление?

– Не отвергайте меня, мисс Марли. Если б вы знали, как я страдаю! Каждый день я жду лишь той минуты, когда увижу вас. Каждое утро моя первая мысль – о вас. И последняя – каждый вечер. Я больше ни на чем не могу сосредоточиться. Вы должны знать это. Прошу, не играйте больше со мной!

Он смотрел на нее безумным взглядом – никогда еще она не видела Генри Олстона таким. Пить он толком не умел, но знал, когда остановиться. Однако сегодня его щеки заливал румянец, а зрачки были расширены, как у больного. Сколько же он влил в себя?

Подбородок у Олстона подрагивал. Ему было трудно. Наверняка он весь вечер пил, чтобы набраться храбрости и поговорить с ней. Бедный, бедный мальчик… Она не могла его ненавидеть.

– Пожалуйста, пожалуйста, – взмолился он. – Я не хочу, чтобы вы считали меня ребенком. Я покажу вам…

– Но вы и есть ребенок, Генри! Милый мальчик. Это пройдет, обещаю вам. Это не более чем…

И тут он набросился на нее: схватил за талию и принялся целовать. Словно и вправду хотел доказать, что он не какой-то глупый мальчишка. Лайла изо всех сил пыталась не потерять равновесия. Не хватало еще упасть на спину, чтобы он оказался на ней.

Длилось это недолго – Лайла не успела оттолкнуть юнца, как раздался глухой стук: Генри лежал на полу, прикрывая лицо руками.

– Айвор! – вскрикнула Лайла.

Это он сбил его с ног.

Генри, дрожа, поднялся с пола.

– Мистер Тристрам, если вы желаете вызвать меня на…

– Не глупите, – жестко ответил Айвор. – И убирайтесь отсюда немедленно.

Генри бросил испуганный взгляд на Лайлу. В глазах его стояли слезы, он с усилием моргнул. Лайла попыталась ласково улыбнуться ему. Генри сжал губы и снова повернулся к Айвору.

– Я хочу поговорить с Лайлой… с мисс Марли.

На этот раз рука Айвора стиснула его горло.

– Я сказал: убирайтесь. – Он не кричал. Он рычал. И лицо его… ни разу Лайла не видела у Айвора такого выражения. Уродливая гримаса – гримаса мучительной боли.

– Прекрати, Айвор!

Хотя это было нелегко, ей удалось оторвать руку Айвора от горла Генри. Она повернулась к юноше.

– Генри, прошу, поезжайте домой и постарайтесь выспаться. Завтра вы почувствуете себя лучше. – Ее слова были пронизаны добротой, но она не могла отделаться от мысли, что говорит с Генри как нянька со своим подопечным. – И к тому же, – добавила она, не удержавшись, – попытки добиться внимания женщины силой никогда не приведут вас к успеху. Никогда, запомните.

Вот теперь она и впрямь чувствовала себя нянькой, которая учит ребенка хорошим манерам.

Генри тоже это почувствовал. Страшно покраснев, он забормотал:

– Я… я не добивался силой… я не…

– Да, Генри, добивались, – сказала Лайла как можно мягче.

Что за глупый мальчишка!

Подбородок у Генри дрожал, и Лайла невольно прониклась к нему жалостью. Юноша, казалось, хотел что-то сказать, но вместо этого поправил шейный платок, рассеянно провел трясущейся рукой по волосам и направился к двери. В дверях он остановился и обернулся. Ему хватило достоинства не смотреть на Айвора и не извиняться перед ним. Смотрел он лишь на Лайлу.

– Вся ваша теплота ко мне – выходит, она ничего не значила?

Лайлу захлестнуло чувство вины.

– Генри, разве я относилась к вам теплее, чем к иным моим гостьям?

Она решительно не могла понять, почему женщины, когда она разговаривала с ними интимным тоном, не считали это приглашением. Почему им никогда не приходило в голову, что Лайла без памяти влюблена в них? Но на мужчин достаточно бросить взгляд, чтобы воображение у них закипело.

Генри не ответил. Лайла с досадой отметила, что его глаза были красны и полны слез. Он встряхнул головой, развернулся и вышел.

– Как ты ухитряешься поощрять каждого второго в городе увиваться за тобой?

Потрясенная, она повернулась к Айвору.

– Ты винишь в этом меня?

– Кого же еще мне винить, Лайла? – Лицо его было исполнено мучительной страсти и боли.

Повинуясь инстинкту, Лайла протянула к Айвору руку, но он отмахнулся, словно отгоняя ее.

– Кого же еще мне винить, Лайла? – повторил он.

– Он ребенок, Айвор. Понимаешь – ребенок! Я бы давно избавилась от него, но я не хотела ранить его гордость сильнее, чем требовалось. Ему еще нет двадцати!

Губы Айвора презрительно изогнулись.

– Его гордость! И гордость Херрингфорда? И моего отца? Ты и с ним так обходилась? Ты со всеми так обходишься, верно? Ты со всеми дружишь. Всех привечаешь. У тебя для каждого мужчины найдется улыбка, как бы он на тебя ни накидывался. Ты законная добыча для любого, кто переступит твой порог. Любой может отхватить себе кусок. – Он утер губы трясущейся рукой.

Лайла была потрясена настолько, что ее охватила дрожь. И как всегда, когда по ее телу разливался жар, превращая в пепел разум, она не нашлась что сказать. Она застыла, парализованная несправедливостью.

Губы Айвора скорчились в гримасе.

– Это, наверное, похоже на любовь?

Лайла судорожно вздохнула и затряслась.

– Как ты смеешь?.. Как ты можешь?.. Как ты смеешь меня обвинять? Мужчина – мальчик – пытался силой добиться моей благосклонности, и ты винишь меня! Как это отвратительно предсказуемо, Айвор, и как… как ты меня разочаровал.

Дрожь не проходила. И это, похоже, причинило ему боль.

– Всякий раз, когда я думаю, что постиг тебя, всякий раз, когда я убеждаю себя в том, что ты достойна восхищения…

– Убирайся! – закричала Лайла, указывая трясущейся рукой на дверь. – Просто убирайся вон!

– Я должен рассказать тебе о том, как прошел день… о Суниле. – Он потер лицо рукой. – Но сейчас не могу. Я дам тебе знать обо всем завтра.

– Айвор… – ее голос сорвался. Оцепенев, она смотрела ему в спину.

Он лишь на мгновение остановился в дверях. Но не повернулся. Вышел из вестибюля, и вскоре она услышала голос Уолшема, желающего мистеру Тристраму доброй ночи у парадного входа.